в последнее время много думаю о современной культуре «комфорта» в искусстве – от избегания любых тяжелых, «триггерных» тем до желания знать о работе всё наперед (люди буквально говорят, что не могут читать книги, потому что, в отличие от фанфиков, те не сообщают изначально каждый троп и тд).

я неоднократно слышала, как жертвы сексуального насилия говорили о том, как им неприятно и грустно, что тема сексуального насилия (тем более сексуального насилия над детьми) так табуирована в искусстве – может, про неё и можно писать, только вот никто не хочет про это читать. один и тот же человек будет с легкостью читать расчлененку, но ни за что не прочтет «лолиту». сексуальное насилие заметно выделяется на фоне всего остального насилия: по какой-то причине читать и писать про него «уже слишком». травма сексуального насилия считается самой тяжелой и страшной, настолько страшной, что читать про неё нельзя. и, во-первых, это неправда – никакой вид травмы по определению не тяжелее и страшнее другого. а, во-вторых, как вы думаете, это заставляет себя чувствовать переживших сексуальное насилие? когда тебе говорят, что твоя травма настолько мерзкая, что на неё даже нельзя взглянуть? и говорят это людям, чьи голоса веками затыкали. сексуальное насилие исторически было темой, о которой не принято говорить, и сейчас его до сих пор заталкивают в зону чего-то маргинального.

искусство на тему сексуального насилия важно. слышать голоса переживших его – важно. и да, это важнее дискомфорта, который такая литература может вызывать у читателя. книги на тяжелые темы не могут нанести взрослому человеку никакой настоящей «травмы», но их написание и обсуждение могут помочь кому-то на пути исцеления от травмы. кроме того, тяжелая литература развивает вашу эмпатию, она учит сопереживанию, она показывает неприятную правду о мире. проживать негативные эмоции через искусство – полезно. я не говорю, что вы должны насиловать себя литературой, которая вам неприятна, но иногда действительно стоит попытаться переступить через свой дискомфорт на пути к чему-то более ценному. например, я начинала читать роман «возлюбленная» ещё несколько лет назад, но отложила его в сторону из-за темы сексуального насилия. сейчас я собралась с силами и дочитала его до конца, и мой дискомфорт правда того стоил.

я понимаю (и не осуждаю) людей, которые выбирают избегать тяжелой литературы, но проблема даже не в том, как много людей ее избегают, а в том, что на неё очень активно нападают. люди буквально придумали термин trauma porn, чтобы оскорблять литературу, посвященную травмам и их переживанию. объем чистой ненависти и негодования, с которым сталкивается «маленькая жизнь» никогда не перестанет меня поражать (если я вижу список «топ самых ненавистных книг», я уже точно знаю, что она будет на первых строчках). люди считают преступлением, что кто-то посмел вытолкнуть их из зоны комфорта, как будто бы это всегда не было одной из главных целей искусства.

(выталкивает людей из зоны комфорта не только искусство, посвященное травмам, но также и любое неоднозначное искусство – произведения со сложными персонажами, которые не попадают под ярлыки «хороший»/«плохой», произведения с противоречивой моралью, произведения, которые не объясняют читателю, что хорошо, а что плохо – произведения, которые вынуждают читателя думать и решать самому. все они тоже вызывают всеобщее возмущение.)

искусство не существует ради «комфорта» (это может быть одной из причин, но она явно не главная). я недавно видела фразу «“развлечение” (entertainment), с этимологической точки зрения, означает "поддерживать, удерживать кого-то в определенном состоянии сознания”. искусство, напротив, меняет нас». а изменения редко происходят в пределах вашей зоны комфорта.

you've thrown the worst fear
that can ever be hurled —
fear to bring children
into the world

this is simply genius (tag yourself, guys)

results for @greatbigtragedy !!

последние строчки «маленькой жизни» всегда будут одними из моих любимых.

– это хорошая история, – сказал он и даже широко улыбнулся, – я расскажу.
– расскажи, – попросил я.
и он рассказал.

во-первых, нет ничего более трогательного и подходящего, чем закончить историю, всё напряжение которой по большей части состоит даже не в самом факте наличия у главного героя травмы, а в невозможности о ней рассказать, актом рассказывания. поделиться своей историей – первый, самый главный и самый трудный шаг на пути восстановления от травмы. на молчании, почти физической невозможности рассказать о случившемся строится весь роман (именно поэтому все главные герои – мужчины: потому что эта закрытость и невозможность позволить себе быть уязвимыми и открытыми особенно характерна для «мужского мира», в котором заперты персонажи). и это молчание, хоть и в такой незначительной степени, разбивается последней фразой «и он рассказал».

во-вторых, последние слова джуда «это хорошая история, я расскажу» возвращают нас к случаю на крыше, то есть к началу книги, тем самым закольцовывая историю – фраза джуда уже относится не просто к этому случаю, но ко всему роману в целом. и то, что после всех ужасов, которые героям пришлось пережить, после трагичного финала, авторка называет эту книгу «хорошей историей», разбивает мне сердце каждый раз. ещё в середине романа джуд говорит, что грустный финал не делает всю историю грустной, не обесценивает всю радость, что была до этого. и поэтому для меня «маленькая жизнь» несмотря ни на что – оптимистичная, а не пессимистичная история. история о том, что, возможно, после некоторых вещей исцелиться никогда не получится, но, не взирая на это, среди любого ужаса человек может найти свое маленькое, хрупкое счастье. пусть даже на мгновение, но ради этого мгновения стоит жить.

yeah, that’s why i disappear and come back only with long ass posts

“it’s all in your head!“. yes, but unfortunately i’m also in there

me reading classics

моё любимое развлечение в году – рисовать свои гиперфиксации на пасхальных яйцах. мне нужны идеи, что нарисовать с мародерами (в прошлом году я нарисовала только солнце и звездочку в честь джегулусов)

вообще, пасха – второй мой любимый праздник в году (после нового года). сейчас я убежденная атеистка, но раньше я была очень религиозной: молилась каждый день, читала библию, ходила в церковь по воскресеньям, изучала историю христианства. религия была невероятно большой частью меня. я знаю, что у многих людей из религиозных семей есть религиозная травма, и тема религии им глубоко неприятна, но, несмотря на то, что у меня тоже негативное отношение к христианской церкви, каждый раз, когда я думаю о боге, я думаю о своем вымышленном друге, о золотом свете под веками, когда я молилась по ночам, о ком-то, кого я просила о чем-то очень глупом, о чем не могла попросить никого другого, о крестике на груди, который я очень долго не могла снять даже после того, как потеряла веру, потому что без него я казалась себе совсем голой и совсем одной. и пасха для меня до сих пор – праздник, полный света

но я очень рада, что теперь я атеистка. я горжусь собой за то, что нашла в себе смелость отказаться от такой большой части своей жизни, полностью пересмотреть свои взгляды и признать, что я больше не верю. вера для меня – это бесконечная борьба с самой собой, поддерживать её стоит огромных усилий. когда внутри тебя схватывается то, что ты считаешь правдой и то, что ты хочешь, чтобы было правдой, – это очень болезненно. я устала бесконечно обманывать саму себя. освобождение от стыда, связанного с моей сексуальностью (а она проявлялась у меня уже в очень раннем возрасте, так что стыд преследовал меня почти всю осознанную жизнь) точно того стоило. я рада, что никогда больше не буду боятся исповеди, я рада, что удовольствие больше не будет заставлять меня чувствовать себя грязной.

вера в бога погружает тебя в безопасный, справедливый мир. приятно не чувствовать страха смерти, но сейчас я думаю, что чувствовать его необходимо. только приняв смерть, мы можем принять жизнь. люди должны знать, что жизнь конечна и что она у них одна

ещё раз хочу сказать, какой «конклав» прекрасный фильм, и как тонко и необычно он рассматривает тему религии, потому что он очень понравился мне сейчас, и я знаю, что пару лет назад, когда я ещё была верущей, он понравился бы мне ещё больше

петунья и мэри

я одержима хэдканоном, что боггарт альбуса – это он сам