Мы обсуждали идеальный образ, и респонденты описывали Россию мечты — ту, которую они хотят увидеть через 10 лет. Особенность нашего метода: мы просили людей не только проговаривать, но и рисовать ответы. Студенты элитного столичного вуза и рабочие портового цеха на Камчатке, бабушки-активистки в нижегородском селе и работники администрации райцентра в Сочи, сотрудники коммерческого банка в Новосибирске и пенсионеры из клуба танцев в Самаре, член-корры РАН в Академгородке и грузчики в Воронеже, историки в Иркутске и молодые общественники в Пятигорске, единороссы в Таганроге и сторонники несистемной оппозиции в Петербурге — сложно перечислить все пересечения возрастов, профессий и городов. 8-12 респондентов на каждой из 48 фокус- групп создали по 2 рисунка (настоящее и будущее). Примерно 1000 рисунков и позволяют нам считать Россию в нашем докладе нарисованной собой.

Самый большой парадокс современной России молодой заключается в несоответствии целей средствам. То, что молодые люди хотят перемен, иногда радикальных, привычно. Ново то, что они не готовы брать за них ответственность на себя, а ждут, когда модернизации, прорывы, цифровизации и прочие «годы великих переломов» обеспечит государство. Т. е. это такие перемены, которых требуют их сердца, но организовывать их должны чужие руки. Создание социальных лифтов и лестниц для этих людей должно быть сохраняемым трендом власти (в этом смысле опыт многочисленных конкурсов и площадок президентской платформы РСВ безусловно удачен). Можно предположить смену старого социального контракта «Вы не лезете в политику, а мы создаём условия для денег» новым: «Сделайте нам условия и дайте возможности — дальше мы сами!»

В «нарисованной собой России» нет альтернативы «плохой», «сытой за наш счёт», «вороватой, «оторванной от нас» власти. Лишь на 7 рисунках из почти 1000 хотя бы в каком-то виде встречается оппозиция (по большей части она — объект подавления/пребывания в тюрьме). Оппозиция никогда не субъект выборов или погромов. Она не способна повлиять на власть или забрать её. Т. е. сограждане не воспринимают её как третью силу внутри политических отношений: есть только власть и народ, а суть политического — во взаимодействии между ними.

Московский уровень жизни как максима для всех регионов — желаемый образ будущего. Позитивная Москва обуславливается через «я был недавно в столице», либо «у меня там родственники/друзья живут». В эту Москву жители провинции мечтают либо переехать сами, либо отправить детей или внуков на учёбу, с явно проговариваемой надеждой: «Чтобы они осели там и не возвращались в нашу безнадёгу». Вновь особую оторванность чувствует Камчатка. Средние и старшие фокус-группы в столице региона, его малых городах и посёлках заявляли, что не видят будущего для своих детей на полуострове. «По сути, мы воспитываем детей на экспорт: чтобы они выучились и уехали в Москву!».

Зафиксируем интересный парадокс массового сознания. С одной стороны, независимо от возраста и региона, из группы в группу повторялся тезис о разобщённости «мы живём, как атомы», «нам плевать друг на друга». Причём о коллективном волновались не только респонденты старших групп, которым можно было бы приписать ностальгию по Советскому Союзу, но и средние и младшие тоже.

Эта массовая грусть логичным образом выливалась в групповую рефлексию относительно идеологии: «нам нужно что-то объединяющее», «нам нужна идеология». Но как только модераторы предлагали группам описать основные постулаты этой идеологии, дискуссия уходила в тупик. Наиболее активные говорили о собственных ценностях, настаивая на их универсальности, после чего группа естественным образом поляризовывалась. Собственно, странно было бы ждать, что респондент откажется от персональной ценностной системы и примет на себя роль аналитика, способного понять условно «другого» внутри национального сообщества