Внезапный выходной на уютном канале, приходите завтра, будет много интересного.
❤9👍1
СЛОВО РЕДАКТОРА
В дни, предшествующие выходу нашего нового, весеннего, номера, мы решили напомнить вам о номерах предыдущих.
Дело в том, что этот номер - тринадцатый. И если представить, что литературное время движется несколько по иным законам, чем общечеловеческое ( а так оно и есть на самом деле), то двенадцать номеров - это двенадцать месяцев первой жизни журнала.
Нам очень хочется надееться, что с тринадцатым номером начнется новая жизнь. Он такой и получился - внезапно светлый и неприлично по нынешним временам звонкий.
Вот двенадцатый был глухой и темный, как середина декабря.
Впрочем, давайте посмотрим всех, как говорили наши предки, выбирая себе богов.
В дни, предшествующие выходу нашего нового, весеннего, номера, мы решили напомнить вам о номерах предыдущих.
Дело в том, что этот номер - тринадцатый. И если представить, что литературное время движется несколько по иным законам, чем общечеловеческое ( а так оно и есть на самом деле), то двенадцать номеров - это двенадцать месяцев первой жизни журнала.
Нам очень хочется надееться, что с тринадцатым номером начнется новая жизнь. Он такой и получился - внезапно светлый и неприлично по нынешним временам звонкий.
Вот двенадцатый был глухой и темный, как середина декабря.
Впрочем, давайте посмотрим всех, как говорили наши предки, выбирая себе богов.
❤🔥9❤1
ДМИТРИЙ ВЕДЕНЯПИН
ЧУВСТВО ОСОБЕННОГО
Похоже, что теперь оно в вещах,
В обычных, так сказать, “предметах быта”:
Столе, стеклянной чашке, в том, как шкаф
Присутствует, как форточка открыта.
Ну, или в полуматериальных: в том,
Как небо никнет, хмурится и пухнет,
Несется поп на курице верхом,
Грохочет гром, и свет горит на кухне.
Что б ни смущало душу: радость? Бунт?
Как ни было б тебе легко ли, тяжко…
Вдруг вот оно на несколько секунд,
И снова — просто небо, просто чашка.
ЮЛИЙ ГУГОЛЕВ
Ты не знаешь, чей покров белей:
одуванчиков ли, тополей?
Ты послушай, чей протяжней вой
в причитаньях липы с крапивой.
Сам изведай, чей так плат пухов:
мать-и-мачехи иль лопухов?
Гроздья чьи, как шапка набекрень,
кто это — черёмуха, сирень?
Храбрецам на грудь хорош ли, плох,
кто он там, репей, чертополох?
Чьи там дочери да чьи же там сыны
под кустом рябины, бузины? —
ни увидеть, ни оплакать, ни обнять,
только слышать можно, чуять, обонять,
как ползёт за окоём через века
песня снити и борщевика.
ВАСИЛИЙ АНТИПОВ
В заключении
Опыт белорусской тюрьмы и психбольницы
Находясь в Бресте, я написал большую статью о творчестве Моцарта. Поскольку тогда уже я понял, что многие мои письма не доходят, я передал ее на волю с адвокатом. Я потратил на написание этой статьи два дня и мне было бы жаль, если бы она потерялась. К счастью, она не потерялась.
Другая судьба постигла симфонию, которую я начал писать там же. Я написал уже половину первой части, вложив в этот труд немало сил и времени, но во время очередного обыска тетрадка исчезла. Я восстановил написанное, но и второй экземпляр пропал после очередного обыска. На мои вопросы о пропажах служки неизменно отвечали: здесь ничего не пропадает, все, что пропадает, фиксируется в специальных протоколах. Все, что изымается — тоже. Вы получали копии постановлений об изъятии? Нет? Значит, не было и изъятий. Вот и весь ответ.
В тюрьме у меня открылось новое дыхание, я много учился и читал, а чтобы не забывать прочитанное, описывал свои впечатления в письмах. Бóльшая часть этих писем была уничтожена цензурой, мне жаль уничтоженного.
Каждое новое письмо сильно отличалось по стилю от предыдущего, потому что под влиянием условий заключения моя личность стремительно менялась, и что-то наивное и восторженное, что было мне присуще всю жизнь, покидало меня.
ЧУВСТВО ОСОБЕННОГО
Похоже, что теперь оно в вещах,
В обычных, так сказать, “предметах быта”:
Столе, стеклянной чашке, в том, как шкаф
Присутствует, как форточка открыта.
Ну, или в полуматериальных: в том,
Как небо никнет, хмурится и пухнет,
Несется поп на курице верхом,
Грохочет гром, и свет горит на кухне.
Что б ни смущало душу: радость? Бунт?
Как ни было б тебе легко ли, тяжко…
Вдруг вот оно на несколько секунд,
И снова — просто небо, просто чашка.
ЮЛИЙ ГУГОЛЕВ
Ты не знаешь, чей покров белей:
одуванчиков ли, тополей?
Ты послушай, чей протяжней вой
в причитаньях липы с крапивой.
Сам изведай, чей так плат пухов:
мать-и-мачехи иль лопухов?
Гроздья чьи, как шапка набекрень,
кто это — черёмуха, сирень?
Храбрецам на грудь хорош ли, плох,
кто он там, репей, чертополох?
Чьи там дочери да чьи же там сыны
под кустом рябины, бузины? —
ни увидеть, ни оплакать, ни обнять,
только слышать можно, чуять, обонять,
как ползёт за окоём через века
песня снити и борщевика.
ВАСИЛИЙ АНТИПОВ
В заключении
Опыт белорусской тюрьмы и психбольницы
Находясь в Бресте, я написал большую статью о творчестве Моцарта. Поскольку тогда уже я понял, что многие мои письма не доходят, я передал ее на волю с адвокатом. Я потратил на написание этой статьи два дня и мне было бы жаль, если бы она потерялась. К счастью, она не потерялась.
Другая судьба постигла симфонию, которую я начал писать там же. Я написал уже половину первой части, вложив в этот труд немало сил и времени, но во время очередного обыска тетрадка исчезла. Я восстановил написанное, но и второй экземпляр пропал после очередного обыска. На мои вопросы о пропажах служки неизменно отвечали: здесь ничего не пропадает, все, что пропадает, фиксируется в специальных протоколах. Все, что изымается — тоже. Вы получали копии постановлений об изъятии? Нет? Значит, не было и изъятий. Вот и весь ответ.
В тюрьме у меня открылось новое дыхание, я много учился и читал, а чтобы не забывать прочитанное, описывал свои впечатления в письмах. Бóльшая часть этих писем была уничтожена цензурой, мне жаль уничтоженного.
Каждое новое письмо сильно отличалось по стилю от предыдущего, потому что под влиянием условий заключения моя личность стремительно менялась, и что-то наивное и восторженное, что было мне присуще всю жизнь, покидало меня.
❤15
Номер 2. Лето 2023 года.
АЛЕКСЕЙ ЦВЕТКОВ
Что касается любви — малярия мне знакома.
Относительно весны, эскалаторов метро —
Убедительно прошу: объявите вне закона.
Что-то важное в бегах, что-то лучшее мертво.
Относительно весны — если есть над нами боги,
Я просил бы страшных зим, остроты минувшей боли,
Светопреставленья, что ли, — как ваш май неотразим!
Относительно стихов — эти будут не из лучших,
Не светиться, а зиять, как изнаночные швы.
Всю бы искренность сменял на любви мельчайший лучик.
Поражение за мной, победитель — это вы.
Кто приостановит бред, кто растопит ветер снежный?
Видно, кто-нибудь из вас, доверительный и нежный,
Там, на площади Манежной, здесь — открывши на ночь газ.
Что касается души, относительно болота,
Обращающего в торф сотворенное расти, —
С приземленьем, шер ами, с окончанием полета,
С наступлением весны, с карамелькою в горсти!
Потолкайся меж людей, на вокзале, у парома:
Выбирают перемет в лёгкую ладью Харона,
Чей-то поезд у перрона, птиц осенний перелет.
ВЛАДИМИР ГАНДЕЛЬСМАН
Соберём хворост прошлого,
эту хворость, где нет ни тебя
со мной, ни меня с тобой — проще ли
было, когда судьба, темня,
выбирала тех, с кем нам легче,
пока не легла, радость моя, на плечи?
Соберём, чтобы сложить костёр, и
пусть горит огнём он, ломая пальцы,
а когда сухая листва, как скорый,
пронесётся, испепелясь, по ветке, — скитальцы
прошлого, мы друг друга
разглядим без испуга.
Так на платформе внезапно двое
остаются, осиротев на долю
секунды и потеряв родное,
осторожно пробуя новую волю
и замечая, что уж теперь они
совершенно, радость моя, вдвоём одни.
Ты нежнее мысли о нежном. Если
тьма загробная — тьма и только,
то отныне частица ли света, весь ли
свет, тобой зовущийся, там надолго,
на всю мою смерть, и значит —
навсегда, потому что бессмертно начат.
ВЕЧЕСЛАВ КАЗАКЕВИЧ
КОРОВА, ЛАСТОЧКИ И ПОЭТ РЕМБО
Мой дед Янка и поэт Артюр Рембо оказались очень похожи. Главная разница между ними была
только в том, что один курил трубку за трубкой, а другой мундштук за мундштуком.
Лишь в двадцатом веке в медицине — да и то не повсеместно, судя по районному врачу, нашедшему у моего деда гангрену, но не сказавшему, отчего она началась, — утвердилось мнение, что у отъявленных курильщиков с годами может развиться — прости, читатель, за тарабарские слова! — облитерирующий эндартериит.
Глухонемой призрак, преследовавший моего деда, и подосланная перелетная корова, богоугодные и мстительные бабушкины ласточки, парусиновые штаны и ледяные водопады Рембо — все оказалось пустыми домыслами и ерундой. Но как хорошо, что мой дед и бабушка, проклятый поэт Артюр Рембо и мы все, проклятые не меньше его, до последнего вздоха не расстаемся с такой чепухой! Чем была бы наша жизнь без нее? Нам бы даже крошек не осталось!
АЛЕКСЕЙ ЦВЕТКОВ
Что касается любви — малярия мне знакома.
Относительно весны, эскалаторов метро —
Убедительно прошу: объявите вне закона.
Что-то важное в бегах, что-то лучшее мертво.
Относительно весны — если есть над нами боги,
Я просил бы страшных зим, остроты минувшей боли,
Светопреставленья, что ли, — как ваш май неотразим!
Относительно стихов — эти будут не из лучших,
Не светиться, а зиять, как изнаночные швы.
Всю бы искренность сменял на любви мельчайший лучик.
Поражение за мной, победитель — это вы.
Кто приостановит бред, кто растопит ветер снежный?
Видно, кто-нибудь из вас, доверительный и нежный,
Там, на площади Манежной, здесь — открывши на ночь газ.
Что касается души, относительно болота,
Обращающего в торф сотворенное расти, —
С приземленьем, шер ами, с окончанием полета,
С наступлением весны, с карамелькою в горсти!
Потолкайся меж людей, на вокзале, у парома:
Выбирают перемет в лёгкую ладью Харона,
Чей-то поезд у перрона, птиц осенний перелет.
ВЛАДИМИР ГАНДЕЛЬСМАН
Соберём хворост прошлого,
эту хворость, где нет ни тебя
со мной, ни меня с тобой — проще ли
было, когда судьба, темня,
выбирала тех, с кем нам легче,
пока не легла, радость моя, на плечи?
Соберём, чтобы сложить костёр, и
пусть горит огнём он, ломая пальцы,
а когда сухая листва, как скорый,
пронесётся, испепелясь, по ветке, — скитальцы
прошлого, мы друг друга
разглядим без испуга.
Так на платформе внезапно двое
остаются, осиротев на долю
секунды и потеряв родное,
осторожно пробуя новую волю
и замечая, что уж теперь они
совершенно, радость моя, вдвоём одни.
Ты нежнее мысли о нежном. Если
тьма загробная — тьма и только,
то отныне частица ли света, весь ли
свет, тобой зовущийся, там надолго,
на всю мою смерть, и значит —
навсегда, потому что бессмертно начат.
ВЕЧЕСЛАВ КАЗАКЕВИЧ
КОРОВА, ЛАСТОЧКИ И ПОЭТ РЕМБО
Мой дед Янка и поэт Артюр Рембо оказались очень похожи. Главная разница между ними была
только в том, что один курил трубку за трубкой, а другой мундштук за мундштуком.
Лишь в двадцатом веке в медицине — да и то не повсеместно, судя по районному врачу, нашедшему у моего деда гангрену, но не сказавшему, отчего она началась, — утвердилось мнение, что у отъявленных курильщиков с годами может развиться — прости, читатель, за тарабарские слова! — облитерирующий эндартериит.
Глухонемой призрак, преследовавший моего деда, и подосланная перелетная корова, богоугодные и мстительные бабушкины ласточки, парусиновые штаны и ледяные водопады Рембо — все оказалось пустыми домыслами и ерундой. Но как хорошо, что мой дед и бабушка, проклятый поэт Артюр Рембо и мы все, проклятые не меньше его, до последнего вздоха не расстаемся с такой чепухой! Чем была бы наша жизнь без нее? Нам бы даже крошек не осталось!
❤16
Обычно вечером в пятницу мы желаем вам сберечь себя и своих до понедельника, но все когда-то кончается.
Теперь мы обновляем уютную тележку и в выходные.
Таков путь.
Залетайте завтра.
Теперь мы обновляем уютную тележку и в выходные.
Таков путь.
Залетайте завтра.
❤🔥12🤩1
Номер 3. Осень 2023.
СЕРГЕЙ ГАНДЛЕВСКИЙ
ЗА ГАЗОНОКОСИЛКОЙ
Хемингуэй, как известно, ценил русскую литературу, и давно замечено, что сквозь “Иметь и не иметь” просвечивает “Хаджи Мурат”. Но я сейчас имею в виду не основную тему обеих книг — противопоставление честной и самоотверженной жизни главных героев лживому и развратному существованию тщеславных себялюбцев и бездельников: эта тема не бог весть как редка и нова. Я о другом: у главного героя романа Хемингуэя довольно странная для человека по имени Гарри и по фамилии Морган наружность. И жена, и растленная американская туристка описывают его внешность практически одинаково. Жена: “лицо с широкими монгольскими скулами и узкие глаза…” Туристка: “похож на татарина… У него лицо просто как у какого-то Чингис-хана…” Сначала я думал, что Хемингуэй, попав под влияние Толстого, придал своему герою сходство с Хаджи Муратом, но по ошибке наделил уроженца Северного Кавказа азиатскими чертами. (Так без разбору русские писатели XIX века, скажем, Лермонтов, звали горские народности татарами.) Но лишь сегодня, старательно огибая газонокосилкой репейник, я понял, что это Лев Толстой сам сбил американского автора с толку, на первой же странице повести сказав про растение, приведшее ему на память легендарного аварца, — “репей того сорта, который у нас называется татарином”.
А Хемингуэю-то через Атлантику что татары, что монголы — все на одно лицо и — вылитый Хаджи Мурат.
АЛЕКСАНДР КАБАНОВ
Бог — всемогущ, когда состоит из частей:
и не только из пазлов добра и зла,
и не только из всех убитых войной детей,
он — созвучье тепла и света, да сгинет мгла.
Он — купаж из степей и плавней, где нагишом —
мы с тобой проводили время в любви и сне,
где петляли в небе ласточка со стрижом,
он — соцветье дождя и снега, иди ко мне.
Так, за слоем слой — и под нами скрывался бог,
посреди мозаик и всех языков земли —
он всегда был рядом, и дальше быть рядом мог,
только мы с ним рядом — отступники — не смогли.
Наш словарь поредел и чужая взошла руда,
поселился враг — там, где раньше я жил и рос,
и в моих правах человека, просроченных навсегда,-
есть графа с пустым окошком и есть вопрос:
Спас ли он меня от смерти, предательства, мятежа,
от слепого участия в чьей-то святой борьбе:
я поставлю в окошке — галочку, ласточку и стрижа,-
и они улетят к тебе, улетят к тебе, улетят к тебе.
ГРИГОРИЙ ПЕТУХОВ
Ледяной коктейль гремит по длинному жестяному горлу,
невыносимо санки скребут по торцам,
и в прозрачном балтийском желе гранитную хорду
с фонарей позвонками он выпрямляет сам
с наступлением сумерек. На вокзале плакат —
сколько наших погибло во время блокад.
Проспект Обуховской обороны,
и еще один — тех, кто от короны.
Какое “Счастье”,
что Есенин повесился в Англетере,
ощути себя частью
блокадной истории в интерьере
необитаемом, как вследствие атóмной,
как сказал бы мир праху его иосифлексаныч,
пласт культурный лежит на пласте — один другого огромней,
и еще один выпадает за ночь.
И помятые люди отражаются в стеклах,
петербургский текст за полой держа,
растекаются из подворотен темных,
искажая стекла первого этажа.
Бьют поклоны заступнице Ксении, не Матрене
на Проспекте Непокоренных и Обуховской обороне.
И под дождь рифленый и под снег крапленый
одну-другую хочется раздавить,
набережной обогреватель раскаленный
невский лед силится растопить.
СЕРГЕЙ ГАНДЛЕВСКИЙ
ЗА ГАЗОНОКОСИЛКОЙ
Хемингуэй, как известно, ценил русскую литературу, и давно замечено, что сквозь “Иметь и не иметь” просвечивает “Хаджи Мурат”. Но я сейчас имею в виду не основную тему обеих книг — противопоставление честной и самоотверженной жизни главных героев лживому и развратному существованию тщеславных себялюбцев и бездельников: эта тема не бог весть как редка и нова. Я о другом: у главного героя романа Хемингуэя довольно странная для человека по имени Гарри и по фамилии Морган наружность. И жена, и растленная американская туристка описывают его внешность практически одинаково. Жена: “лицо с широкими монгольскими скулами и узкие глаза…” Туристка: “похож на татарина… У него лицо просто как у какого-то Чингис-хана…” Сначала я думал, что Хемингуэй, попав под влияние Толстого, придал своему герою сходство с Хаджи Муратом, но по ошибке наделил уроженца Северного Кавказа азиатскими чертами. (Так без разбору русские писатели XIX века, скажем, Лермонтов, звали горские народности татарами.) Но лишь сегодня, старательно огибая газонокосилкой репейник, я понял, что это Лев Толстой сам сбил американского автора с толку, на первой же странице повести сказав про растение, приведшее ему на память легендарного аварца, — “репей того сорта, который у нас называется татарином”.
А Хемингуэю-то через Атлантику что татары, что монголы — все на одно лицо и — вылитый Хаджи Мурат.
АЛЕКСАНДР КАБАНОВ
Бог — всемогущ, когда состоит из частей:
и не только из пазлов добра и зла,
и не только из всех убитых войной детей,
он — созвучье тепла и света, да сгинет мгла.
Он — купаж из степей и плавней, где нагишом —
мы с тобой проводили время в любви и сне,
где петляли в небе ласточка со стрижом,
он — соцветье дождя и снега, иди ко мне.
Так, за слоем слой — и под нами скрывался бог,
посреди мозаик и всех языков земли —
он всегда был рядом, и дальше быть рядом мог,
только мы с ним рядом — отступники — не смогли.
Наш словарь поредел и чужая взошла руда,
поселился враг — там, где раньше я жил и рос,
и в моих правах человека, просроченных навсегда,-
есть графа с пустым окошком и есть вопрос:
Спас ли он меня от смерти, предательства, мятежа,
от слепого участия в чьей-то святой борьбе:
я поставлю в окошке — галочку, ласточку и стрижа,-
и они улетят к тебе, улетят к тебе, улетят к тебе.
ГРИГОРИЙ ПЕТУХОВ
Ледяной коктейль гремит по длинному жестяному горлу,
невыносимо санки скребут по торцам,
и в прозрачном балтийском желе гранитную хорду
с фонарей позвонками он выпрямляет сам
с наступлением сумерек. На вокзале плакат —
сколько наших погибло во время блокад.
Проспект Обуховской обороны,
и еще один — тех, кто от короны.
Какое “Счастье”,
что Есенин повесился в Англетере,
ощути себя частью
блокадной истории в интерьере
необитаемом, как вследствие атóмной,
как сказал бы мир праху его иосифлексаныч,
пласт культурный лежит на пласте — один другого огромней,
и еще один выпадает за ночь.
И помятые люди отражаются в стеклах,
петербургский текст за полой держа,
растекаются из подворотен темных,
искажая стекла первого этажа.
Бьют поклоны заступнице Ксении, не Матрене
на Проспекте Непокоренных и Обуховской обороне.
И под дождь рифленый и под снег крапленый
одну-другую хочется раздавить,
набережной обогреватель раскаленный
невский лед силится растопить.
❤🔥7👍4
Номер 4. Зима 2024.
БАХЫТ КЕНЖЕЕВ
господу все равно черногорец ты или хорват
для того он и создавал нас еще не сойдя с креста
воздвигать колизей херсонес ангкор ват
и другие пленительные места
святотатствовали кряхтели замешивая бетон
разжигали чтобы согреться костры в ночи
издавали воспетый бардом бурлацкий стон
на горбу таская бесплодные кирпичи
никому мы не снимся больше и никому не лжём
оставляйте гавань сосновые корабли
пили жидкое пиво любили детей и жён
но подобно Марине Ц. исчезли с лица земли
и когда ты во сне хрипя пробужденья ждешь
не молись чтобы снова стало весело и светло
потому что жизнь это моль октябрь затяжной дождь
а ферапонтово северное село
БОРИС ЛЕЙВИ
есть дыра в земле
заваленная ковшом
на ней трава из-под снега видна
это ничья вина
сколько вокруг дичья:
холод сковывающий пальцы
ветра порывы
как изнурительные изматывающие вальсы
гул срывающийся в визг
лязг замка на ржавых воротах
это жизнь предъявившая иск
за время тревожного счастья
и говоришь ей: сейчас, сейчас я
но никто не ждёт
но никто не гонит
холод вдохнуть не даёт
солнце бледное жжет
ветер стонет
НИНА ДАНИЛЕВСКАЯ
УЛИЦА ЛИВЕНЬ
<...>
Тучи сгустились. Я вышел, встал под навесом. Курить уже не хотелось. Я смотрел на посеревшую Москву, на Новый Арбат, на “Дом книги” с той стороны проспекта. Вдруг в ужасе увидел справа от кинотеатра “Октябрь” еще одну “Шоколадницу”. Боже какой идиот! Это было смешно и глупо, но я цеплялся за соломинку. Я метнулся назад, схватил плащ и побежал к подземному переходу. Выбежал с той стороны, понесся к кафе. Там, в дверях, показал встречающей фотографию в телефоне:
— Илью не спрашивали? Женщина лет сорока пяти. Возможно, с детьми. Вот, посмотрите.
— Нет, не спрашивали, но мы можем забронировать столик.
Я вышел на улицу, опустошенный; тоскливо побрел за своими вещами обратно. Бывший Калининский, как Стикс, отделял меня от той стороны реклам на высотках, сверкающих магазинов, вывесок, людных летних верандочек и ресторанов. Я спустился в подземный переход. И вот тут, в черноте и безлюдье, под шумной лентой Нового Арбата, между двумя безотрадными “Шоколадницами”, в моем кармане звякнуло уведомление. Левой рукой аккуратно достал телефон. Вытер правую о пиджак, скользнул по экрану.
Без больших букв, знаков препинания и каких-либо сопутствующих пояснительных смайликов — на экране значилось:
мы в метро на улице ливень
БАХЫТ КЕНЖЕЕВ
господу все равно черногорец ты или хорват
для того он и создавал нас еще не сойдя с креста
воздвигать колизей херсонес ангкор ват
и другие пленительные места
святотатствовали кряхтели замешивая бетон
разжигали чтобы согреться костры в ночи
издавали воспетый бардом бурлацкий стон
на горбу таская бесплодные кирпичи
никому мы не снимся больше и никому не лжём
оставляйте гавань сосновые корабли
пили жидкое пиво любили детей и жён
но подобно Марине Ц. исчезли с лица земли
и когда ты во сне хрипя пробужденья ждешь
не молись чтобы снова стало весело и светло
потому что жизнь это моль октябрь затяжной дождь
а ферапонтово северное село
БОРИС ЛЕЙВИ
есть дыра в земле
заваленная ковшом
на ней трава из-под снега видна
это ничья вина
сколько вокруг дичья:
холод сковывающий пальцы
ветра порывы
как изнурительные изматывающие вальсы
гул срывающийся в визг
лязг замка на ржавых воротах
это жизнь предъявившая иск
за время тревожного счастья
и говоришь ей: сейчас, сейчас я
но никто не ждёт
но никто не гонит
холод вдохнуть не даёт
солнце бледное жжет
ветер стонет
НИНА ДАНИЛЕВСКАЯ
УЛИЦА ЛИВЕНЬ
<...>
Тучи сгустились. Я вышел, встал под навесом. Курить уже не хотелось. Я смотрел на посеревшую Москву, на Новый Арбат, на “Дом книги” с той стороны проспекта. Вдруг в ужасе увидел справа от кинотеатра “Октябрь” еще одну “Шоколадницу”. Боже какой идиот! Это было смешно и глупо, но я цеплялся за соломинку. Я метнулся назад, схватил плащ и побежал к подземному переходу. Выбежал с той стороны, понесся к кафе. Там, в дверях, показал встречающей фотографию в телефоне:
— Илью не спрашивали? Женщина лет сорока пяти. Возможно, с детьми. Вот, посмотрите.
— Нет, не спрашивали, но мы можем забронировать столик.
Я вышел на улицу, опустошенный; тоскливо побрел за своими вещами обратно. Бывший Калининский, как Стикс, отделял меня от той стороны реклам на высотках, сверкающих магазинов, вывесок, людных летних верандочек и ресторанов. Я спустился в подземный переход. И вот тут, в черноте и безлюдье, под шумной лентой Нового Арбата, между двумя безотрадными “Шоколадницами”, в моем кармане звякнуло уведомление. Левой рукой аккуратно достал телефон. Вытер правую о пиджак, скользнул по экрану.
Без больших букв, знаков препинания и каких-либо сопутствующих пояснительных смайликов — на экране значилось:
мы в метро на улице ливень
❤10
НОМЕР 5. ВЕСНА 2024
ЛЮДМИЛА ХЕРСОНСКАЯ
составьте мне списки —
на это уйдут десятки тысяч листов —
всех травмированных собак
и одичавших котов,
дельфинов и птиц, ящериц и ужей,
домашних зверей в ловушке осыпавшихся этажей,
трясшихся от незнания с сердцем на потолке,
научившихся распознавать смерть,
когда та еще вдалеке,
когда смерть еще только летит, но уже вот-вот
будет прилет.
как жаль мне зверей, их прошлый четвероногий быт,
где еще насыпают кашу, где никто еще не убит,
где хозяин гуляет с собакой, командует ей "ко мне!",
и собака вздрагивает, и как будто бежит во сне.
ГРИГОРИЙ СТАРИКОВСКИЙ
(НЕ)ВОЗМОЖНОСТЬ ПЕРЕВОДА
Переводчик зависает в серой зоне между собственным воловьим упрямством (обязательное условие ремесла) и неспособностью осуществить казалось бы самый бесхитростный замысел — передать исходный текст на другом языке. Перевести, в общем, можно все что угодно — с любого языка на любой, но куда бесспорней обратное утверждение: точных копий не бывает; перевод, ретранслирующий звуковую, образную, синтаксическую структуру оригинала в ином языковом пространстве, невозможен. Потуги переводчика больше всего напоминают греческие мифы о великих грешниках, обреченных на вечные муки в царстве Аида: один несчастный катит камень вверх по склону, и тот всегда возвращается к подножью; другие наполняют водой дырявый сосуд. Переводческое ремесло часто представляется бессмысленным, но довольно изысканным занятием, как игра в теннис без ракеток и мяча в фильме Антониони. Старание переводчика напоминает грезы Менелая в гомеровской “Одиссее”: как было бы хорошо, воображает спартанский царь, если бы Одиссей наконец вернулся и поселился в Спарте. Вот только Одиссей вряд ли захочет сменить место жительства. Менелай фантазирует, как гоголевский Манилов. Переводчик тот же фантазер, его мир иллюзорен, расплывчат. Как перевести, например, начало “Постороннего”: Aujourd'hui, maman est morte. Ou peut-être hier, je ne sais pas ? В известном переводе передано каждое слово: “Сегодня умерла мама. Или, может, вчера, не знаю” (Нора Галь, переводчица Камю, — умелая, одна из лучших). Даже мне, с моим посредственным знанием французского, очевидно, что в русском “сегодня” нет плывущего aujourd'hui, в глаголе “умерла” (ла-ла-ла) не отыщешь окончательности односложного morte, в “может” нет уступчивости peut-être, а шаркающее “вчера” и почти латинское, как лист, слетающий с ветки, hier — это два разных “вчера”. Об этом же говорит Борхес в одной своей лекции, когда сравнивает две строки Шекспира с испанским переводом: “По испански это ничто, по-английски все”. Наверное, лучший перевод — тот, где отсутствие теннисных ракеток и мяча остается незамеченным, или тот, в котором снимают посмертную маску с живого текста и выдают ее за театральную, и читателю кажется, что так оно и должно быть. Но есть в этой на первый взгляд бесцельной игре, в каждой попытке перевода пронзительная, щемящая любовь к непокорному слову, к вещности, тактильности рождающегося текста. Любовь, как оправдание переводческого ремесла, и она же, быть может, — воздаяние за него.
ОЛЕГ ДОЗМОРОВ
Сирень мясистая, элитная,
убийца мая, душегуб,
стоит такая эксплицитная,
что речь мою срывает с губ.
И звук вербальный, невербальный ли,
жест растворяется окрест
и, отражен полуподвальными,
вновь возвращается как квест.
Дыши в сиреневое, белое,
нетрезв, опрятен, оглушен.
Зачем природа это делает
и невозможно хорошо?
Ясноткоцветные, двудольные,
маслиновые и т. д.
Забудь все рифмы недовольные,
весь в укоризне и стыде.
Ведь, как помочь, она не ведает,
свирелью на углу поет,
как жить, опять же, не советует,
а непосредственно цветет.
ЛЮДМИЛА ХЕРСОНСКАЯ
составьте мне списки —
на это уйдут десятки тысяч листов —
всех травмированных собак
и одичавших котов,
дельфинов и птиц, ящериц и ужей,
домашних зверей в ловушке осыпавшихся этажей,
трясшихся от незнания с сердцем на потолке,
научившихся распознавать смерть,
когда та еще вдалеке,
когда смерть еще только летит, но уже вот-вот
будет прилет.
как жаль мне зверей, их прошлый четвероногий быт,
где еще насыпают кашу, где никто еще не убит,
где хозяин гуляет с собакой, командует ей "ко мне!",
и собака вздрагивает, и как будто бежит во сне.
ГРИГОРИЙ СТАРИКОВСКИЙ
(НЕ)ВОЗМОЖНОСТЬ ПЕРЕВОДА
Переводчик зависает в серой зоне между собственным воловьим упрямством (обязательное условие ремесла) и неспособностью осуществить казалось бы самый бесхитростный замысел — передать исходный текст на другом языке. Перевести, в общем, можно все что угодно — с любого языка на любой, но куда бесспорней обратное утверждение: точных копий не бывает; перевод, ретранслирующий звуковую, образную, синтаксическую структуру оригинала в ином языковом пространстве, невозможен. Потуги переводчика больше всего напоминают греческие мифы о великих грешниках, обреченных на вечные муки в царстве Аида: один несчастный катит камень вверх по склону, и тот всегда возвращается к подножью; другие наполняют водой дырявый сосуд. Переводческое ремесло часто представляется бессмысленным, но довольно изысканным занятием, как игра в теннис без ракеток и мяча в фильме Антониони. Старание переводчика напоминает грезы Менелая в гомеровской “Одиссее”: как было бы хорошо, воображает спартанский царь, если бы Одиссей наконец вернулся и поселился в Спарте. Вот только Одиссей вряд ли захочет сменить место жительства. Менелай фантазирует, как гоголевский Манилов. Переводчик тот же фантазер, его мир иллюзорен, расплывчат. Как перевести, например, начало “Постороннего”: Aujourd'hui, maman est morte. Ou peut-être hier, je ne sais pas ? В известном переводе передано каждое слово: “Сегодня умерла мама. Или, может, вчера, не знаю” (Нора Галь, переводчица Камю, — умелая, одна из лучших). Даже мне, с моим посредственным знанием французского, очевидно, что в русском “сегодня” нет плывущего aujourd'hui, в глаголе “умерла” (ла-ла-ла) не отыщешь окончательности односложного morte, в “может” нет уступчивости peut-être, а шаркающее “вчера” и почти латинское, как лист, слетающий с ветки, hier — это два разных “вчера”. Об этом же говорит Борхес в одной своей лекции, когда сравнивает две строки Шекспира с испанским переводом: “По испански это ничто, по-английски все”. Наверное, лучший перевод — тот, где отсутствие теннисных ракеток и мяча остается незамеченным, или тот, в котором снимают посмертную маску с живого текста и выдают ее за театральную, и читателю кажется, что так оно и должно быть. Но есть в этой на первый взгляд бесцельной игре, в каждой попытке перевода пронзительная, щемящая любовь к непокорному слову, к вещности, тактильности рождающегося текста. Любовь, как оправдание переводческого ремесла, и она же, быть может, — воздаяние за него.
ОЛЕГ ДОЗМОРОВ
Сирень мясистая, элитная,
убийца мая, душегуб,
стоит такая эксплицитная,
что речь мою срывает с губ.
И звук вербальный, невербальный ли,
жест растворяется окрест
и, отражен полуподвальными,
вновь возвращается как квест.
Дыши в сиреневое, белое,
нетрезв, опрятен, оглушен.
Зачем природа это делает
и невозможно хорошо?
Ясноткоцветные, двудольные,
маслиновые и т. д.
Забудь все рифмы недовольные,
весь в укоризне и стыде.
Ведь, как помочь, она не ведает,
свирелью на углу поет,
как жить, опять же, не советует,
а непосредственно цветет.
❤11
Номер 6, лето 2024
АЛЕКСАНДР ФРАНЦЕВ
так и жить похоже за годом год
обновлять пароли
подтверждать кому-то что ты не бот
по латыни что-ли
видно ел с ножа и родная речь
изнутри в порезах
объяснить не можешь простую вещь
в номерах облезлых
выползая заполночь на сквозняк
доставая спичку
пустота проклятая всё никак
не войдет в привычку
заполняешь чем-то её бог весть
всё одно и то же
ну а жизнь сойдёт уж какая есть
и сошла похоже
ОЛЬГА СКОНЕЧНАЯ
СТРАСТИ ПО ДИСНЕЮ
Главы из романа "Доктор из города Грязи"
— Есть в Диснейленде, — с таинственным видом продолжал Дуля, — слава богу, пока не у нас, а в Новом Орлеане, один домик под номером 33. Площадь Нового Орлеана, Ройял Стрит 33. Адрес закрытого клуба. Вход для своих. Укромный уголок, незаметная серая дверца. По бокам обыкновенные мещанские кадки с цветами. И огромная цифра 33. Но чтоб проникнуть, зайти за дверцу, надо платить огромные деньги. Кучу денег. Впрочем, деньгами тут не ограничишься. Приходится совершить обряд инициации и, как говорят, жертвоприношение. А среди членов — политики, голливудские знаменитости: Мадонна, Джек Николсон, Майкл Джексон и т. д. Они платят за членство, за так называемую “Диснееву печать”. А знаете, что такое “Диснеева печать”? Это особая татуировка с мордой Микки Мауса на внутренней стороне бедра. Микки Маус на бедре открывает путь к сатанинским радостям, к их тайным оргиям и преступным обрядам. Вы спросите: как же так? В двадцатом веке в одном из самых людных мест Америки мировые знаменитости предаются сатанизму? Отметим, что основное помещение находится в подземелье, под Диснейлендом прячется огромная сеть тайных комнат, тоннелей, каналов — целый подземный город. Там есть зал в готическом духе с гигантской статуей Бафомета, козлоликого божества сатанистов. Говорят, что к Бафомету с докладами и ритуальным поцелуем регулярно являются высокие деятели государств, в том числе нынешние, российские, — Дуля улыбнулся, сделал паузу, вновь устанавливая дистанцию между собой и сказанным. — Так говорят западные конспирологи, эти поэты исторической науки, — он пожал плечами, иронично поднял брови, помолчал, глядя на свои руки в перстнях, но затем перевел глаза в камеру, нахмурился и снова отдался ноте разоблачительного откровения. — Вы спросите при чем тут цифра 33 и Дисней? Я скажу вам. Есть причины утаивать, но есть и причины приоткрывать тайну. Зло сокрыто, но и обнаруживает себя. Демонстрирует силу и вездесущность. 33 — тридцать третья ступень шотландского ордена, масонская степень Диснея, великого мастера идеологии мондиализма, игрового совращения детских и взрослых сердец и порабощения мира. Если внимательно смотреть его фильмы, обнаруживаются совершенно явные указания. Вот одно из них.
В телевизоре вместо Дули появился кадр из “Утиных историй”: сидящий на приеме у окулиста недовольный Скрудж в черном цилиндре и надпись на белом экране для проверки зрения: “Ask about illuminati”.
— Если ты подслеповат, дорогой Скрудж, спроси про иллюминатов, — прокомментировал Дуля. — Всевидящему оку ведомы все загадки, ведь оно, око, правит миром. Знаки ордена мы во множестве находим у Диснея.
Перед Мариной поплыли кадры из мультфильмов: вот величавый каменный мост с рисунком пирамид на обеих опорах, вот еще песчаная пирамидка, выкопанная в пустыне утятами, и бесконечный Микки Маус: масонское рукопожатие — большой палец Мауса в белой перчатке отчаянно жмет на ложбинку между большим и указательным пальцем собеседника, Маслова треугольная мордочка в виде камней, мыльных пузырей, облаков.
ТЕОДОРКО
СМЕЛОСТЬ
Обходить площади и колоссы
Не стоять у чужой двери
Говорить если — то вполголоса
Лучше вовсе не говорить
Прятать лица свои под масками
Возвращаться под мглой вечерней
Перекрасить всё серой краскою —
Завтра белый прав или чёрный?
Улыбаться необязательно —
но кивать по закону в срок
Проверять в углах, под кроватями
Чтобы не было, ни дай Бог
Ничего того, что уже вчера
Перешло Рубикон-закон
Жить, с трудом дожидаясь вечера
А на утро — купить икон
Закрывать шторой окна белые
Проверять, заперта ли дверь
Мы внутри себя, Господи, очень смелые.
Ты поверь.
АЛЕКСАНДР ФРАНЦЕВ
так и жить похоже за годом год
обновлять пароли
подтверждать кому-то что ты не бот
по латыни что-ли
видно ел с ножа и родная речь
изнутри в порезах
объяснить не можешь простую вещь
в номерах облезлых
выползая заполночь на сквозняк
доставая спичку
пустота проклятая всё никак
не войдет в привычку
заполняешь чем-то её бог весть
всё одно и то же
ну а жизнь сойдёт уж какая есть
и сошла похоже
ОЛЬГА СКОНЕЧНАЯ
СТРАСТИ ПО ДИСНЕЮ
Главы из романа "Доктор из города Грязи"
— Есть в Диснейленде, — с таинственным видом продолжал Дуля, — слава богу, пока не у нас, а в Новом Орлеане, один домик под номером 33. Площадь Нового Орлеана, Ройял Стрит 33. Адрес закрытого клуба. Вход для своих. Укромный уголок, незаметная серая дверца. По бокам обыкновенные мещанские кадки с цветами. И огромная цифра 33. Но чтоб проникнуть, зайти за дверцу, надо платить огромные деньги. Кучу денег. Впрочем, деньгами тут не ограничишься. Приходится совершить обряд инициации и, как говорят, жертвоприношение. А среди членов — политики, голливудские знаменитости: Мадонна, Джек Николсон, Майкл Джексон и т. д. Они платят за членство, за так называемую “Диснееву печать”. А знаете, что такое “Диснеева печать”? Это особая татуировка с мордой Микки Мауса на внутренней стороне бедра. Микки Маус на бедре открывает путь к сатанинским радостям, к их тайным оргиям и преступным обрядам. Вы спросите: как же так? В двадцатом веке в одном из самых людных мест Америки мировые знаменитости предаются сатанизму? Отметим, что основное помещение находится в подземелье, под Диснейлендом прячется огромная сеть тайных комнат, тоннелей, каналов — целый подземный город. Там есть зал в готическом духе с гигантской статуей Бафомета, козлоликого божества сатанистов. Говорят, что к Бафомету с докладами и ритуальным поцелуем регулярно являются высокие деятели государств, в том числе нынешние, российские, — Дуля улыбнулся, сделал паузу, вновь устанавливая дистанцию между собой и сказанным. — Так говорят западные конспирологи, эти поэты исторической науки, — он пожал плечами, иронично поднял брови, помолчал, глядя на свои руки в перстнях, но затем перевел глаза в камеру, нахмурился и снова отдался ноте разоблачительного откровения. — Вы спросите при чем тут цифра 33 и Дисней? Я скажу вам. Есть причины утаивать, но есть и причины приоткрывать тайну. Зло сокрыто, но и обнаруживает себя. Демонстрирует силу и вездесущность. 33 — тридцать третья ступень шотландского ордена, масонская степень Диснея, великого мастера идеологии мондиализма, игрового совращения детских и взрослых сердец и порабощения мира. Если внимательно смотреть его фильмы, обнаруживаются совершенно явные указания. Вот одно из них.
В телевизоре вместо Дули появился кадр из “Утиных историй”: сидящий на приеме у окулиста недовольный Скрудж в черном цилиндре и надпись на белом экране для проверки зрения: “Ask about illuminati”.
— Если ты подслеповат, дорогой Скрудж, спроси про иллюминатов, — прокомментировал Дуля. — Всевидящему оку ведомы все загадки, ведь оно, око, правит миром. Знаки ордена мы во множестве находим у Диснея.
Перед Мариной поплыли кадры из мультфильмов: вот величавый каменный мост с рисунком пирамид на обеих опорах, вот еще песчаная пирамидка, выкопанная в пустыне утятами, и бесконечный Микки Маус: масонское рукопожатие — большой палец Мауса в белой перчатке отчаянно жмет на ложбинку между большим и указательным пальцем собеседника, Маслова треугольная мордочка в виде камней, мыльных пузырей, облаков.
ТЕОДОРКО
СМЕЛОСТЬ
Обходить площади и колоссы
Не стоять у чужой двери
Говорить если — то вполголоса
Лучше вовсе не говорить
Прятать лица свои под масками
Возвращаться под мглой вечерней
Перекрасить всё серой краскою —
Завтра белый прав или чёрный?
Улыбаться необязательно —
но кивать по закону в срок
Проверять в углах, под кроватями
Чтобы не было, ни дай Бог
Ничего того, что уже вчера
Перешло Рубикон-закон
Жить, с трудом дожидаясь вечера
А на утро — купить икон
Закрывать шторой окна белые
Проверять, заперта ли дверь
Мы внутри себя, Господи, очень смелые.
Ты поверь.
❤6
Сегодня ночью стартует и тут же финиширует 98-ая церемония вручения Оскаров всяким надутым от ЧСВ киношникам, а мы скромные любители книжек и самых лучших в мире литературных журналов "Пятая Волна", не просто тихо постоим в сторонке, а нагло и цинично вспомним, что мы не Манька Аблигация, а альфа и омега кинопроцесса - великая литературная основа этих их сценариев и нудная критика этих их фильмов. Смайл.
Итак, первый выход большой литературы на букву рцы в оскаровской церемонии - "Патриот" 1929 года по пьесе великого и ужасного Дмитрия Мережковского. Последний немой фильм, номинировавшийся на Оскар и , что характерно, отхвативший главный приз за лучший адаптированный сценарий.
Фильм о судьбе и смерти российского императора Павла Первого, которого сейчас часто вспоминают в связи с шарфом и табакеркой.
Фильм не сохранился, посмотрите лучше фильм "Грешники", рекордсмен 2026 года по номинациям.
Нет!
Если вам дороги рассудок и жизнь - не смотрите это пластилиновое гуано.
Ну что, хотите текстовый онлайн церемонии, смайл?
Итак, первый выход большой литературы на букву рцы в оскаровской церемонии - "Патриот" 1929 года по пьесе великого и ужасного Дмитрия Мережковского. Последний немой фильм, номинировавшийся на Оскар и , что характерно, отхвативший главный приз за лучший адаптированный сценарий.
Фильм о судьбе и смерти российского императора Павла Первого, которого сейчас часто вспоминают в связи с шарфом и табакеркой.
Фильм не сохранился, посмотрите лучше фильм "Грешники", рекордсмен 2026 года по номинациям.
Нет!
Если вам дороги рассудок и жизнь - не смотрите это пластилиновое гуано.
Ну что, хотите текстовый онлайн церемонии, смайл?
🔥12💯5👍1
Ну что, дорогие наши любители литературы и бурных волн, залетаем в новую неделю как кинологи, быстренько подведем итоги шоу плюсов и минусов зачеркнуто Оскара и вернёмся к нашим привычным занятиям - гонять тексты.
Итак:
1. Пол Томас Андерсон мой любимый живой режиссер. Он снимает немного, за тридцать лет творческой деятельности он сделал столько же полнометражных фильмов, сколько Гай Риччи - после обеда зачеркнуто за четыре года.
И этот фильм "Битва за битвой" - самый слабый из всех его фильмов, как по мне ( а я их все знаю наизусть, поверьте). И самый дорогой. И самый лобовой, если так можно выразиться. Да и самый лобный, если вы понимаете, о чем я.
Конечно, он выиграл все, что мог. Особенно мне понравилось награждение за лучший адаптированный сценарий, где Пол Томас Андерсон почему-то не вспомнил великого писателя современности Томаса Пинчона, чью книгу он так старательно портил восемь долгих лет.
Одна молодая любительница кино вчера ночью спросила меня : "Он же сам понимает, что сделал слабый фильм?". Ответил : "Знаешь, в пятьдесят пять это внезапно становится не так важно".
Победил - и хорошо. Хорошо, что не "Грешники".
УПД. Напраслину прогнал на ПТА, упомянул Пинчона и весьма обильно.
2. Самое интересное, что происходит на церемониях - это конферанс. По уровню и градусу юмора можно судить про атмосферу в палате номер один, сиречь США. В прошлом году, например, было грубо и местами мерзко. Праздновали (подспудно, так-то нет, так-то все уезжали из США) воцарение Трампа.
В этом году было тихо и мирно, я бы даже сказал - нарочито глупо. Похоже, все поняли, куда катится колобок и готовятся шутить на кухнях. Актеры снова не решатели мировых проблем, а такие милые и добрые игрушки, типа Грогу.
Ни слова про экологию, например. А помните, как упоротый Хоакин Феникс целую телегу прогнал про коров? Все, войны закрыли экологию. Коровы за год пукают чуть меньше, чем выбрасывает в атмосферу один горящий нефтезавод за час.
Активизма было ровно четыре проявления. Причем два - по делу. Первая женская победа в номинации "лучший оператор", безусловно, стоила демонстрации массовой гордости. Смерти Дайан Китон и Роберта Редфорда, безусловно, стоили упоминания о них, как о активистах. Потому что они ими были. Были - ключевое слово. Живые в 2026 году больше не хотят активизма. Они хотят платьишко.
Два других проявления были европейскими. Какая-то француженка , награжденная за короткий метр, прокричала что-то о квирах, а прекрасный Хавьер Бардем вышел с антивоенной табличкой на пиджачке и со значком ФриПалестина.
Ну и все.
А, ещё этот педагог-организатор сказал по-русски, что пора бы заканчивать все войны. Кто спорит, пора.
3. Теперь, собственно, о кино. Я лихорадочно посмотрел почти весь номинационный список и тёр репу в недоумении. С одной стороны, всеми как бы декларируется - время убыстрилось, молодое поколение не может смотреть нединамичное кино, поколение риллсов, все дела.
А что в реальности? Практически у всех фильмов - экспозиции по 30-40 минут, в ходе которых зрителю подробнейшим образом разжевывается будущий сюжет. Это ужасно, смайл. В "Битве за битвой" пролог ещё дважды пересказывается в диалогах, например.
Вторая проблема - полная победа корейского винегрета. Все-таки оскаровский триумф "Паразитов" - поворотное событие мирового кинематографа. Теперь трудно представить кино , в которое бы авторы не запихнули слэшер к мелодраме, например. Причем выглядит это несколько бездумно. Такое ощущение, что продюсеры и режиссеры снимают сразу под риллс-нарезку - вот это понравится школьникам, а это - домохозяйкам.
Короче, налицо кризис, но он обязательно будет преодолен, смайл.
Символично, что главный приз - за лучший фильм - вручала Николь Кидман. Она, как и кино 2025 года издания, все ещё ослепительно хороша, но уже почти не в состоянии открыть рот.
Итак:
1. Пол Томас Андерсон мой любимый живой режиссер. Он снимает немного, за тридцать лет творческой деятельности он сделал столько же полнометражных фильмов, сколько Гай Риччи - после обеда зачеркнуто за четыре года.
И этот фильм "Битва за битвой" - самый слабый из всех его фильмов, как по мне ( а я их все знаю наизусть, поверьте). И самый дорогой. И самый лобовой, если так можно выразиться. Да и самый лобный, если вы понимаете, о чем я.
Конечно, он выиграл все, что мог. Особенно мне понравилось награждение за лучший адаптированный сценарий, где Пол Томас Андерсон почему-то не вспомнил великого писателя современности Томаса Пинчона, чью книгу он так старательно портил восемь долгих лет.
Одна молодая любительница кино вчера ночью спросила меня : "Он же сам понимает, что сделал слабый фильм?". Ответил : "Знаешь, в пятьдесят пять это внезапно становится не так важно".
Победил - и хорошо. Хорошо, что не "Грешники".
УПД. Напраслину прогнал на ПТА, упомянул Пинчона и весьма обильно.
2. Самое интересное, что происходит на церемониях - это конферанс. По уровню и градусу юмора можно судить про атмосферу в палате номер один, сиречь США. В прошлом году, например, было грубо и местами мерзко. Праздновали (подспудно, так-то нет, так-то все уезжали из США) воцарение Трампа.
В этом году было тихо и мирно, я бы даже сказал - нарочито глупо. Похоже, все поняли, куда катится колобок и готовятся шутить на кухнях. Актеры снова не решатели мировых проблем, а такие милые и добрые игрушки, типа Грогу.
Ни слова про экологию, например. А помните, как упоротый Хоакин Феникс целую телегу прогнал про коров? Все, войны закрыли экологию. Коровы за год пукают чуть меньше, чем выбрасывает в атмосферу один горящий нефтезавод за час.
Активизма было ровно четыре проявления. Причем два - по делу. Первая женская победа в номинации "лучший оператор", безусловно, стоила демонстрации массовой гордости. Смерти Дайан Китон и Роберта Редфорда, безусловно, стоили упоминания о них, как о активистах. Потому что они ими были. Были - ключевое слово. Живые в 2026 году больше не хотят активизма. Они хотят платьишко.
Два других проявления были европейскими. Какая-то француженка , награжденная за короткий метр, прокричала что-то о квирах, а прекрасный Хавьер Бардем вышел с антивоенной табличкой на пиджачке и со значком ФриПалестина.
Ну и все.
А, ещё этот педагог-организатор сказал по-русски, что пора бы заканчивать все войны. Кто спорит, пора.
3. Теперь, собственно, о кино. Я лихорадочно посмотрел почти весь номинационный список и тёр репу в недоумении. С одной стороны, всеми как бы декларируется - время убыстрилось, молодое поколение не может смотреть нединамичное кино, поколение риллсов, все дела.
А что в реальности? Практически у всех фильмов - экспозиции по 30-40 минут, в ходе которых зрителю подробнейшим образом разжевывается будущий сюжет. Это ужасно, смайл. В "Битве за битвой" пролог ещё дважды пересказывается в диалогах, например.
Вторая проблема - полная победа корейского винегрета. Все-таки оскаровский триумф "Паразитов" - поворотное событие мирового кинематографа. Теперь трудно представить кино , в которое бы авторы не запихнули слэшер к мелодраме, например. Причем выглядит это несколько бездумно. Такое ощущение, что продюсеры и режиссеры снимают сразу под риллс-нарезку - вот это понравится школьникам, а это - домохозяйкам.
Короче, налицо кризис, но он обязательно будет преодолен, смайл.
Символично, что главный приз - за лучший фильм - вручала Николь Кидман. Она, как и кино 2025 года издания, все ещё ослепительно хороша, но уже почти не в состоянии открыть рот.
❤9👍2👏2
НОМЕР 7, ОСЕНЬ 24
СЕРГЕЙ ШЕСТАКОВ
не времена настали,
а промежутки в них,
выстелены листами
мертворождённых книг,
скрючилась, отсияла
речь в коготках фонем
душного сериала,
где и кричащий — нем,
стынет сплошным увечьем
слово на поводке
в некогда человечьем
солнечном языке.
ЮЛИЙ ГУГОЛЕВ
В парке или в сквере — на скамейке,
где точней, не знаю, хоть убей,
присмотрись к подвыпившей семейке,
стайке человекоголубей.
Опиши подробно их повадки
среднестатистической урлы:
как круглится глаз в любовной схватке,
как вскипает бурное “курлы”.
Их землёй покуда не накрыло,
тьмой покуда веки не свело,
в строй архистратига Михаила
вряд ли они встанут на крыло.
Ночь для них недолго будет длиться,
а когда очнутся ото сна,
мигом опустевшая столица
им на откуп будет отдана.
Те, кто были плотью, стали тенью.
Нету положения глупей.
Значит, это всё теперь владенья
стайки человекоголубей.
Им теперь иное испытанье:
всех оплакать, всех похоронить,
слушать в парке бабье лепетанье,
чувствовать, как трётся нить о нить.
СЕРГЕЙ ГАНДЛЕВСКИЙ
ДОРОГА № 1
Будь я американским писателем в возрасте, я бы обязательно написал книжку “Дорога № 1 и другие истории”. Тем, кто не в курсе дела, объясню, что Дорога № 1 (California State Route 1) — знаменитое очень живописное калифорнийское шоссе, проложенное по тихоокеанскому побережью.
Название книжки красивое и подчеркнуто простое, верно? — “Как название — ничего”, — воспользуюсь речевым оборотом бабушки Льва Рубинштейна.
Нет, я не сетую на свою участь, что-де сочиняю не по-английски, а по-русски: на русском языке тоже написано немало хороших и даже очень хороших стихов и прозы. Не жалуюсь я и на то, что мне недодали красот природы. Уж мне-то, повидавшему Памир, Чукотку, озиравшему с отвесной куэсты Мангышлака бирюзовый простор Каспийского моря, грех жаловаться! Кстати, и знаменитую “Дорогу № 1” я тоже видел — пусть наспех и с третьей, как в сказке или в анекдоте, попытки, но видел. Дело было так.
Много лет назад переводчик моих стихов американец Ф. арендовал машину, и мы пустились в гастроль по Новой Англии и Среднему Западу. При езде на автомобиле видишь, конечно, больше, чем когда тебя передают из рук в руки, встречая в аэропортах городов, где намечены выступления.
Помню, мы проголодались, но мне надоело обычное американское дорожное меню: гамбургеры такие, гамбургеры сякие, картошка-фри, кетчуп, кола и т. п. Захотелось чего-то более домашнего, что ли, — супа, котлет с пюре, — смахивающего на отечественный общепит с его первым, вторым и компотом из сухофруктов на третье.
Покладистый Ф. свернул на местную дорогу и вскоре мы въехали в городок, где, покружив с четверть часа, обнаружили именно то, по чему я соскучился, но удача оказалась с подвохом. Это была столовка столовкой, точь-в-точь как в российском захолустье, но она для вящего сходства была закрыта на какой-то ихний американский учет. Узнавание усугубляли различимые сквозь полутемные окна подробности — стулья, водруженные на столы вверх ногами. Получалось, что нам следует смириться, вернуться и довольствоваться фастфудом на хайвее, но мы, вот беда, заблудились. Надо было не умничать, а слушаться Пушкина, не раз повторявшего за Шатобрианом, что счастье на проторенных путях
СЕРГЕЙ ШЕСТАКОВ
не времена настали,
а промежутки в них,
выстелены листами
мертворождённых книг,
скрючилась, отсияла
речь в коготках фонем
душного сериала,
где и кричащий — нем,
стынет сплошным увечьем
слово на поводке
в некогда человечьем
солнечном языке.
ЮЛИЙ ГУГОЛЕВ
В парке или в сквере — на скамейке,
где точней, не знаю, хоть убей,
присмотрись к подвыпившей семейке,
стайке человекоголубей.
Опиши подробно их повадки
среднестатистической урлы:
как круглится глаз в любовной схватке,
как вскипает бурное “курлы”.
Их землёй покуда не накрыло,
тьмой покуда веки не свело,
в строй архистратига Михаила
вряд ли они встанут на крыло.
Ночь для них недолго будет длиться,
а когда очнутся ото сна,
мигом опустевшая столица
им на откуп будет отдана.
Те, кто были плотью, стали тенью.
Нету положения глупей.
Значит, это всё теперь владенья
стайки человекоголубей.
Им теперь иное испытанье:
всех оплакать, всех похоронить,
слушать в парке бабье лепетанье,
чувствовать, как трётся нить о нить.
СЕРГЕЙ ГАНДЛЕВСКИЙ
ДОРОГА № 1
Будь я американским писателем в возрасте, я бы обязательно написал книжку “Дорога № 1 и другие истории”. Тем, кто не в курсе дела, объясню, что Дорога № 1 (California State Route 1) — знаменитое очень живописное калифорнийское шоссе, проложенное по тихоокеанскому побережью.
Название книжки красивое и подчеркнуто простое, верно? — “Как название — ничего”, — воспользуюсь речевым оборотом бабушки Льва Рубинштейна.
Нет, я не сетую на свою участь, что-де сочиняю не по-английски, а по-русски: на русском языке тоже написано немало хороших и даже очень хороших стихов и прозы. Не жалуюсь я и на то, что мне недодали красот природы. Уж мне-то, повидавшему Памир, Чукотку, озиравшему с отвесной куэсты Мангышлака бирюзовый простор Каспийского моря, грех жаловаться! Кстати, и знаменитую “Дорогу № 1” я тоже видел — пусть наспех и с третьей, как в сказке или в анекдоте, попытки, но видел. Дело было так.
Много лет назад переводчик моих стихов американец Ф. арендовал машину, и мы пустились в гастроль по Новой Англии и Среднему Западу. При езде на автомобиле видишь, конечно, больше, чем когда тебя передают из рук в руки, встречая в аэропортах городов, где намечены выступления.
Помню, мы проголодались, но мне надоело обычное американское дорожное меню: гамбургеры такие, гамбургеры сякие, картошка-фри, кетчуп, кола и т. п. Захотелось чего-то более домашнего, что ли, — супа, котлет с пюре, — смахивающего на отечественный общепит с его первым, вторым и компотом из сухофруктов на третье.
Покладистый Ф. свернул на местную дорогу и вскоре мы въехали в городок, где, покружив с четверть часа, обнаружили именно то, по чему я соскучился, но удача оказалась с подвохом. Это была столовка столовкой, точь-в-точь как в российском захолустье, но она для вящего сходства была закрыта на какой-то ихний американский учет. Узнавание усугубляли различимые сквозь полутемные окна подробности — стулья, водруженные на столы вверх ногами. Получалось, что нам следует смириться, вернуться и довольствоваться фастфудом на хайвее, но мы, вот беда, заблудились. Надо было не умничать, а слушаться Пушкина, не раз повторявшего за Шатобрианом, что счастье на проторенных путях
❤9
Номер 8, зима 2025
АНДРЕЙ СЕН-СЕНЬКОВ
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
нет ничего страшнее
драки жирафов
высокие изящные животные перестают быть добрыми
размахивают шеями
которые вертятся как лопасти вертолета
и бьют ими друг друга
огромные шейные позвонки сталкиваясь гудят как колокола
и все ради доминирования
самок
территории
ну все как у нас
только у них красиво молча
во время победного удара когда шеи уже похожи на мокрые полотенца
один из них падает
немного отставая от уже упавших на землю узоров на коже
как гром на пару секунд отстает от молнии
как гумилев от ахматовой
ЛЕТА ЮГАЙ
ДНЕВНИК КАРТИН
№ 95. Ивар Аросениус. “Священная война”. Тильская галерея.
Житие маленького чертика. Чертик родился чудесным образом. Его мать долго была неплодна, а потом повязала ленточку на дерево, подержалась за синий камень и родила. И он рос не таким, как все: не то от сверхъественного своего появления, не то оттого, что старая мама его очень любила и берегла.
Примечательно, что он не знал, что он чертик, и не был рогат и наг, пока не начались чудеса. Начались они в отдельно взятом городе или всей стране, так или иначе, всех ближних соседей сплотил единый дух. И без того похожие, они стали вовсе одинаковыми, как ангелы небесные в строю. Сознание собственного сверходобряемого социумом поведения (а как иначе, если все вокруг думают в унисон?) выкристаллизовалось в телеантенну на каждой голове, замкнутую на себе, как нимб.
Чудеса (или видения) состоят в том, что человеку свойственно демонизировать представителя аутгруппы, особенно когда ингруппа плотна и однородна. В городских легендах об этническом чужом или другом представителе аутгруппы этот чужой наделяется нечеловеческими признаками, он слишком волосат или лыс, странно пахнет, ест непонятную пищу (в первую очередь, младенцев ингруппы), хочет осуществить экспансию.
Пытался ли наш чертик действительно проповедовать толерантность или просто не попал ногой в строй, уже не понятно. Понятно, что живым ему не уйти, раз уж он нарушил пространственные границы и забрел на городскую площадь.
“Большинство не может быть право”, — говорила я Мите. “Большинство не любит маньяков. Оно не право?” — отбивал он.
Чертика на картинке жалко. Не потому, что он чертик, а потому что бес — маньяк, нечеловек, красочная фольклорная маска представителя аутгрупп — может быть эффектом зрения. Здорового зрения примата, что самое прискорбное, потому что демонизация чужих — это побочный эффект способности образовывать группы своих (включая любовь и дружбу). Может быть, и нет, может быть, это его истинная природа, но даже тогда никого нельзя наказывать произвольно. И рассматривать надо при ровном освещении, а не на солнце центральной площади, в ослепительном гало группового довольства собой.
А ангелы в небе хлопают в ладоши и поют строчку из стихов моего литинститутского мастера: “Только бесы спасутся, потому что веруют и трепещут”.
АНДРЕЙ СЕН-СЕНЬКОВ
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
нет ничего страшнее
драки жирафов
высокие изящные животные перестают быть добрыми
размахивают шеями
которые вертятся как лопасти вертолета
и бьют ими друг друга
огромные шейные позвонки сталкиваясь гудят как колокола
и все ради доминирования
самок
территории
ну все как у нас
только у них красиво молча
во время победного удара когда шеи уже похожи на мокрые полотенца
один из них падает
немного отставая от уже упавших на землю узоров на коже
как гром на пару секунд отстает от молнии
как гумилев от ахматовой
ЛЕТА ЮГАЙ
ДНЕВНИК КАРТИН
№ 95. Ивар Аросениус. “Священная война”. Тильская галерея.
Житие маленького чертика. Чертик родился чудесным образом. Его мать долго была неплодна, а потом повязала ленточку на дерево, подержалась за синий камень и родила. И он рос не таким, как все: не то от сверхъественного своего появления, не то оттого, что старая мама его очень любила и берегла.
Примечательно, что он не знал, что он чертик, и не был рогат и наг, пока не начались чудеса. Начались они в отдельно взятом городе или всей стране, так или иначе, всех ближних соседей сплотил единый дух. И без того похожие, они стали вовсе одинаковыми, как ангелы небесные в строю. Сознание собственного сверходобряемого социумом поведения (а как иначе, если все вокруг думают в унисон?) выкристаллизовалось в телеантенну на каждой голове, замкнутую на себе, как нимб.
Чудеса (или видения) состоят в том, что человеку свойственно демонизировать представителя аутгруппы, особенно когда ингруппа плотна и однородна. В городских легендах об этническом чужом или другом представителе аутгруппы этот чужой наделяется нечеловеческими признаками, он слишком волосат или лыс, странно пахнет, ест непонятную пищу (в первую очередь, младенцев ингруппы), хочет осуществить экспансию.
Пытался ли наш чертик действительно проповедовать толерантность или просто не попал ногой в строй, уже не понятно. Понятно, что живым ему не уйти, раз уж он нарушил пространственные границы и забрел на городскую площадь.
“Большинство не может быть право”, — говорила я Мите. “Большинство не любит маньяков. Оно не право?” — отбивал он.
Чертика на картинке жалко. Не потому, что он чертик, а потому что бес — маньяк, нечеловек, красочная фольклорная маска представителя аутгрупп — может быть эффектом зрения. Здорового зрения примата, что самое прискорбное, потому что демонизация чужих — это побочный эффект способности образовывать группы своих (включая любовь и дружбу). Может быть, и нет, может быть, это его истинная природа, но даже тогда никого нельзя наказывать произвольно. И рассматривать надо при ровном освещении, а не на солнце центральной площади, в ослепительном гало группового довольства собой.
А ангелы в небе хлопают в ладоши и поют строчку из стихов моего литинститутского мастера: “Только бесы спасутся, потому что веруют и трепещут”.
❤7
Номер 9, весна 2025
ИРИНА ЕВСА
БЕГЛЕЦ
Но у тебя, Господь, есть же какой-то план?
Буду я в нём учтён,
если уйду в отказ, чтобы срывать стоп-кран,
мёд воровать у пчёл,
хлеб отбивать у птиц, ныть, ночевать в полях,
жаться к чужой печи,
грёбаный дрон войны, а не Чумацкий Шлях
оком ловя в ночи?
Если меня проспят зоркие погранцы,
если я по кривой
реку переплыву и, не отдав концы,
вытру лицо травой.
Выдохну: лепота! — радостный идиот —
и не расслышу звук
пули, с которым та в тело моё войдёт,
выбив траву из рук.
Но у тебя, Господь, есть же какой-то план?
Можешь Ты пренебречь
телом, переместив в Твой золотой спецхран
память мою и речь,
страхи, обрывки снов, перепечатки строк —
рукопись той земли,
где, оживи я вдруг, мне б не скостили срок,
если бы и прочли.
ВАСИЛИЙ АНТИПОВ
DANSE MACABRE (фрагмент)
Первой смертью, по-настоящему глубоко задевшей меня, была смерть собаки Жучки. Когда-то она прибилась к нам на улице, и ее взяли в семью. Это была помесная карело-финская лайка — рыженькая, но с черными боками и спиной. Взяли ее еще в девяностых, и прожила она в семье почти двенадцать лет. Для каждого члена нашей семьи Жучка была-то чем-то большим, чем просто собака. Может быть, потому, что в периоды кровавых внутрисемейных войн, когда провинившиеся дети становились неприкасаемыми изгоями и остальным запрещалось даже разговаривать с ними, она оставалась единственным существом, которое продолжало радоваться каждому члену семьи независимо от его текущего внутрисемейного статуса, — каждого из нас она встречала своим мокрым носом, старательно обстукивая стены и двери хвостом. Единственное, чего она не любила, это когда ей мешали спать, свернувшись калачиком в ее темной кладовке, куда она уходила, чтобы отдохнуть от сумасшедшего количества контактов, которые ей приходилось поддерживать. Отвергнутые внутрисемейной системой дети обычно шли к ней, чтобы восполнить свою потребность в общении с живым существом.
В последние годы ее жизни она иногда странно всхлипывала и пыталась как будто укусить и что-то выгрызть из своего тела. Оказалось, что у нее рак. Ей сделали химиотерапию, которая чуть-чуть замедлила процесс, но через какое-то время потребовалась новая. Я в это время уже скитался по улицам, но в то лето решил еще раз попробовать вернуться в семью. Обычно на лето наша семья переезжала на турбазу “Садко”, которая входила в комплекс турбаз “Восход”, “Садко”, “Светлячок”, “Радищев” — располагались они в лесу вдоль реки Уча, между деревнями Крюково и Юрьево. Из всех этих турбаз дожить до настоящего времени, избежав рейдерского захвата и отчуждения в чью-то собственность, удалось только крайней турбазе этой цепи “Восход”.
Турбаза “Садко” представляла собой место в лесу, огороженное металлической оградой, с двумя десятками деревянных домиков. К тому моменту она доживала свои последние дни — многие домики уже были разобраны, многих постоянных летних обитателей турбазы уже не было. В то лето я приехал в “Садко”, поддавшись странному чувству, которое никак не мог себе объяснить. Я очень любил это место: каждый раз, когда я попадал в него, на меня спускалось какое-то спокойное, глубокое счастье. В этой точке мне казалось, что я нахожусь в самом центре Вселенной, и больше не надо никуда двигаться, нужно просто слиться с этим пространством, стать частью его. Когда я приехал на базу, из всей нашей семьи там был только отец с собакой и несколько младших детей. Все остальные уехали отдыхать куда-то еще.
Отец, кажется, обрадовался моему возвращению, хотя настроен был скептически. Это была уже не первая моя попытка вернуться в семью — вероятность того, что в этот раз будет по-другому, была крайне мала. Но пока он был один с младшими детьми, пока отсутствовали главные герои внутрисемейных побоищ, я мог находиться там тихо, без скандалов.
Я сейчас уже не помню, как прошло это лето, запомнил я из него ясно только ту ночь, в которую умерла Жучка. До этого был ветреный день, ожидался дождь, но так и не пошел. Под вечер ветер утих, и в воздухе повисло напряжение, какое обычно повисает перед грозой.
ИРИНА ЕВСА
БЕГЛЕЦ
Но у тебя, Господь, есть же какой-то план?
Буду я в нём учтён,
если уйду в отказ, чтобы срывать стоп-кран,
мёд воровать у пчёл,
хлеб отбивать у птиц, ныть, ночевать в полях,
жаться к чужой печи,
грёбаный дрон войны, а не Чумацкий Шлях
оком ловя в ночи?
Если меня проспят зоркие погранцы,
если я по кривой
реку переплыву и, не отдав концы,
вытру лицо травой.
Выдохну: лепота! — радостный идиот —
и не расслышу звук
пули, с которым та в тело моё войдёт,
выбив траву из рук.
Но у тебя, Господь, есть же какой-то план?
Можешь Ты пренебречь
телом, переместив в Твой золотой спецхран
память мою и речь,
страхи, обрывки снов, перепечатки строк —
рукопись той земли,
где, оживи я вдруг, мне б не скостили срок,
если бы и прочли.
ВАСИЛИЙ АНТИПОВ
DANSE MACABRE (фрагмент)
Первой смертью, по-настоящему глубоко задевшей меня, была смерть собаки Жучки. Когда-то она прибилась к нам на улице, и ее взяли в семью. Это была помесная карело-финская лайка — рыженькая, но с черными боками и спиной. Взяли ее еще в девяностых, и прожила она в семье почти двенадцать лет. Для каждого члена нашей семьи Жучка была-то чем-то большим, чем просто собака. Может быть, потому, что в периоды кровавых внутрисемейных войн, когда провинившиеся дети становились неприкасаемыми изгоями и остальным запрещалось даже разговаривать с ними, она оставалась единственным существом, которое продолжало радоваться каждому члену семьи независимо от его текущего внутрисемейного статуса, — каждого из нас она встречала своим мокрым носом, старательно обстукивая стены и двери хвостом. Единственное, чего она не любила, это когда ей мешали спать, свернувшись калачиком в ее темной кладовке, куда она уходила, чтобы отдохнуть от сумасшедшего количества контактов, которые ей приходилось поддерживать. Отвергнутые внутрисемейной системой дети обычно шли к ней, чтобы восполнить свою потребность в общении с живым существом.
В последние годы ее жизни она иногда странно всхлипывала и пыталась как будто укусить и что-то выгрызть из своего тела. Оказалось, что у нее рак. Ей сделали химиотерапию, которая чуть-чуть замедлила процесс, но через какое-то время потребовалась новая. Я в это время уже скитался по улицам, но в то лето решил еще раз попробовать вернуться в семью. Обычно на лето наша семья переезжала на турбазу “Садко”, которая входила в комплекс турбаз “Восход”, “Садко”, “Светлячок”, “Радищев” — располагались они в лесу вдоль реки Уча, между деревнями Крюково и Юрьево. Из всех этих турбаз дожить до настоящего времени, избежав рейдерского захвата и отчуждения в чью-то собственность, удалось только крайней турбазе этой цепи “Восход”.
Турбаза “Садко” представляла собой место в лесу, огороженное металлической оградой, с двумя десятками деревянных домиков. К тому моменту она доживала свои последние дни — многие домики уже были разобраны, многих постоянных летних обитателей турбазы уже не было. В то лето я приехал в “Садко”, поддавшись странному чувству, которое никак не мог себе объяснить. Я очень любил это место: каждый раз, когда я попадал в него, на меня спускалось какое-то спокойное, глубокое счастье. В этой точке мне казалось, что я нахожусь в самом центре Вселенной, и больше не надо никуда двигаться, нужно просто слиться с этим пространством, стать частью его. Когда я приехал на базу, из всей нашей семьи там был только отец с собакой и несколько младших детей. Все остальные уехали отдыхать куда-то еще.
Отец, кажется, обрадовался моему возвращению, хотя настроен был скептически. Это была уже не первая моя попытка вернуться в семью — вероятность того, что в этот раз будет по-другому, была крайне мала. Но пока он был один с младшими детьми, пока отсутствовали главные герои внутрисемейных побоищ, я мог находиться там тихо, без скандалов.
Я сейчас уже не помню, как прошло это лето, запомнил я из него ясно только ту ночь, в которую умерла Жучка. До этого был ветреный день, ожидался дождь, но так и не пошел. Под вечер ветер утих, и в воздухе повисло напряжение, какое обычно повисает перед грозой.
❤8
Номер 10, лето 2025
ГЕННАДИЙ КАНЕВСКИЙ
тебе — святая почта
без трекинг-номеров
мне — разбитной полночный
демарш политбюро
тебе — рассвета ради —
радийный перестук
мне — общие тетради
в количестве шесть штук
при обыске изъяты
тебе — лицо из книг
мне — прессою распятый
любимый ученик
тебе и мне — испанским
стыдом на нас подуй —
контакт по-гефсимански:
случайный поцелуй
тебе — на лужах наледь
и шпилей красота
мне — для чего бог знает —
везти с собой кота
тебе — корзинка снеди
мне — воздуха кружок
мы Jedem Jedem Jedem
Das Seine мой дружок
ЛЕНА БЕРСОН
Был в Падуе дождь и в Венеции шторм,
Закутавшись в то, что с собой привезли мы,
Друг другу твердили: “Что будет потом?”,
Но не про Италию и не про зиму.
У стен базилики, у края земли,
Прикрыв телефоны от мокрого ветра,
Мы видели: люди на родине шли,
Как будто вину избывали при этом.
Букеты имели растерзанный вид,
Взлетая ритмично над пешим кортежем,
Как если бы это того, кто убит,
Могло бы порадовать или утешить.
Уже надвигалась февральская тьма
Холодной, понятной до ужаса, ковки,
И острыми точками тлели дома:
Поближе — аркады, подальше — хрущёвки.
И день, как всегда эмигрантски двулик,
Сближал оба мира без лишних усилий:
Там люди стояли друг к другу впритык,
Так плотно, как Джотто бы изобразил их.
Там невыносимо, живительно тут.
Но в этих домах никогда не жила я,
А в тех я же знаю, как люди живут.
И как умирают.
МИЛА ФЕДОРОВА
БЕЗ ЯЗЫКА?
О литературе пятой волны эмиграции
Важность площадки, созданной Максимом Осиповым, в том, что она позволяет вывести из зоны невидимости общность текстов очень разрозненных — созданных в России, Украине, ближнем и дальнем зарубежье на русском языке, написанных в условиях цензуры и неподцензурных и критически откликающихся на современную реальность. <...> Конечно, степень свободы этого отклика и необходимость использовать новый эзопов язык впрямую зависит от места написания текстов, но литература по своей природе ищет способы говорить о невозможном, и иносказание — лишь один из ее приемов. Площадка “5-й волны” позволяет устанавливать связи и создавать новые сообщества писателей и читателей в ситуации, когда те, кто должны были бы быть единомышленниками в главном вопросе, дробятся на все более мелкие группы. Она преодолевает разрыв между “уехавшими” и “оставшимися”, тем более что ко второй группе авторов журнала относятся и те, кто находится в заключении, и те, кто печатается в России. Те, кто публикуется в журнале, и читает его, составляют именно такое сообщество, пересобирающее себя вне географии. Само существование подобного сообщества может казаться утопией, кощунством или неоправданным обобщением. Но оно противопоставляет себя отсутствию агентности, навязываемому русскоязычному автору и читателю с противоположных сторон.
<...>
Авторы, пишущие по-русски, обнаруживают себя в новой ситуации silentium, но не философского, тютчевского или мандельштамовского бессловия, когда невозможность выразить себя заключена в отдельности каждой человеческой личности, ее невыразимости и непостижимости другим и уход в существовавшую до слова музыку — идиллический выход, но молчания этического: оно может казаться им единственным достойным выбором, однако даже заявить об этом выборе можно лишь в словах на русском языке.
ГЕННАДИЙ КАНЕВСКИЙ
тебе — святая почта
без трекинг-номеров
мне — разбитной полночный
демарш политбюро
тебе — рассвета ради —
радийный перестук
мне — общие тетради
в количестве шесть штук
при обыске изъяты
тебе — лицо из книг
мне — прессою распятый
любимый ученик
тебе и мне — испанским
стыдом на нас подуй —
контакт по-гефсимански:
случайный поцелуй
тебе — на лужах наледь
и шпилей красота
мне — для чего бог знает —
везти с собой кота
тебе — корзинка снеди
мне — воздуха кружок
мы Jedem Jedem Jedem
Das Seine мой дружок
ЛЕНА БЕРСОН
Был в Падуе дождь и в Венеции шторм,
Закутавшись в то, что с собой привезли мы,
Друг другу твердили: “Что будет потом?”,
Но не про Италию и не про зиму.
У стен базилики, у края земли,
Прикрыв телефоны от мокрого ветра,
Мы видели: люди на родине шли,
Как будто вину избывали при этом.
Букеты имели растерзанный вид,
Взлетая ритмично над пешим кортежем,
Как если бы это того, кто убит,
Могло бы порадовать или утешить.
Уже надвигалась февральская тьма
Холодной, понятной до ужаса, ковки,
И острыми точками тлели дома:
Поближе — аркады, подальше — хрущёвки.
И день, как всегда эмигрантски двулик,
Сближал оба мира без лишних усилий:
Там люди стояли друг к другу впритык,
Так плотно, как Джотто бы изобразил их.
Там невыносимо, живительно тут.
Но в этих домах никогда не жила я,
А в тех я же знаю, как люди живут.
И как умирают.
МИЛА ФЕДОРОВА
БЕЗ ЯЗЫКА?
О литературе пятой волны эмиграции
Важность площадки, созданной Максимом Осиповым, в том, что она позволяет вывести из зоны невидимости общность текстов очень разрозненных — созданных в России, Украине, ближнем и дальнем зарубежье на русском языке, написанных в условиях цензуры и неподцензурных и критически откликающихся на современную реальность. <...> Конечно, степень свободы этого отклика и необходимость использовать новый эзопов язык впрямую зависит от места написания текстов, но литература по своей природе ищет способы говорить о невозможном, и иносказание — лишь один из ее приемов. Площадка “5-й волны” позволяет устанавливать связи и создавать новые сообщества писателей и читателей в ситуации, когда те, кто должны были бы быть единомышленниками в главном вопросе, дробятся на все более мелкие группы. Она преодолевает разрыв между “уехавшими” и “оставшимися”, тем более что ко второй группе авторов журнала относятся и те, кто находится в заключении, и те, кто печатается в России. Те, кто публикуется в журнале, и читает его, составляют именно такое сообщество, пересобирающее себя вне географии. Само существование подобного сообщества может казаться утопией, кощунством или неоправданным обобщением. Но оно противопоставляет себя отсутствию агентности, навязываемому русскоязычному автору и читателю с противоположных сторон.
<...>
Авторы, пишущие по-русски, обнаруживают себя в новой ситуации silentium, но не философского, тютчевского или мандельштамовского бессловия, когда невозможность выразить себя заключена в отдельности каждой человеческой личности, ее невыразимости и непостижимости другим и уход в существовавшую до слова музыку — идиллический выход, но молчания этического: оно может казаться им единственным достойным выбором, однако даже заявить об этом выборе можно лишь в словах на русском языке.
❤7
Номер 11 осень 2025
ИВАН ДАВЫДОВ
НАПРИМЕР
Например, эта рыба, и вся ее чешуя,
Собранная, будто доспехи, из меньших рыб,
То есть чешуйка каждая тоже рыба, и вся ее чешуя…
Так не бывает, и раз это вижу я,
То нельзя исключать, что я, возможно, погиб.
Или — тоже похоже на правду — пришел в кино.
Мертвецов пускают в кино, когда они в отпуске.
Добела подземное небо раскалено.
На билете вместо печати копыта оттиски.
Пляшут пылинки в луче проектора.
Небо подземное раскалено добела.
И кино про меня, но я знать не хочу ничего про этого
Человека, который я, про его дела.
Жизнь чужая — тоска, своя — тем паче тоска.
Ну, спускался в метро, поднимался в город, скакал по лужам.
Перебрать разве то, что он прятал, что в карманах таскал.
Предположим:
Например, это время, когда вечера переходят на шепот, чтобы
Пешеход случайный их подслушать не смог.
Например, река. За рекой растут небоскребы,
Будто ряд поставленных набок бетонных строк.
Обитатели самого верхнего этажа
Облака привыкли видеть с изнанки,
Там, наверное, вход на небо. Они, наверное, сторожа.
Подают, наверное, знаки, но как прочитать их знаки.
Например, перрон, на часах всегда без пяти.
Дева невидимая прозревает грядущее,
Сообщает, когда уйдет твой поезд, куда, с какого пути.
Например, фонари. Купе. Непременно душное.
Фонари за поездом будут гнаться,
А потом отстанут, станет черным-черно.
Ночь — она как шахта, и не разобраться без рудознатца,
Я погиб или просто пошел в кино.
КАРИНЭ АРУТЮНОВА
МЕСТО ДЛЯ СЛЕЗ
Должно быть в этом мире место для слез. У каждого оно свое. У кого-то Стена Плача, у кого-то нарядная площадь или рождественская ярмарка. Проклятое воображение тут же вставляет милую разноцветную картинку в другую, черно-белую. Темные города, темные провалы окон. Вой сирен. Ненависть. Страх. За чужие ошибки расплачиваются детьми. Тоже чужими.
А где-то карусель. Круг, второй, третий…
Глазницы этого мира, невидящие глаза, отсеченные головы, выступающие подбородки и носы завоевателей, крошево империй, их блеск и могучий взлет. Марк Аврелий в профиль и анфас, Самсон и Далила, многократно кающаяся (и, соответственно, грешащая) Магдалена, Юдифь и Олоферн, сияющий мазок Караваджо…
Крушение, развалины, гробницы, победы, поражения. Пантеоны, форумы, гладиаторы, львы живые и львы каменные, своды, права и обязанности, законы и беззаконие. Насильники и наложницы, пленники и пленницы, гробницы и усыпальницы.
А между всем этим наивная детская карусель и вера в невозможное чудо. Я стою и смотрю, стою и смотрю. На детей, на счастливых (в моменте) людей, на этот волшебный наивный праздник жизни.
И боюсь обернуться.
ВАЛЕРИЙ ЧЕРЕШНЯ
Бог дарует тихую обитель,
ясный день, нежаркую погоду,
трезвый ум, способность ярко видеть
раз в году, и реже год от года.
Вот и мне, быть может, на неделю,
осенью, порою листопада,
достаётся райское безделье,
золотая соразмерность взгляда.
Достаётся комната в три роста,
зеркало в витой старинной раме;
зеркало бесчувственно и просто
отражает прожитое нами:
пастушка´ с пасту´шкой на салфетке,
пианино, море с облаками,
женщину, сидящую в беседке,
мальчика, играющего гаммы.
Мальчик полон страхов и печалей,
он боится смерти и болезни,
он не видит смысла в том начале,
что со временем сотрётся и исчезнет.
Я не трону женщину в беседке,
с ней и так всё было слишком сложно,
пусть сидит в своей зелёной клетке, —
есть стихи, в которых всё возможно.
Можно очутиться в прошлой жизни
так, как очутились эти двое,
замогильный запах жухлых листьев
их приводит к счастью и покою.
Путь ведет скрипучим чёрным ходом,
длинной итальянской галереей
в комнату, откуда мальчик родом,
где шкафы стоят, как иереи.
Грузным соглядатаям зачатий
и смертей в дряхлеющей квартире, —
что им скрип продавленной кровати,
тонкий вскрик живого в этом мире?
Комнаты предутренние тени —
отпеванье по ушедшим и пропавшим.
После стыдной суеты забвенья
прошлое становится всегдашним.
В этом дар твой, тихая обитель,
строгий смысл за лёгкою игрою,
словно кто-то обделил или обидел,
и потом одаривает втрое.
ИВАН ДАВЫДОВ
НАПРИМЕР
Например, эта рыба, и вся ее чешуя,
Собранная, будто доспехи, из меньших рыб,
То есть чешуйка каждая тоже рыба, и вся ее чешуя…
Так не бывает, и раз это вижу я,
То нельзя исключать, что я, возможно, погиб.
Или — тоже похоже на правду — пришел в кино.
Мертвецов пускают в кино, когда они в отпуске.
Добела подземное небо раскалено.
На билете вместо печати копыта оттиски.
Пляшут пылинки в луче проектора.
Небо подземное раскалено добела.
И кино про меня, но я знать не хочу ничего про этого
Человека, который я, про его дела.
Жизнь чужая — тоска, своя — тем паче тоска.
Ну, спускался в метро, поднимался в город, скакал по лужам.
Перебрать разве то, что он прятал, что в карманах таскал.
Предположим:
Например, это время, когда вечера переходят на шепот, чтобы
Пешеход случайный их подслушать не смог.
Например, река. За рекой растут небоскребы,
Будто ряд поставленных набок бетонных строк.
Обитатели самого верхнего этажа
Облака привыкли видеть с изнанки,
Там, наверное, вход на небо. Они, наверное, сторожа.
Подают, наверное, знаки, но как прочитать их знаки.
Например, перрон, на часах всегда без пяти.
Дева невидимая прозревает грядущее,
Сообщает, когда уйдет твой поезд, куда, с какого пути.
Например, фонари. Купе. Непременно душное.
Фонари за поездом будут гнаться,
А потом отстанут, станет черным-черно.
Ночь — она как шахта, и не разобраться без рудознатца,
Я погиб или просто пошел в кино.
КАРИНЭ АРУТЮНОВА
МЕСТО ДЛЯ СЛЕЗ
Должно быть в этом мире место для слез. У каждого оно свое. У кого-то Стена Плача, у кого-то нарядная площадь или рождественская ярмарка. Проклятое воображение тут же вставляет милую разноцветную картинку в другую, черно-белую. Темные города, темные провалы окон. Вой сирен. Ненависть. Страх. За чужие ошибки расплачиваются детьми. Тоже чужими.
А где-то карусель. Круг, второй, третий…
Глазницы этого мира, невидящие глаза, отсеченные головы, выступающие подбородки и носы завоевателей, крошево империй, их блеск и могучий взлет. Марк Аврелий в профиль и анфас, Самсон и Далила, многократно кающаяся (и, соответственно, грешащая) Магдалена, Юдифь и Олоферн, сияющий мазок Караваджо…
Крушение, развалины, гробницы, победы, поражения. Пантеоны, форумы, гладиаторы, львы живые и львы каменные, своды, права и обязанности, законы и беззаконие. Насильники и наложницы, пленники и пленницы, гробницы и усыпальницы.
А между всем этим наивная детская карусель и вера в невозможное чудо. Я стою и смотрю, стою и смотрю. На детей, на счастливых (в моменте) людей, на этот волшебный наивный праздник жизни.
И боюсь обернуться.
ВАЛЕРИЙ ЧЕРЕШНЯ
Бог дарует тихую обитель,
ясный день, нежаркую погоду,
трезвый ум, способность ярко видеть
раз в году, и реже год от года.
Вот и мне, быть может, на неделю,
осенью, порою листопада,
достаётся райское безделье,
золотая соразмерность взгляда.
Достаётся комната в три роста,
зеркало в витой старинной раме;
зеркало бесчувственно и просто
отражает прожитое нами:
пастушка´ с пасту´шкой на салфетке,
пианино, море с облаками,
женщину, сидящую в беседке,
мальчика, играющего гаммы.
Мальчик полон страхов и печалей,
он боится смерти и болезни,
он не видит смысла в том начале,
что со временем сотрётся и исчезнет.
Я не трону женщину в беседке,
с ней и так всё было слишком сложно,
пусть сидит в своей зелёной клетке, —
есть стихи, в которых всё возможно.
Можно очутиться в прошлой жизни
так, как очутились эти двое,
замогильный запах жухлых листьев
их приводит к счастью и покою.
Путь ведет скрипучим чёрным ходом,
длинной итальянской галереей
в комнату, откуда мальчик родом,
где шкафы стоят, как иереи.
Грузным соглядатаям зачатий
и смертей в дряхлеющей квартире, —
что им скрип продавленной кровати,
тонкий вскрик живого в этом мире?
Комнаты предутренние тени —
отпеванье по ушедшим и пропавшим.
После стыдной суеты забвенья
прошлое становится всегдашним.
В этом дар твой, тихая обитель,
строгий смысл за лёгкою игрою,
словно кто-то обделил или обидел,
и потом одаривает втрое.
❤🔥6
Номер 12. Зима 2026
ЕЛЕНА ДОРОГАВЦЕВА
Хватаешься ртом заполошным
как рыба немая за воздух, в котором
вода испарилась и нечем дышать.
Нагретые солнцем дома нарисованы прошлым,
плывешь сквозь неправду — отбелено хлором и фтором, —
повтором аукает век и велит помолчать.
Как веки прикроешь, увидишь в щели промежутка,
в прищуренной ясности — нет ни воды, ни земли —
лечь некуда, некуда плыть, только гнить на мели,
лишив себя речи — как жизни, и слов — как рассудка.
ИРИНА ЕВСА
Пятые сутки баржу болтает в море.
Умный дурак мне пишет, что всем кранты.
На берегу коты застывают в ссоре,
прямоугольно выгнув свои хвосты.
Спорить не стану: шар наш — ковчег без трапа.
Правда, коты считают, что выход есть.
Чёрный — за Клинтон, рыжий (верняк!) — за Трампа.
Морда в бугристых шрамах и дыбом шерсть.
Дует восток, ломая зонты на пляже,
круг надувной катя по волне ребром.
Фуры вдоль трассы. И никакой продажи
у торгашей, пока не пойдет паром.
Жалко водил, заснувших на жёсткой травке.
Мелкого жаль, что, круг упустив, гундит;
жалко народ, что ринулся делать ставки
на кошаков… Мне пофиг, кто победит
там или здесь — под этой, летящей криво
гиблой волной, сводящей запал к нулю.
Сидя на парапете с бутылкой пива
и сигаретой Winston, я всех люблю.
ИВАН АМПИЛОГОВ
ПЕСОК И КАМНИ
<...>
Сажусь работать и тут на телефоне включается Ютуб. Пока я его затыкаю, успеваю услышать голос эксперта-историка: “Если бы не странное стечение обстоятельств, дела Розенбергов не существовало бы. К провалу и процессу над ними привела цепочка совпадений — спонтанных, личных поступков людей, никак между собой не связанных и разбросанных во времени”.
Это я слушал вчера, пока пытался уснуть. Наверное, уже уснул, когда прозвучала эта мысль — не помню самого пассажа.
В голове начинается какой-то маленький шторм. Подхожу к окну и закуриваю. Продолжения разведигры не случилось. Всего-то двадцать-тридцать совпадений. А может, пять?
Годами спокойно работал. Одних информировал, других дезинформировал. У кого-то провал, а другой кто-то сам кого-то подставил и провалил.
Охота на ведьм. Придирчивый фэбээровец, который слишком уж внимательно проверяет пачку счетов. Стажер-цэрэушник, зацикленный на анализе кодировок и декодировок.
Где-то рядом работал Абель.
А потом все сошлось в одной точке — на нем, на Розенберге.
И на его жене, которая вообще ни при чем.
Совпадения — да. Игра судьбы — конечно. Но ведь есть еще закономерность, статистика, законы повторения единичных поступков — или их отсутствия. Сколько среднестатистический человек способен играть в конспирацию? Долго. Но потом — то тут, то там — начнет ею пренебрегать. Не менять пароли по графику, например. Слишком много покупать онлайн. Добавлять в соцсетях каких-то странных друзей. Ссориться с главным бухгалтером.
Жить в уверенности, что роботы не умеют читать между строк. Что читают тебя только роботы. Думать, будто живых людей, которые захотят тебя анализировать, немного, а опасных тем более: им есть чем заняться, у них действительно серьезные дела. Вот так мелкие случаи несоблюдения дисциплины приводят к новым для тебя обстоятельствам. Накапливаются и выводят из поля безопасного существования, допустимых погрешностей. Выводят под лучи прожекторов.
<...>
ЕЛЕНА ДОРОГАВЦЕВА
Хватаешься ртом заполошным
как рыба немая за воздух, в котором
вода испарилась и нечем дышать.
Нагретые солнцем дома нарисованы прошлым,
плывешь сквозь неправду — отбелено хлором и фтором, —
повтором аукает век и велит помолчать.
Как веки прикроешь, увидишь в щели промежутка,
в прищуренной ясности — нет ни воды, ни земли —
лечь некуда, некуда плыть, только гнить на мели,
лишив себя речи — как жизни, и слов — как рассудка.
ИРИНА ЕВСА
Пятые сутки баржу болтает в море.
Умный дурак мне пишет, что всем кранты.
На берегу коты застывают в ссоре,
прямоугольно выгнув свои хвосты.
Спорить не стану: шар наш — ковчег без трапа.
Правда, коты считают, что выход есть.
Чёрный — за Клинтон, рыжий (верняк!) — за Трампа.
Морда в бугристых шрамах и дыбом шерсть.
Дует восток, ломая зонты на пляже,
круг надувной катя по волне ребром.
Фуры вдоль трассы. И никакой продажи
у торгашей, пока не пойдет паром.
Жалко водил, заснувших на жёсткой травке.
Мелкого жаль, что, круг упустив, гундит;
жалко народ, что ринулся делать ставки
на кошаков… Мне пофиг, кто победит
там или здесь — под этой, летящей криво
гиблой волной, сводящей запал к нулю.
Сидя на парапете с бутылкой пива
и сигаретой Winston, я всех люблю.
ИВАН АМПИЛОГОВ
ПЕСОК И КАМНИ
<...>
Сажусь работать и тут на телефоне включается Ютуб. Пока я его затыкаю, успеваю услышать голос эксперта-историка: “Если бы не странное стечение обстоятельств, дела Розенбергов не существовало бы. К провалу и процессу над ними привела цепочка совпадений — спонтанных, личных поступков людей, никак между собой не связанных и разбросанных во времени”.
Это я слушал вчера, пока пытался уснуть. Наверное, уже уснул, когда прозвучала эта мысль — не помню самого пассажа.
В голове начинается какой-то маленький шторм. Подхожу к окну и закуриваю. Продолжения разведигры не случилось. Всего-то двадцать-тридцать совпадений. А может, пять?
Годами спокойно работал. Одних информировал, других дезинформировал. У кого-то провал, а другой кто-то сам кого-то подставил и провалил.
Охота на ведьм. Придирчивый фэбээровец, который слишком уж внимательно проверяет пачку счетов. Стажер-цэрэушник, зацикленный на анализе кодировок и декодировок.
Где-то рядом работал Абель.
А потом все сошлось в одной точке — на нем, на Розенберге.
И на его жене, которая вообще ни при чем.
Совпадения — да. Игра судьбы — конечно. Но ведь есть еще закономерность, статистика, законы повторения единичных поступков — или их отсутствия. Сколько среднестатистический человек способен играть в конспирацию? Долго. Но потом — то тут, то там — начнет ею пренебрегать. Не менять пароли по графику, например. Слишком много покупать онлайн. Добавлять в соцсетях каких-то странных друзей. Ссориться с главным бухгалтером.
Жить в уверенности, что роботы не умеют читать между строк. Что читают тебя только роботы. Думать, будто живых людей, которые захотят тебя анализировать, немного, а опасных тем более: им есть чем заняться, у них действительно серьезные дела. Вот так мелкие случаи несоблюдения дисциплины приводят к новым для тебя обстоятельствам. Накапливаются и выводят из поля безопасного существования, допустимых погрешностей. Выводят под лучи прожекторов.
<...>
❤3
СЛОВО РЕДАКТОРА
Ну что же, мы с вами вспомнили все двенадцать номеров "Пятой Волны" и ждём тринадцатый. Завтра он поступит в продажу.
Конечно, можно подождать месяц и получить его совершенно бесплатно.
А можно выказать доверие авторам, в первую очередь, и редакции журнала, во вторую, - и купить.
До завтра))))
Ну что же, мы с вами вспомнили все двенадцать номеров "Пятой Волны" и ждём тринадцатый. Завтра он поступит в продажу.
Конечно, можно подождать месяц и получить его совершенно бесплатно.
А можно выказать доверие авторам, в первую очередь, и редакции журнала, во вторую, - и купить.
До завтра))))
🔥10
Этот день настал.
Номер 13 в продаже.
Даже не буду вас мотивировать, смайл
https://www.5wave-ru.com/store
Номер 13 в продаже.
Даже не буду вас мотивировать, смайл
https://www.5wave-ru.com/store
The Fifth Wave
Магазин | «Пятая волна»
На этой странице можно заказать актуальную версию журнала "Пятая Волна".
❤14