Он видел, как под закипающим приливом извиваются водоросли, истомлено поднимая и колебля слабо противящиеся руки, задирая подолы, в шепчущих струях колебля и простирая вверх робкие серебристые ростки. День за днем, ночь за ночью, захлестнуты — вздымаются — опадают вновь. Боже, они устали; и под шепот струй к ним, вздыхают. Святому Амвросию внятны были эти вздохи волн и ветвей, ждущих, жаждущих исполнения своих сроков: diebus ac noctibus iniurias patiens ingemiscit. Без цели собраны, без пользы отпущены; склонятся вперед — вернутся назад: ткацкий станок луны. Как они, истомленная, под взглядами любовников, сластолюбивых мужчин, нагая женщина, сияющая в своих чертогах, влачит она бремя вод.

Джеймс Джойс, Улисс

Кто я без моего изгнания?

Чужестранец на берегу реки, он сам как река. Вода связывает меня с твоим именем. Ничто не вернет меня издалека к моим пальмам: ни мир, ни война.
Ничто не впишет меня в Евангелие. Ничто не сверкнет мне с берегов Тигра и Нила, когда вода убывает и прибывает. Ничто не столкнет меня с фараоновых колесниц. Ничто не собьет с толку, ничто не вобьет мысль какую-нибудь — ни страсть, ни обет. Но что же мне делать?
Что же мне делать без моего изгнания,
без длинных ночей, что смотрят на воду?

Вода
связывает меня
с твоим именем.
Ничто не выбросит меня в мир из сновидений о бабочках: ни прах, ни огонь. Но что же мне делать без роз самаркандских? Что же мне делать среди площадей, отточивших певцов своей лунной брусчаткой? Мы легкими стали, как наши жилища на дальних ветрах. Мы стали дружны с чудными жителями облаков. Мы стали свободны от притяженья воспоминаний. Но что же нам делать? Что же нам делать без наших изгнаний, без длинных ночей, что смотрят на воду?

Вода
связывает меня
с твоим именем.
От меня ничего не осталось, кроме тебя, от тебя ничего не осталось, кроме меня, чужестранца, что гладит бедро своей чужестранки. Так что же нам предпринять, чтобы ты оставила нас в покое?
Нас и передышку между мифом одним и другим?
Ничто не отвлечет нас: ни дорога, ни дом.
Не был ли этот путь тем же самым сначала?
Или же грезы нам подыскали монгольского скакуна на холме, и мы на него пересели?
Так что же нам делать?
Что же
нам делать
без
наших
изгнаний?

Махмуд Дарвиш, в пер. Кирилла Корчагина

28 марта встречаемся в «Ровеснике» снова и обсуждаем нашумевший «Грозовой перевал»!

История, рассказанная наблюдателем и отраженная в письмах и воспоминаниях окружающих людей. Кем мы остаемся в чужой голове? В кого влюбляемся: в личность или образ в нашем сознании? В окружении призраков отправимся к скалам или утонем в цветущем весеннем поле. Решайте сами.

Регистрация по ссылке.

Зато по-своему живописная смерть, обладающая притягательной новизной, не могла не привлечь любителя приключений, готового рискнуть ради нее своими покоем и безопасностью. Правда, довольно относительными, ибо рассказ о грехопадении позволяет увидеть, что даже в самом центре Эдема первый представитель рода человеческого, должно быть, уже чувствовал себя неприкаянным, иначе трудно объяснить ту легкость, с которой он поддался соблазну. Но поддался ли? Скорее — хотел быть соблазненным. В нем уже проявилась неспособность быть безмятежно счастливым, и эту неспособность предаваться счастью мы все унаследовали от него.

Эмиль Мишель Чоран, Падение во время

Эос, делившая ложе с прекрасным Тифоном,
встала, чтоб свет принести богам и смертным.