Вечер прошлой недели. Во дворе стоит сильный грохот, вспышки отражаются от домов. Две женщины рядом со мной испуганно оборачиваются и ищут источник звука. 

Я смотрю на свои ботинки и не чувствую ничего. Ничего?

Ни-че-го. Даже желания заткнуть уши.

Все силы остались в 76 метрах от подъезда до лавочки. В двух часах уговоров. В споре с собственным разумом.

Из-за убитого морального и физического состояния я стала еще тяжелее переносить посторонний шум. Пришлось сменить свои любимые наушники, сквозь которые мир пусть и не говорил в полный голос, но все еще отчетливо произносил каждое слово, на обычные затычки-капельки с сомнительным качеством звука. 

А телефон на старый mp3 плеер.

Оказалось, когда собственные мысли набатом бьют по голове, застревают в висках глухой, неразборчивой массой ( и ее больше невозможно ни разделить, ни разбавить), отдаленный, плоский звук с помехами создает  устойчивость. Будто ты падал и не мог достать до дна, потому что шум всегда следовал за тобой, а теперь доносится где-то с поверхности, до которой можно простроить путь, попробовать дотянуться.

Своеобразная симуляция опыта из далекого детства, который, конечно, невозможно повторить, потому что знаешь каким звук может быть вне попыток намотать провод на руку под определенным углом. 

Благословенная ностальгия по времени, где от текущих мыслей была лишь часть на замке. Волк стоял у постели, но едва раскрывал пасть.

Я смотрю на свои ботинки. Женщины возвращаются к беседе. Чувств по-прежнему нет, но кажется мне стоит найти телефон и написать пару коротких сообщений.

В следующий раз я возьму его в руки через неделю. Промучившись полночи от очередного приступа, найду зарядку и не решусь убрать плашку “не беспокоить”. Я не готова слышать чужие голоса, но еще больше не готова услышать свой собственный. 

Я найду телефон и больше не сомкну глаз. Открыв окно, буду слушать гул автомагистрали, чтобы мысленно отсоединить его от другого гула, и думать о том, поможет ли это пространство оставить целыми стекла при ударе взрывной волны (кто-то упомянул мой город). 

Я прочту, как дрон попал в дом, и подумаю, что было бы грустно остаться для своих близких надписью “была в сети 6 марта”, но не смогу заставить себя снять блокировку: сегодня мне ничего не угрожает, просто тревога наконец получила форму, стала опредмеченной.

И от этого по-мазахистски легче. Животный страх где-то там внутри уже наточил свои когти и подготовил огонь погребальных костров, в которых как и все живое, сгораешь дотла. 

Но его час еще не настал. 

Пару лет назад наш преподаватель по социологии рассказывал про домашнее задание, которое он дал студентам непосредственно этого направления: попросил их составить портрет среднестатистического представителя конфессиональных учреждений Москвы.

Девчонки проводили выходные в синагоге, мечетях, лютеранском и католическом соборе, православных храмах и около буддистской ступы. И в конечном итоге были очень удивлены, когда читали полученные описания.

Их представления и ожидания сильно отличались от реальности.

Я поняла, что обязательно попробую это, как только услышала. Но не стала ограничивать себя, и начала с книжного магазина недалеко от университета. А потом с удивлением обнаружила, что средний портрет посетителя этого места напоминает средний портрет собора Петра и Павла. И что я сама вполне подходила под него в тот раз. Будто пространство продиктовало мой внешний вид.

Сегодня (как и весь последний месяц) был тяжёлый день, который стал легче и лучше после встречи с Катей (мы вместе учились на литературных курсах и впервые увиделись вживую). По началу я не думала оставаться в Москве, но благодаря нашему совместному времени мне хватило сил немного пройтись. 

Проходя мимо стадиона в закатный час, я вспомнила про эксперимент, и села напротив Московской соборной мечети, чтобы понаблюдать за прихожанами.

В какой-то момент людей и полиции стало слишком много и мне начало казаться, что мусульмане России живут по какому-то другому календарю и Рамадан наступил уже сегодня. Люди несли пакеты с молоком, мукой, фруктами, орехами и другими продуктами. Обменивались приветствиями на разных языках и в массе походили на вполне привычных мне прихожан православных храмов.

Если вы далеки от любой религии, то я должна сказать, что, например, представители армянской и русской православной церкви - это абсолютно разный портрет.

Серьезно, я поймала себя на ощущении, которое обычно бывает в субботу перед Пасхой. Мужчины вообще выглядели идентично (в синагоге и католическом соборе кстати совсем по-другому) а женщин отличал только головной убор, который также, как и в привычной мне обстановке, будто был выбран случайно. Как и юбка, и кофта и вообще весь наряд: без заморочек с сочетанием цветов, фактур и украшений. 

Не знаю, что конкретно я ожидала увидеть, но это очевидно разошлось с моими представлениями. Я понимаю, что здесь конечно поучаствовала сама Москва и в другой точке России, и уж конечно в другой точке планеты все выглядит иначе. Но от того это наблюдение становится даже более ценным, потому что ты можешь сравнить опыт, который получаешь по-настоящему. 

Наше представление о вещах часто далеко от действительности, даже той, что выстроена собственными глазами. И это незатейливое упражнение каждый раз помогает мне быть внимательнее, вновь осознавать, как мало я знаю о мире, в котором абсолютно все переплетено. Даже в таких мелочах как внешнее проявление. 

И учит находить ответы там, где бы я и не подумала их искать. 

Мне около десяти лет. Я стою напротив компании мальчишек на два-три года старше меня. Один из них берёт в руки тяжёлую палку диаметром почти с моё запястье и с вызовом произносит:

— Отойди.

— Нет.

Я ставлю ноги чуть шире, чуть устойчивее и поднимаю подбородок. Я делаю вид, что мне не страшно.

— Ну, я предупреждал...

Не помню, что он сказал на самом деле. Не помню, успел ли он вообще что-то договорить, прежде чем запустил эту палку в полёт и рассёк мне ноги. Они все смеются. Понимаете, это смешно.

И я улыбаюсь сквозь боль, которую принято описывать как «искры из глаз». Потом говорю что-то невнятное и спокойно ухожу от них, прячусь за вековой ракитой. Смех становится ещё сильнее и оглушительнее. И я наконец позволяю себе заплакать.

Я знаю, что для них я не больше местной юродивой, которая не может произнести ни одного плохого слова, всегда сидит в сторонке и стесняется вставить в разговор даже пару фраз. Не человек, а так, забавный фамильяр. Таких обычно не трогают, пока они сами не напрашиваются.

Я смотрю на свои израненные ноги, боль от которых, подобно зубной, расползается по всему телу, но плачу от унижения. Мне кажется, что я проявила слабость. Что я должна была остаться там и дать им отпор. Моя сегодняшняя версия считает, что мне не стоило вообще когда-либо общаться с этими людьми.

Меня воспитывают две сильные женщины (мама и сестра). И я хочу быть похожей на них. Но я слишком плохо стараюсь.

В пятнадцать лет я — прямое воплощение всех гендерных стереотипов воспитания как для девочек, так и для мальчиков. Мне необходимо быть скромной, сдержанной, мягкой и спокойной, нельзя плакать, потому что это недостойно, нужно защищать слабых и проявлять силу духа, быть смелой и самостоятельной.

Кто-то из одноклассниц на перемене ложится мне на плечо и говорит:

— Жаль, что ты не парень, я бы хотела, чтобы мой парень был таким.

«Жаль, что я не парень, возможно, во мне было бы чуть меньше страха, и я действительно была бы человеком, которым пытаюсь казаться».

К, без двух месяцев, шестнадцати годам я практически полностью подавляю свою ранимую, чувствительную и экспрессивную личность, которая время от времени проявляется в окружении моих кузенов.

В, без двух месяцев, шестнадцать лет со мной случается первый серьёзный приступ, и я не сплю от боли две недели. Весь страх, каждая невыплаканная слеза и каждая, засунутая глубоко в сердце, эмоция накрывает меня с головой. Я становлюсь человеком, совсем непохожим ни на маму, ни на сестру. Я больше не скала, не Робин Гуд и не покорная монахиня в храме.

С того времени я кажусь себе тонким деревцем диаметром чуть меньше запястья, способным надломиться даже от небольшого ветерка.

Я могу расплакаться от чего угодно: красивой музыки или засохшего на столе хлеба. И мне совершенно понятно, что отрицание своей личности — плохое решение, но, к большому сожалению, я всё ещё не могу смириться с тем, кто я есть, и не люблю себя за слабость.

К большому сожалению, в моём списке ненависти находится ровно один человек. И я делаю всё, что могу, чтобы его оттуда достать.

Сегодня день из категории тяжёлой истерики. Лежала на кровати, как всегда, с любимыми наушниками на голове, и, сжавшись от боли, сказала сквозь зубы: «Господи, пусть следующая песня будет чем-то, что мне нужно услышать». Заиграла эта мелодия. Если вы не понимаете слов, то буквально всё, что там звучит:

«Я люблю тебя.
Ты нужна мне.
Это просто обычный день.
Ничего такого, о чём стоит смеяться.
Ничего такого, о чём стоит плакать».

Надо ли говорить, что я заплакала ещё сильнее?

А сейчас сижу в кафе, и девочка-бариста, которая приучила меня пить фисташковый кофе, увидела моё состояние и подарила эклер. Честно говоря, я часто была инициатором подобных вещей, но со мной это случилось впервые. А еще, когда мне плохо, я избегаю мест, где кого-то знаю. Но больше пойти было некуда. Так что сегодня день слёз по самым разнообразным поводам.

И песня, которую возможно вам тоже стоит услышать:

Подружки кор 💅

сообщение Снежи мое любимое, каждый раз поднимает настроение

Привет! Сегодня мне 26. Обычно я начинаю прибавлять себе возраст месяца за три до собственного дня рождения не потому, что хочу привыкнуть, – просто время летит так быстро, и вот моим ровесникам уже столько-то лет. Ну и мне столько же. За компанию. За чувство общности. За математический закон округления в большую сторону.

За эти годы я сколлекционировала множество вещей, с которыми научилась жить, смирилась, пережила и переосмыслила. С которыми радовалась и плакала от счастья. Но чувства отличия, внутреннего разобщения и несоответствия преследуют меня каждый день и выжигают изнутри до сих пор.

Иногда это лишь призрак; мне кажется, что все в порядке, ничего не произошло, и я не уловила в разговоре несколько слов. Я шучу, смеюсь над собой или по-настоящему ничего не замечаю. Но где-то там фоном все равно крутится: "Ну да, ты-то у нас ненормальная, тебе здесь нет места".

Когда-то давно я выучила, что нельзя быть мной, но активно боролась за это право, за то, чтобы близкие люди не просто перестали надо мной смеяться, не просто поняли, но по-настоящему приняли.

Я начала гоняться за принятием как за водой в жаркий день и не заметила, как убедила себя во всем, что мне говорили, как перестала верить в себя и себе. Поэтому, когда кто-то вдруг относится с пониманием, я чувствую себя живой, сшитой, собранной из частей. И благодарна за это безмерно. Собственная целостность — одно из самых удивительных, негромких, но торжественных чувств для того, кто не живёт с ней изо дня в день.

И не буду лгать, я вряд ли перестану жаждать принятия от других так сильно, но пожелаю Ирине в будущем встать в этой очереди первым номером. Быть той, кто может дать его и себе, и другим.

По крайней мере, я этому учусь и благодарю всех вас, кто помогает мне на этом непростом пути, и искренне радуюсь, если свой вы уже прошли или вам никогда не приходилось его проходить.

Надеюсь, свидимся

Я написала этот текст заранее и отправила в отложенные. Так что прошу прощения, если игнорирую вас по личным сообщениям. В последнее время довольно плохо себя чувствую, но это значит, что будет лучше.

Я оборачиваюсь к парню на соседней лавочке, открываю заметки и пишу первую строчку небольшой зарисовки. У нас 20 минут, 2 из которых я уже потратила на то, чтобы отбросить ненужные идеи.

«Смотреть на закат и не думать о смерти». Подросток на соседней скамейке наверняка о ней и не думал, но он сейчас всего лишь образ, который через пару минут, под впечатлением от дневной жары, превратится в эмигранта, тоскующего по родному Самарканду.

Это не его мысль, — моя. Не думать о смерти. Не думать о дедушке, которого я поцеловала на прощание в лоб пару недель назад, но не смогла поехать на похороны; не думать о двух людях в больнице, которые, так же, как и он, высохли за пару месяцев от рака. Не думать о двух опухолях в голове, за которыми мне советовали наблюдать раз в полгода, но я не делала этого уже 7 лет. Думать о чём угодно, о глупых проблемах, раскрутить их до масштаба, где предать себя — больно, но не предавать ещё больнее. Запивать весь этот душевный коктейль транквилизаторами и большим количеством алкоголя, когда обычно пьёшь пару раз в год.

Не думать о смерти, но помнить о ней, чтобы не жалеть о сказанном или сделанном. Чтобы усмирить стыд там, где ему не стоило открывать дверь; чтобы успокоить гнев и не отвечать резко на что-то болезненное. Какая разница, кто и что мне сказал. Этот человек умрёт однажды. И я тоже.

Я поднимаю голову от телефона. Соня поймала волну вдохновения и увлечённо набирает текст. Мне вдруг становится весело от того, что в глазах прохожих мы — та самая молодёжь, которая не может нормально общаться и предпочитает социальные сети социальному контакту.

Из ресторанчика неподалёку тянет специями и жареным мясом. Подросток рядом подтягивает ноги и скрещивает их по-турецки, а я смотрю в экран и вижу в своей голове голубую мозаику в персиковом отливе, душистые лимоны, курагу и то особенное место в сердце человека, отведенное его родине и дому. 

Тот, кого я описываю, давно потерял черты худощавого парня в чёрном и ожил в нескольких строчках: с тоской по прошлому, с незнакомыми мне, но близкими его душе словами и тем же закатом над головой. Я вижу его лучше чем себя. Я чувствую его реальнее, чем что либо за последние месяцы. И это удивительное ощущение.

Время истекло, и спустя минуту мы играем в «камень, ножницы, бумага», чтобы решить, кто из нас будет читать первой, но из раза в раз показываем один и тот же знак.

— Сонь, почему мы с тобой сидим на одном канале матрицы?!
— Так…..первые ножницы!

Три, два, один. Ножницы. Три, два, один, и снова ножницы. 

Мы смеёмся, и Соня понимает, что это бесполезный номер, и мы будем играть до бесконечности. Она читает свой скетч, вдохновлённый журналистикой, окнами-витринами и названием ресторана напротив. Я читаю свой.

Наши планы поехать домой превращаются в планы выпить кофе в десять вечера, повеселить девочку-бариста, поразмышлять о том, что правильно, наверное, говорить «фраппэ», если это французское слово; если не французское, то и не ясно, как правильно. Поделиться своим не очень уверенным но очень искренним опытом творчества, и прогуляться по ещё способным остыть от дневного зноя улицам.

А потом долго не заходить домой и смотреть на кроваво-красную луну с разных концов Москвы. И не думать о смерти. 

Сегодня я больше не буду о ней думать.

Название моего канала (одновременно мой творческий псевдоним) — не случайный набор букв; оно расшифровывается как «forget-me-nots», что в переводе на русский означает «незабудки». Я также наделила его игрой смыслов, где «fm» может быть сокращением от «радиоволны», а «nots» созвучно с «notes» — обозначением любого вида записи или звука, банально — простой тетрадки.

Я придумала его в 19 лет в память о самом дорогом человеке, моей сестре, которая умерла от внезапной остановки сердца. Её никнеймы в социальных сетях и пароли включали надпись «nomeolvides», что также означает «незабудки», но в переводе с испанского.

Я использовала это как символ жизни, в которой ничего не исчезает бесследно, с благодарностью за дар воспоминаний, хрупких, как эти нежные цветы с обнаженными лепестками, таких же, как человек с оголенными мыслями и чувствами, и возможностью всем этим делиться самыми разными способами.

И если прямо отвечать на вопрос, зачем я занимаюсь всем этим «душевным эксгибиционизмом», не беря в расчёт собственное состояние, то ответ прост: ради возможности исцеления для других. Потому что в мире множество людей с похожими мыслями, эмоциями, уязвимыми местами, болью и радостью, которые наконец могут почувствовать себя увиденными благодаря чужому живому и искреннему опыту. При этом не обязательно всецело его разделять.

Как-то я прочла текст на канале одной девушки, и то, что она испытывала, было далеко от того, что я чувствовала когда-либо. И это было похоже на чудо, которое можно постичь только благодаря другому человеку, его позволению увидеть, за неимением возможности по-настоящему стать им. Это как смотреть в зеркало и знать, что твоё отражение теперь чуть менее искажено, потому что кто-то поправил трельяж. 

Это было исцелением.

И я тоже захотела дать кому-то возможность соприкоснуться с личностью без обертки, не потому что мне нечего скрывать — напротив, я довольно скрытный человек. В моём «каталоге секретов» до сих пор хранятся даже старые детские обещания. Когда-то я дала слово не говорить о них, даже если сейчас это кажется глупостью; я держу его ради тех детей из прошлого. Или тот факт, что никто и никогда не видел ни одного человека, который мне нравился, и лишь пара знакомых знали одно-два имени. Дело не в этом.

Все, что вы здесь читаете, написано предельно искренне. Настолько, что некоторые люди считают мой канал приватной информацией и периодически уточняют, можно ли переслать тот или иной текст кому-то из знакомых, хотя это открытая вещь.

Искренность и уязвимость — это мой способ установить связь. Способ помочь другим почувствовать себя менее одинокими. Посеять зерно незабудки, из которого может вырасти цветок видимости, понимания, принятия или непринятия — всех возможных чувств. С благодарностью к каждому из них.

И каждому из вас, оказавшихся на моей FM-волне по воле нашего общего опыта или по воле случая.



(Ну и ради каких-нибудь глупеньких ситуаций и мемов, вы всё-таки на странице живого человека как никак)

В огромных дозах потребляю асмр контент. Мечтаю попасть в мир, где эльфийки будут лечить меня от ран, греческие девы — делать массаж и горячие ванны, а китайские принцессы— наносить макияж перед свиданием. Осталось узнать маршрут, по которому разъезжает грузовик-сан и лечь под колеса🏃‍♀️

Парень на велике сначала наехал на меня а потом позвал на свидание. Эпидемия мужского одиночества реальна......

На самом деле он очень милый и от стресса перепутал моральную компенсацию в виде чашки кофе и слова про свидание. Исправился через секунду😅

— Сидим здесь, перемываем косточки мирозданию, о котором ничего, в сущности, не знаем.

— За ничегонезнание!

— За ничегонезнание! — Я смотрю, как парень напротив опрокидывает стакан вина залпом, будто мы пьем крепкий алкоголь, и в шутку бросаю: «Ну да, за “ничегонезнание” надо пить водку».

«Croire à son étoile, mon cher ami! Я знаю магазинчик неподалеку». — Он вскакивает с лавочки быстрее, чем я успеваю поставить стакан: «Пощади, я едва ли понимаю французский, только половину фразы». Он вдруг резко останавливается и глуповато улыбается столбу, а потом оборачивается ко мне, окидывает взглядом с ног до головы и ехидно растягивает губы: «Ну да, прости, наверное, я должен был сказать “mazel tov!”»

Я подхожу к нему почти вплотную и даю щелбан: «Иврит я не понимаю вообще, хотя в чем-то ты прав, потому что это единственная фраза, помимо приветствия, которую я знаю». Я договариваю это уже на середине проезжей части и кричу: «Если звезда счастливая, то пусть будет соооолнце!» А затем прыгаю на бордюр и опускаюсь перед ним в реверансе: «Счастливой звезды, мой друг».

Он звонко смеется и поднимает глаза к небу, к единственной звезде, которую можно увидеть на нем сейчас. Несколько секунд молчит, подбегает ко мне, берет под руку и бормочет:

— Пошли, а то нам ничего не продадут после 11.

— Ты же понял, что я пошутила? Про водку?

— Конечно, я понял. Пошли, Луна.

— Луна? Это заговор? Второй человек за неделю называет меня так без всякой причины.

— Как еще надо звать отражение солнца?

Мы знакомы около пяти часов и до сих пор не знаем имен друг друга. Отчего-то я уверена, что больше мы никогда не увидимся, а потому мне так легко и свободно рядом со случайным попутчиком, будто мы встретились в поезде дальнего следования и он вот-вот сойдет на остановке. Растворится в ночи.

— Не замерзла?

— Напомнить, чья армия бежала отсюда по морозу?

— Ставлю тысячу, что водку я пью лучше.

Он нашел меня посреди магазина — уставшую, опухшую от слез, замершую заводную игрушку. Сказал, что забыл паспорт и попросил купить вина. Я съязвила в ответ, что куплю только если он собирается пить в моей компании, на что он добродушно улыбнулся и ответил, что сочтет это за честь. Пока мы шли до стенда, я успела подумать о том, что стоило бы все же узнать, сколько ему лет, но увидев стоимость бутылки, передумала. Вряд ли у детей есть такие деньги. Справедливости ради ни у кого из моей семьи нет таких денег.

Конечно, я не собиралась с ним пить, но как только сдача и вино оказались у него в руках, он сжал мои ладони и потащил в сторону сквера неподалеку.

И вот теперь мы покупаем водку и садимся прямо напротив дверей магазина. Голубая вывеска освещает его худое, слегка девчачье лицо, и он кажется таким юным и наивным, что в голове снова всплывает мысль про паспорт, прерваная его:

— Закурить не найдется?

— Держи. Что ты так на меня смотришь?

— Я был уверен, что ты не куришь.

— Я — нет, похоронила дорогого человека. Это ее сигареты. Уверена, что она не против.

— Не думаю, что за упокой вообще курят. Но если это правда, что душа в первые дни после смерти путешествует по дорогим ей людям... Я не против, чтобы она воспользовалась моим телом и вновь почувствовала вкус любимых сигарет.

— Не думаю, что она навещает меня.

— Как знать.

Мы говорим еще около часа. Его голос звучит так мягко и успокаивающе, что начинают слипаться глаза. На улице поднимается густой туман. Я отворачиваюсь, чтобы найти что-то в рюкзаке, и слышу:

— Прости, мне нужно бежать. Я передам Лене привет.

Когда я поворачиваюсь обратно, то вижу, что улица пуста. Я судорожно трогаю еще не остывшую лавочку и думаю о том, когда успела назвать ему имя. Я думаю, что окончательно сошла с ума и никакого мальчика французского происхождения с искристым смехом никогда не существовало. Никогда не существовало. Никогда.

Я глажу себя по голове и делаю еще один глоток: «Даже если и так, дорогая — это не большее сумасшествие, чем весь этот проклятый год».