Комиссар Сэквилль-Бэггинс сидел за столом из сырой сосны и смотрел на атамана Фродо тем долгим классовым взглядом, каким смотрят в пустое будущее. «Кольцо где?» — спросил он, и в горнице сделалось от тех слов слов холодно. Фродо молчал, потому что жил еще в нем отсталый хоббитский элемент, не понимавший прибавочной стоимости.

«Сдай кольцо в продотряд, — сказал комиссар печально, — оно нам для мировой революции нужнее, чем тебе для контрреволюционного хождения по горам». И хоббит заплакал мелкими кулацкими слезами, в которых отражалась несознательная луна.

Смеагол, доносчик из бывших, стоял у притолоки и радовался чужому горю тихим счастьем. Это он еще в декабре свел со двора фродова коня, а самого атамана сдал в уезд, написав в заявлении, что кольцо «пряталось от трудового народа в единолично вырытой норе. У Смеагола давно раздвоилось классовое сознание: одна половина хотела кольца, другая — справки о лояльности новому режиму, обе называли друг друга «прелесть».

Комиссар писал в ведомость. «Изделие золотое, единица, с надписью на языке, подлежащем выяснению», — вывел он и подумал, что мировая революция и есть одна большая правильно заполненная ведомость, где у всякого предмета и всякого человека проставлена своя графа.

За окном стоял продотряд — девять конных в долгих шинелях, назгулы уездного розлива, от которых пахло махоркой и тифозной баней. Их послали свезти кольцо к Роковой горе, чугунолитейному заводу под Мордорском, где старое эльфийское золото переплавляли в шайбы и втулки для будущих тракторов. Считалось, что власть, пропущенная сквозь вагранку, делается народной и больше никого не испортит.

— Пойми, — сказал комиссар по-родственному, — тебе кольцо к чему? Сидел бы ты в Шире, копил, единолично блаженствовал. А так мы его — в переплав, на общее. Это не грабёж, это перераспределение вещества истории.

Фродо угрюмо смотрел снизу и не понимал ничего из сказанного, потому что понимать было нечем: за ту зиму у него отобрали пони, амбар, брата и ту грамматику, по которой он прежде различал добро и продразвёрстку. Он лишь чувствовал, что кольцо теперь и впрямь тяжелее, чем в песнях, и нести его больше некуда — все горы переписаны, все дороги перекрыты заградотрядом.

Кольцо свезли. На Роковой горе его бросили в тигель вместе с обручальными кольцами расстрелянных валаров и эльфов и орочьими медалями за неправильные империалистические войны. Металл вскипел, надпись на неизвестном языке ушла в трубу, и из всего Всевластья вышло полторы сотни исправных шайб, которые вскоре потерялись при транспортировке, как теряется всё, что становится общим и оттого ничьим.