ВКРАТЦЕ

я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
"я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, -
так вот ты ему не хозяин.

бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и - дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, -
покажи им, что может быть по-другому.

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица -
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится".

ВЕРА ПОЛОЗКОВА

КАКАЯ ЕСТЬ. ЖЕЛАЮ ВАМ ДРУГУЮ…

Какая есть. Желаю вам другую
Получше. Больше счастьем не торгую,
Как шарлатаны и оптовики…
Пока вы мирно отдыхали в Сочи,
Ко мне уже ползли такие ночи,
И я такие слышала звонки!
Не знатной путешественницей в кресле
Я выслушала каторжные песни,
А способом узнала их иным…
Над Азией — весенние туманы,
И яркие до ужаса тюльпаны
Ковром заткали много сотен миль.
О, что мне делать с этой чистотою,
Что делать с неподкупностью простою?
О, что мне делать с этими людьми!
Мне зрительницей быть не удавалось,
И почему-то я всегда вклинялась
В запретнейшие зоны естества.
Целительница нежного недуга,
Чужих мужей вернейшая подруга
И многих — безутешная вдова.
Седой венец достался мне не даром,
И щеки, опаленные пожаром,
Уже людей пугают смуглотой.
Но близится конец моей гордыне,
Как той, другой — страдалице Марине, —
Придется мне напиться пустотой.
И ты придешь под черной епанчою,
С зеленоватой страшною свечою,
И не откроешь предо мной лица…
Но мне не долго мучиться загадкой:
Чья там рука под белою перчаткой
И кто прислал ночного пришлеца?

АННА АХМАТОВА

* * *

присягнули молчанию, выбрали край земли
поселились в изножье скал, в водяной пыли
метр над уровнем горя, будто летучие рыбы
и корабли

погрузились в забои памяти, где юдоль
неоплаканных мертвых, идущих с тобою вдоль
сна; устали бороться с болью, и стали - боль

весело с кинжалом ходить на бурю и петь в аду
сладко смерти вдогонку выть «я тебя найду»
но однажды вода тебя получает
и качает в руке, как крохотную звезду

ВЕРА ПОЛОЗКОВА

Я очень люблю книги, но практически никогда их не воровал. У меня, да, ушли сотни томов на "почитать", особенно жалко обезглавленных собраний сочинений, у меня много таких, без первого тома.

Единственный книжный грех - четырехтомник Михаила Жванецкого, взятый напрокат у моего главного редактора, не нынешнего, Максима Александровича, а прежнего, Ефима Леонидовича.

Видит бог, я пытался вернуть, смайл.

Я очень люблю Жванецкого, я был знаком с мастером, я сделал с ним очень классное большое интервью в позапрошлой жизни, я даже экранизировал его рассказ, представьте себе.
С детства - мелодиевская пластинка, затертые кассеты. Смешно. Очень смешно. Жванецкий - Высоцкий, аудио-воспитатели.
И вот в зрелом уже возрасте я взялся читать эти хронологически выверенные четыре тома.
Не смешно.
Грустно, виртуозно, горько, зло, нежно - что угодно, только не смешно.

Я проделал эксперимент, взял рассказы Вуди Аллена (два мира - два Шапиро, мы помним) - и стал читать по принципу бутерброда, один Жванецкий - один Аллен. Как писатель, Жванецкий круче на порядок. Как юморист - нет, не хуже. Он человек без свободы.

Как же хочется о женщине и боге, а надо о упавшем кране и местном колорите, мать бы его и мачеху.

А потом пришла свобода писать о том, о чем хочется, и он писал, и хорошо писал, но прайм уже ушел.
Юмору не нужна мудрость, хотя мудрости никогда не помешает немного юмора.

Но как же умел человек.
"Я пронес это чувство через войну, через ещё более трудное мирное время"
Как меня смешила эта фраза в юности. Дурачка.

А в писатели МихалМихалыча так, по большому счету, и не приняли. С поэтом Высоцким литературный ареопаг согласился лет через тридцать после его смерти.

Так что - ждать и надеяться, как писал великий не сразу Дюма в финале "Графа Монте-Кристо".

Как приятно начинать неделю на канале подобным образом, смайл.

Прямая речь главного редактора " Пятой Волны" Максима Осипова:

"Вот так будет выглядеть следующий, уже тринадцатый, номер “5-й волны”. О содержании его скоро напишу. На мой вкус (и не только на мой), номер получился великолепный. А пока что — обложка. Публикация намечается на 18 марта."

Знакомство с авторами весеннего номера "Пятой Волны " мы заканчиваем представлением
КИРИЛЛА КОБРИНА

Пост-мемуар (фрагмент)

Об Александре Моисеевиче Пятигорском

    “Милый Кирилл, — не без вялого раздражения сказал Пятигорский, — может быть, не будем указывать место и время издания вообще? Ну есть же, блядь, такой трактат, и все это знают. Любой заяц вам скажет”. Я не очень любил его состояния, когда речь заходила о зайцах. И все же дрожащим голосом возразил: “Нет, Александр Моисеевич, так нельзя. Это академическая книжка. Над нами смеяться будут”. Страх оказаться смешным был самым последним в списке способов повлиять на Пятигорского. Я это знал, но… сболтнул. Самое интересное, что он знал, что я это знаю. И что я сам понял, что сказал глупость. Он сжалился надо мной. “Валяйте, — сказал Пятигорский, делая правой рукой движение, будто устало отбрасывает от себя что-то надоевшее, — пишите там, что хотите”.
    Дело было не в том, что Пятигорский просто-напросто не помнил, что это за издание, или что он, не дай Бог, хотел кого-то обмануть. Конечно, нет. Ему было все равно, но не из-за внутренней расхлябанности или даже раздолбайства, нет, а потому, что вообще все равно, кто напечатал данный текст. Не лично Пятигорскому все равно, или Кириллу Кобрину, или Гордону Брауну. Оно все равно, ибо не имеют никакого значения обстоятельства распространения учения Будды и слов об учении Будды: это случилось и хорошо.

ПРЕМЬЕРА ТЕКСТА


Дети спят на борту – сладко спится им всем на рассвете,
повзрослевшие наши такие хорошие дети,
повзрослее, чем мы – оттого им и спится спокойно,
рано вышли из тьмы. Не ведутся на взрослые войны.

Улетают от нас. Остаёмся в цветущей пустыне.
Санным следом дорога к созвездиям ранним, неспелым,
никогда, ничего здесь исправить уже не успею,
лишь круги по воде, светлой истины нет и в помине,

хоть шаром покати – новогодним серебряным тонким,
или снежным – весь двор обведи гладкой солнечной лентой…
…Там от боли кричат – проклинают седьмое колено
нерождённых внучат невиновных детей, их потомство…

Не сумею, не выдохну, не поднимусь по откосу
мелкой осыпи, снова и снова сползающей книзу.
Мне – хватило бы смелости честно поставить вопросы,
а ответы найти – всё равно, что пройти по карнизу

в гололёд – я прошла бы, да времени, времени мало
мне отпущено, чем-то тяжёлым придавлены крылья,
и секундная стрелка по кругу несётся к финалу
глупой сказки про наше бессмертье и наше бессилье.

ОЛЬГА АНДРЕЕВА

Очень правильная и полезная инициатива наших пражских коллег

https://praguebooktower.cz/citarna

ТЕКСТ ДНЯ 1

Сердце - старая байка. Что-то продребезжало.
Сердце - ржавая банка. Вода бежала,
землю тревожа, счастье воображала.

Слишком уж повторяется - нет, неточно -
слишком теряется то, что любили в прошлом.
Медленно тая, тлея в воде проточной,
банка лежит в ручье, отвергая прочность:

снова весенней песни мотив блаженный
землю наполнит снами, обложит данью.
Годы прошли - я хочу признать пораженье,
не повторять уроков существованья.

В сердце ни грамма хлама - снегА и трАвы,
не тяжело на солнышке, хорошо.
Это железо может ещё порезать,
но в основном рассыпалось в порошок.

Банка лежит, солнце на ней трепещет.
Это дела погоды - весны, зимы.
Люди-вещи смотрят на вещи-вещи,
они пустые, то есть совсем как мы.

ЕКАТЕРИНА БОЯРСКИХ

ТЕКСТ ДНЯ 2

ПАМЯТИ АРСЕНИЯ ТАРКОВСКОГО

Всегда недооценивал
Арсения Тарковского
Думал, что это
Второстепенный поэт

Камень лежит у жасмина.
Под этим камнем клад.
Отец стоит на дорожке.
Белый-белый день.

Я представил
Как отец стоит на дорожке
И белый-белый день
Как мой, именно мой
Отец стоит на дорожке

И я представил
Как я вижу его
На белой дорожке
Вижу его
Подхожу к нему

Белый-белый день
Не было счастливей дня
Белый-белый день
Не было счастливей дня

В цвету серебристый тополь,
Центифолия, а за ней —
Вьющиеся розы,
Молочная трава.
Никогда я не был
Счастливей, чем тогда.

Так писал Арсений Тарковский

А я
А что мне сказать

Никогда я не был
Счастливым таким, как тогда
Никогда я не был
Таким счастливым
Конечно, не было никакого
Тогда
Но в каком-то смысле было
Вернуться туда невозможно
И рассказать нельзя
А всё-таки можно рассказать
Как был переполнен блаженством
Этот райский сад

Этот райский сад
Этот райский сад.

ДМИТРИЙ ДАНИЛОВ

Одним из главных русских литературных мифов является предполагаемое авторство М. А. Булгакова романа "Двенадцать стульев". Пришло время внести свой
детский лепт в эту харонью хавронью. Итак, отрывок из моей новой книги "Но как, Холмск?"


ДЕЛО О ЛИТЕРАТУРНЫХ АВСТРАЛОПИТЕКАХ.

В июне 1927 года, молодой, но уже не начинающий писатель Валентин Катаев взял в одной из башен аванс на создание сатирического романа о белом подполье. Сто тысяч рубликов.
К концу июля у Катаева осталось пятьдесят тысяч и острое нежелание писать сатирический роман о белом подполье. Все, на что хватило бывшего одессита – набросать сюжетный план.

Поиски бриллиантов , спрятанных в стул – это Валентину нравилось. Писать роман – нет. Валентину хотелось в драматурги, деньги были там.

В августе, изрядно нагрушившись спиртным (вот же прекрасный язык - это может быть как внутри, там и снаружи), Катаев пришел в редакцию газеты "Гудок" к своему младшему брату Петрову и предложил ему десять тысяч за работу литературного раба. Петров согласился, но стребовал с брата пятнадцать , потому что сам писать не собирался, но у него был лучший друг, Илья, который очень любил писать. До обморока, самозабвенно и взаимовыгодно. Потому что боялся публиковаться. Петров не боялся ничего.

Итак, высокие договаривающиеся стороны ударили по рукам и Катаев тут же начал нервничать. Аванс возвращать было решительно нечем, срок сдачи романа заканчивался, в тюрьму не хотелось. К этому времени на руках оставалось ещё двадцать пять тысяч (нервы посуху не ходят!)

Катаев бросился к другу юности Юрию Олеше, тот как раз пропивал гонорар за роман "Зависть" и расхохотался в лицо Валентину в ответ на предложение написать ещё один роман за семь тысяч рублей.

– Семь? Тысяч? Принеси мне миллион на тарелочке с голубой каёмочкой, Валя, тогда и поговорим. Знаешь, сколько у меня ещё будет своих романов? Мир принадлежит мне!
– Ага, ага, да – грустно ответил Катаев и мысленно сел в тюрьму.
– А ты звонил красному графу? – спросил Олеша – Он за семь тысяч напишет два романа и сделает тебе скворечник.
– Я не птичник, я женщин люблю, – пробормотал Катаев, – но идея отличная.
– А ещё Миша очень нуждается. Все деньги барыгам отдает.
– Миша?
– Булгаков.

К вечеру будущий шедевр советской сатиры автономно писали Алексей Толстой, Михаил Булгаков, Петров с Ильфом, проспавшийся Олеша (впрочем, бросил вечером на фразе "По утрам Ипполит Матвеевич пел в уборной") и сам Катаев, от страха.

Через семь дней курьер-мотоциклетчик привез Катаеву первую главу романа Булгакова.

"В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми.
Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением неизвестного святого, и в полосатых белых кальсонах".

В сопроводительном письме Булгаков объяснял Катаеву, что видоизменил сюжет, в Советскую Россию прибывает диавол со свитой, чтобы найти могущественный сатанинский артефакт, спрятанный в стул Великой Ведьмой Клавдией Ивановной. В поисках ему помогает безумный поэт-комсомолец Остап Бендер (псевдоним Иван Бездомный) .

В ответном письме Катаев предложил Булгакову оставить тему навсегда (это уже не тюрьма, тут расстрельная статья светит), а гонорар - просто оставить. Булгаков обиделся и не ответил

Не успел Валентин выдохнуть, как какая-то томная женщина в лентах принесла ему на дом целый фолиант от Толстого – красный граф писал быстро.
Катаев открыл текст на удачу:

"Разговор с умными дворниками, слабо разбиравшимися в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.
— Вот что, дедушки, — молвил он, — неплохо бы вина выпить.
— Ну, угости.
На час все трое исчезли, а когда вернулись назад, дворники были уже вернейшими друзьями молодого человека. Остап радостно изложил им идею полета на Марс, ядро которого, как он прочел в одной популярной брошюре, состоит из цельного бриллианта. Дворники хохотали, закрываясь рукавом.

— Хохлов, не согласитесь лететь со мной?
— Нет, Остап Ибрагимович, — важно ответил Хохлов, — не соглашусь, боюсь.
Бендер усмехнулся, хлебнул винца, покосился на Кузьмина:
— А вы, милый друг?
— Остап Ибрагимович, да я бы с радостью полетел, — жена у меня больная, не ест ничего. Съест крошку, — всё долой. Так жалко, так жалко…
— Да, видимо — придётся лететь одному"

Катаев стоял перед зеркалом. "Все надо делать самому, Валя" – повторял он себе уже час. Из зеркала на молодого, но уже не начинающего писателя смотрел странный седой длинноволосый человек со смеющимися глазами.
Катаев разбил зеркало. "Я знаю, кто я! Я знаю, кто я!"

В этот момент в дверь писательской комнаты робко просунулась вихрастая башка Жени Петрова.

– Братуууша! Мы тут это, как бы, закончили первую часть ... Почитаешь?

Внезапный выходной на уютном канале, приходите завтра, будет много интересного.

СЛОВО РЕДАКТОРА

В дни, предшествующие выходу нашего нового, весеннего, номера, мы решили напомнить вам о номерах предыдущих.

Дело в том, что этот номер - тринадцатый. И если представить, что литературное время движется несколько по иным законам, чем общечеловеческое ( а так оно и есть на самом деле), то двенадцать номеров - это двенадцать месяцев первой жизни журнала.

Нам очень хочется надееться, что с тринадцатым номером начнется новая жизнь. Он такой и получился - внезапно светлый и неприлично по нынешним временам звонкий.
Вот двенадцатый был глухой и темный, как середина декабря.

Впрочем, давайте посмотрим всех, как говорили наши предки, выбирая себе богов.

ДМИТРИЙ ВЕДЕНЯПИН

ЧУВСТВО ОСОБЕННОГО

Похоже, что теперь оно в вещах,
В обычных, так сказать, “предметах быта”:
Столе, стеклянной чашке, в том, как шкаф
Присутствует, как форточка открыта.
Ну, или в полуматериальных: в том,
Как небо никнет, хмурится и пухнет,
Несется поп на курице верхом,
Грохочет гром, и свет горит на кухне.
Что б ни смущало душу: радость? Бунт?
Как ни было б тебе легко ли, тяжко…
Вдруг вот оно на несколько секунд,
И снова — просто небо, просто чашка.


ЮЛИЙ ГУГОЛЕВ

Ты не знаешь, чей покров белей:
одуванчиков ли, тополей?

Ты послушай, чей протяжней вой
в причитаньях липы с крапивой.

Сам изведай, чей так плат пухов:
мать-и-мачехи иль лопухов?

Гроздья чьи, как шапка набекрень,
кто это — черёмуха, сирень?

Храбрецам на грудь хорош ли, плох,
кто он там, репей, чертополох?

Чьи там дочери да чьи же там сыны
под кустом рябины, бузины? —

ни увидеть, ни оплакать, ни обнять,
только слышать можно, чуять, обонять,

как ползёт за окоём через века
песня снити и борщевика.


ВАСИЛИЙ АНТИПОВ

В заключении
Опыт белорусской тюрьмы и психбольницы

Находясь в Бресте, я написал большую статью о творчестве Моцарта. Поскольку тогда уже я понял, что многие мои письма не доходят, я передал ее на волю с адвокатом. Я потратил на написание этой статьи два дня и мне было бы жаль, если бы она потерялась. К счастью, она не потерялась.

Другая судьба постигла симфонию, которую я начал писать там же. Я написал уже половину первой части, вложив в этот труд немало сил и времени, но во время очередного обыска тетрадка исчезла. Я восстановил написанное, но и второй экземпляр пропал после очередного обыска. На мои вопросы о пропажах служки неизменно отвечали: здесь ничего не пропадает, все, что пропадает, фиксируется в специальных протоколах. Все, что изымается — тоже. Вы получали копии постановлений об изъятии? Нет? Значит, не было и изъятий. Вот и весь ответ.

В тюрьме у меня открылось новое дыхание, я много учился и читал, а чтобы не забывать прочитанное, описывал свои впечатления в письмах. Бóльшая часть этих писем была уничтожена цензурой, мне жаль уничтоженного.

Каждое новое письмо сильно отличалось по стилю от предыдущего, потому что под влиянием условий заключения моя личность стремительно менялась, и что-то наивное и восторженное, что было мне присуще всю жизнь, покидало меня.

Номер 2. Лето 2023 года.

АЛЕКСЕЙ ЦВЕТКОВ


Что касается любви — малярия мне знакома.
Относительно весны, эскалаторов метро —
Убедительно прошу: объявите вне закона.
Что-то важное в бегах, что-то лучшее мертво.
Относительно весны — если есть над нами боги,
Я просил бы страшных зим, остроты минувшей боли,
Светопреставленья, что ли, — как ваш май неотразим!
Относительно стихов — эти будут не из лучших,
Не светиться, а зиять, как изнаночные швы.
Всю бы искренность сменял на любви мельчайший лучик.
Поражение за мной, победитель — это вы.
Кто приостановит бред, кто растопит ветер снежный?
Видно, кто-нибудь из вас, доверительный и нежный,
Там, на площади Манежной, здесь — открывши на ночь газ.
Что касается души, относительно болота,
Обращающего в торф сотворенное расти, —
С приземленьем, шер ами, с окончанием полета,
С наступлением весны, с карамелькою в горсти!
Потолкайся меж людей, на вокзале, у парома:
Выбирают перемет в лёгкую ладью Харона,
Чей-то поезд у перрона, птиц осенний перелет.

ВЛАДИМИР ГАНДЕЛЬСМАН


Соберём хворост прошлого,
эту хворость, где нет ни тебя
со мной, ни меня с тобой — проще ли
было, когда судьба, темня,
выбирала тех, с кем нам легче,
пока не легла, радость моя, на плечи?

Соберём, чтобы сложить костёр, и
пусть горит огнём он, ломая пальцы,
а когда сухая листва, как скорый,
пронесётся, испепелясь, по ветке, — скитальцы
прошлого, мы друг друга
разглядим без испуга.

Так на платформе внезапно двое
остаются, осиротев на долю
секунды и потеряв родное,
осторожно пробуя новую волю
и замечая, что уж теперь они
совершенно, радость моя, вдвоём одни.

Ты нежнее мысли о нежном. Если
тьма загробная — тьма и только,
то отныне частица ли света, весь ли
свет, тобой зовущийся, там надолго,
на всю мою смерть, и значит —
навсегда, потому что бессмертно начат.

ВЕЧЕСЛАВ КАЗАКЕВИЧ

КОРОВА, ЛАСТОЧКИ И ПОЭТ РЕМБО

Мой дед Янка и поэт Артюр Рембо оказались очень похожи. Главная разница между ними была
только в том, что один курил трубку за трубкой, а другой мундштук за мундштуком.
Лишь в двадцатом веке в медицине — да и то не повсеместно, судя по районному врачу, нашедшему у моего деда гангрену, но не сказавшему, отчего она началась, — утвердилось мнение, что у отъявленных курильщиков с годами может развиться — прости, читатель, за тарабарские слова! — облитерирующий эндартериит.
Глухонемой призрак, преследовавший моего деда, и подосланная перелетная корова, богоугодные и мстительные бабушкины ласточки, парусиновые штаны и ледяные водопады Рембо — все оказалось пустыми домыслами и ерундой. Но как хорошо, что мой дед и бабушка, проклятый поэт Артюр Рембо и мы все, проклятые не меньше его, до последнего вздоха не расстаемся с такой чепухой! Чем была бы наша жизнь без нее? Нам бы даже крошек не осталось!

Обычно вечером в пятницу мы желаем вам сберечь себя и своих до понедельника, но все когда-то кончается.
Теперь мы обновляем уютную тележку и в выходные.
Таков путь.

Залетайте завтра.

Номер 3. Осень 2023.

СЕРГЕЙ ГАНДЛЕВСКИЙ

ЗА ГАЗОНОКОСИЛКОЙ


Хемингуэй, как известно, ценил русскую литературу, и давно замечено, что сквозь “Иметь и не иметь” просвечивает “Хаджи Мурат”. Но я сейчас имею в виду не основную тему обеих книг — противопоставление честной и самоотверженной жизни главных героев лживому и развратному существованию тщеславных себялюбцев и бездельников: эта тема не бог весть как редка и нова. Я о другом: у главного героя романа Хемингуэя довольно странная для человека по имени Гарри и по фамилии Морган наружность. И жена, и растленная американская туристка описывают его внешность практически одинаково. Жена: “лицо с широкими монгольскими скулами и узкие глаза…” Туристка: “похож на татарина… У него лицо просто как у какого-то Чингис-хана…” Сначала я думал, что Хемингуэй, попав под влияние Толстого, придал своему герою сходство с Хаджи Муратом, но по ошибке наделил уроженца Северного Кавказа азиатскими чертами. (Так без разбору русские писатели XIX века, скажем, Лермонтов, звали горские народности татарами.) Но лишь сегодня, старательно огибая газонокосилкой репейник, я понял, что это Лев Толстой сам сбил американского автора с толку, на первой же странице повести сказав про растение, приведшее ему на память легендарного аварца, — “репей того сорта, который у нас называется татарином”.

А Хемингуэю-то через Атлантику что татары, что монголы — все на одно лицо и — вылитый Хаджи Мурат.

АЛЕКСАНДР КАБАНОВ

Бог — всемогущ, когда состоит из частей:
и не только из пазлов добра и зла,
и не только из всех убитых войной детей,
он — созвучье тепла и света, да сгинет мгла.

Он — купаж из степей и плавней, где нагишом —
мы с тобой проводили время в любви и сне,
где петляли в небе ласточка со стрижом,
он — соцветье дождя и снега, иди ко мне.

Так, за слоем слой — и под нами скрывался бог,
посреди мозаик и всех языков земли —
он всегда был рядом, и дальше быть рядом мог,
только мы с ним рядом — отступники — не смогли.

Наш словарь поредел и чужая взошла руда,
поселился враг — там, где раньше я жил и рос,
и в моих правах человека, просроченных навсегда,-
есть графа с пустым окошком и есть вопрос:

Спас ли он меня от смерти, предательства, мятежа,
от слепого участия в чьей-то святой борьбе:
я поставлю в окошке — галочку, ласточку и стрижа,-
и они улетят к тебе, улетят к тебе, улетят к тебе.

ГРИГОРИЙ ПЕТУХОВ

Ледяной коктейль гремит по длинному жестяному горлу,
невыносимо санки скребут по торцам,
и в прозрачном балтийском желе гранитную хорду
с фонарей позвонками он выпрямляет сам

с наступлением сумерек. На вокзале плакат —
сколько наших погибло во время блокад.
Проспект Обуховской обороны,
и еще один — тех, кто от короны.

Какое “Счастье”,
что Есенин повесился в Англетере,
ощути себя частью
блокадной истории в интерьере

необитаемом, как вследствие атóмной,
как сказал бы мир праху его иосифлексаныч,
пласт культурный лежит на пласте — один другого огромней,
и еще один выпадает за ночь.

И помятые люди отражаются в стеклах,
петербургский текст за полой держа,
растекаются из подворотен темных,
искажая стекла первого этажа.

Бьют поклоны заступнице Ксении, не Матрене
на Проспекте Непокоренных и Обуховской обороне.

И под дождь рифленый и под снег крапленый
одну-другую хочется раздавить,
набережной обогреватель раскаленный
невский лед силится растопить.

Номер 4. Зима 2024.

БАХЫТ КЕНЖЕЕВ

господу все равно черногорец ты или хорват
для того он и создавал нас еще не сойдя с креста
воздвигать колизей херсонес ангкор ват
и другие пленительные места

святотатствовали кряхтели замешивая бетон
разжигали чтобы согреться костры в ночи
издавали воспетый бардом бурлацкий стон
на горбу таская бесплодные кирпичи

никому мы не снимся больше и никому не лжём
оставляйте гавань сосновые корабли
пили жидкое пиво любили детей и жён
но подобно Марине Ц. исчезли с лица земли

и когда ты во сне хрипя пробужденья ждешь
не молись чтобы снова стало весело и светло
потому что жизнь это моль октябрь затяжной дождь
а ферапонтово северное село

БОРИС ЛЕЙВИ

есть дыра в земле
заваленная ковшом
на ней трава из-под снега видна

это ничья вина
сколько вокруг дичья:

холод сковывающий пальцы
ветра порывы
как изнурительные изматывающие вальсы
гул срывающийся в визг
лязг замка на ржавых воротах

это жизнь предъявившая иск
за время тревожного счастья
и говоришь ей: сейчас, сейчас я

но никто не ждёт
но никто не гонит

холод вдохнуть не даёт
солнце бледное жжет
ветер стонет


НИНА ДАНИЛЕВСКАЯ

УЛИЦА ЛИВЕНЬ

<...>
Тучи сгустились. Я вышел, встал под навесом. Курить уже не хотелось. Я смотрел на посеревшую Москву, на Новый Арбат, на “Дом книги” с той стороны проспекта. Вдруг в ужасе увидел справа от кинотеатра “Октябрь” еще одну “Шоколадницу”. Боже какой идиот! Это было смешно и глупо, но я цеплялся за соломинку. Я метнулся назад, схватил плащ и побежал к подземному переходу. Выбежал с той стороны, понесся к кафе. Там, в дверях, показал встречающей фотографию в телефоне:
— Илью не спрашивали? Женщина лет сорока пяти. Возможно, с детьми. Вот, посмотрите.
— Нет, не спрашивали, но мы можем забронировать столик.
Я вышел на улицу, опустошенный; тоскливо побрел за своими вещами обратно. Бывший Калининский, как Стикс, отделял меня от той стороны реклам на высотках, сверкающих магазинов, вывесок, людных летних верандочек и ресторанов. Я спустился в подземный переход. И вот тут, в черноте и безлюдье, под шумной лентой Нового Арбата, между двумя безотрадными “Шоколадницами”, в моем кармане звякнуло уведомление. Левой рукой аккуратно достал телефон. Вытер правую о пиджак, скользнул по экрану.
Без больших букв, знаков препинания и каких-либо сопутствующих пояснительных смайликов — на экране значилось:
мы в метро на улице ливень

НОМЕР 5. ВЕСНА 2024

ЛЮДМИЛА ХЕРСОНСКАЯ

составьте мне списки —
на это уйдут десятки тысяч листов —
всех травмированных собак
и одичавших котов,
дельфинов и птиц, ящериц и ужей,
домашних зверей в ловушке осыпавшихся этажей,
трясшихся от незнания с сердцем на потолке,
научившихся распознавать смерть,
когда та еще вдалеке,
когда смерть еще только летит, но уже вот-вот
будет прилет.
как жаль мне зверей, их прошлый четвероногий быт,
где еще насыпают кашу, где никто еще не убит,
где хозяин гуляет с собакой, командует ей "ко мне!",
и собака вздрагивает, и как будто бежит во сне.

ГРИГОРИЙ СТАРИКОВСКИЙ

(НЕ)ВОЗМОЖНОСТЬ ПЕРЕВОДА


Переводчик зависает в серой зоне между собственным воловьим упрямством (обязательное условие ремесла) и неспособностью осуществить казалось бы самый бесхитростный замысел — передать исходный текст на другом языке. Перевести, в общем, можно все что угодно — с любого языка на любой, но куда бесспорней обратное утверждение: точных копий не бывает; перевод, ретранслирующий звуковую, образную, синтаксическую структуру оригинала в ином языковом пространстве, невозможен. Потуги переводчика больше всего напоминают греческие мифы о великих грешниках, обреченных на вечные муки в царстве Аида: один несчастный катит камень вверх по склону, и тот всегда возвращается к подножью; другие наполняют водой дырявый сосуд. Переводческое ремесло часто представляется бессмысленным, но довольно изысканным занятием, как игра в теннис без ракеток и мяча в фильме Антониони. Старание переводчика напоминает грезы Менелая в гомеровской “Одиссее”: как было бы хорошо, воображает спартанский царь, если бы Одиссей наконец вернулся и поселился в Спарте. Вот только Одиссей вряд ли захочет сменить место жительства. Менелай фантазирует, как гоголевский Манилов. Переводчик тот же фантазер, его мир иллюзорен, расплывчат. Как перевести, например, начало “Постороннего”: Aujourd'hui, maman est morte. Ou peut-être hier, je ne sais pas ? В известном переводе передано каждое слово: “Сегодня умерла мама. Или, может, вчера, не знаю” (Нора Галь, переводчица Камю, — умелая, одна из лучших). Даже мне, с моим посредственным знанием французского, очевидно, что в русском “сегодня” нет плывущего aujourd'hui, в глаголе “умерла” (ла-ла-ла) не отыщешь окончательности односложного morte, в “может” нет уступчивости peut-être, а шаркающее “вчера” и почти латинское, как лист, слетающий с ветки, hier — это два разных “вчера”. Об этом же говорит Борхес в одной своей лекции, когда сравнивает две строки Шекспира с испанским переводом: “По испански это ничто, по-английски все”. Наверное, лучший перевод — тот, где отсутствие теннисных ракеток и мяча остается незамеченным, или тот, в котором снимают посмертную маску с живого текста и выдают ее за театральную, и читателю кажется, что так оно и должно быть. Но есть в этой на первый взгляд бесцельной игре, в каждой попытке перевода пронзительная, щемящая любовь к непокорному слову, к вещности, тактильности рождающегося текста. Любовь, как оправдание переводческого ремесла, и она же, быть может, — воздаяние за него.

ОЛЕГ ДОЗМОРОВ

Сирень мясистая, элитная,
убийца мая, душегуб,
стоит такая эксплицитная,
что речь мою срывает с губ.

И звук вербальный, невербальный ли,
жест растворяется окрест
и, отражен полуподвальными,
вновь возвращается как квест.

Дыши в сиреневое, белое,
нетрезв, опрятен, оглушен.
Зачем природа это делает
и невозможно хорошо?

Ясноткоцветные, двудольные,
маслиновые и т. д.
Забудь все рифмы недовольные,
весь в укоризне и стыде.

Ведь, как помочь, она не ведает,
свирелью на углу поет,
как жить, опять же, не советует,
а непосредственно цветет.

Номер 6, лето 2024

АЛЕКСАНДР ФРАНЦЕВ


так и жить похоже за годом год
обновлять пароли
подтверждать кому-то что ты не бот
по латыни что-ли

видно ел с ножа и родная речь
изнутри в порезах
объяснить не можешь простую вещь
в номерах облезлых

выползая заполночь на сквозняк
доставая спичку
пустота проклятая всё никак
не войдет в привычку

заполняешь чем-то её бог весть
всё одно и то же
ну а жизнь сойдёт уж какая есть
и сошла похоже


ОЛЬГА СКОНЕЧНАЯ

СТРАСТИ ПО ДИСНЕЮ

Главы из романа "Доктор из города Грязи"

— Есть в Диснейленде, — с таинственным видом продолжал Дуля, — слава богу, пока не у нас, а в Новом Орлеане, один домик под номером 33. Площадь Нового Орлеана, Ройял Стрит 33. Адрес закрытого клуба. Вход для своих. Укромный уголок, незаметная серая дверца. По бокам обыкновенные мещанские кадки с цветами. И огромная цифра 33. Но чтоб проникнуть, зайти за дверцу, надо платить огромные деньги. Кучу денег. Впрочем, деньгами тут не ограничишься. Приходится совершить обряд инициации и, как говорят, жертвоприношение. А среди членов — политики, голливудские знаменитости: Мадонна, Джек Николсон, Майкл Джексон и т. д. Они платят за членство, за так называемую “Диснееву печать”. А знаете, что такое “Диснеева печать”? Это особая татуировка с мордой Микки Мауса на внутренней стороне бедра. Микки Маус на бедре открывает путь к сатанинским радостям, к их тайным оргиям и преступным обрядам. Вы спросите: как же так? В двадцатом веке в одном из самых людных мест Америки мировые знаменитости предаются сатанизму? Отметим, что основное помещение находится в подземелье, под Диснейлендом прячется огромная сеть тайных комнат, тоннелей, каналов — целый подземный город. Там есть зал в готическом духе с гигантской статуей Бафомета, козлоликого божества сатанистов. Говорят, что к Бафомету с докладами и ритуальным поцелуем регулярно являются высокие деятели государств, в том числе нынешние, российские, — Дуля улыбнулся, сделал паузу, вновь устанавливая дистанцию между собой и сказанным. — Так говорят западные конспирологи, эти поэты исторической науки, — он пожал плечами, иронично поднял брови, помолчал, глядя на свои руки в перстнях, но затем перевел глаза в камеру, нахмурился и снова отдался ноте разоблачительного откровения. — Вы спросите при чем тут цифра 33 и Дисней? Я скажу вам. Есть причины утаивать, но есть и причины приоткрывать тайну. Зло сокрыто, но и обнаруживает себя. Демонстрирует силу и вездесущность. 33 — тридцать третья ступень шотландского ордена, масонская степень Диснея, великого мастера идеологии мондиализма, игрового совращения детских и взрослых сердец и порабощения мира. Если внимательно смотреть его фильмы, обнаруживаются совершенно явные указания. Вот одно из них.
В телевизоре вместо Дули появился кадр из “Утиных историй”: сидящий на приеме у окулиста недовольный Скрудж в черном цилиндре и надпись на белом экране для проверки зрения: “Ask about illuminati”.

— Если ты подслеповат, дорогой Скрудж, спроси про иллюми­на­тов, — прокомментировал Дуля. — Всевидящему оку ведомы все загадки, ведь оно, око, правит миром. Знаки ордена мы во мно­жестве находим у Диснея.

Перед Мариной поплыли кадры из мультфильмов: вот величавый каменный мост с рисунком пирамид на обеих опорах, вот еще песчаная пирамидка, выкопанная в пустыне утятами, и бесконечный Микки Маус: масонское рукопожатие — большой палец Мауса в белой перчатке отчаянно жмет на ложбинку между большим и указательным пальцем собеседника, Маслова треугольная мордочка в виде камней, мыльных пузырей, облаков.

ТЕОДОРКО

СМЕЛОСТЬ

Обходить площади и колоссы
Не стоять у чужой двери
Говорить если — то вполголоса
Лучше вовсе не говорить

Прятать лица свои под масками
Возвращаться под мглой вечерней
Перекрасить всё серой краскою —
Завтра белый прав или чёрный?

Улыбаться необязательно —
но кивать по закону в срок
Проверять в углах, под кроватями
Чтобы не было, ни дай Бог

Ничего того, что уже вчера
Перешло Рубикон-закон
Жить, с трудом дожидаясь вечера
А на утро — купить икон

Закрывать шторой окна белые
Проверять, заперта ли дверь
Мы внутри себя, Господи, очень смелые.
Ты поверь.