Нечего надеть 🙀

В конце мая–начале июня я приеду в Россию на книжные фестивали, презентации и прочие активности. Если всё подтвердится, поучаствую аж в пяти мероприятиях, и выглядеть хочется ну прям королевой.

Между тем у меня в шкафу:

— Оверсайз-футболки
— Оверсайз-худи
— Крошечные трикотажные кроп-топы
— Джинсы, шорты, треники
— Остатки былой роскоши в виде нарядной юбки, вышитой кофточки и любимых шаровар, которые уже ни с чем толком не сочетаются.

Всё потому, что в Грузии я одичала, веду почти затворнический образ жизни, так что хоть сколько-нибудь нарядные вещи носить просто некуда.

Что ж, пора это исправлять 💅

Егора Михайлова я читаю уже тыщу лет — а теперь вот он прочитал мою книгу 😊

Иногда книги приходят парами: вот одну за другой прочитал «На Шубкинском болоте снова буря» Светланы Бронниковой и «Ручную кладь» Алёны Кирсановой, которые очень непохожи, но во многом говорят об одних вещах.

«На Шубкинском болоте снова буря» @whattodobro — сборник рассказов о жительницах деревни Шубкино где-то под Каргатом. Они трудятся, ссорятся и любят, ждут мужей с войны, отправляют детей в большой город, наконец, покидают страну, навсегда увозя родное место с собой. К сожалению, мне не кажется, что отдельные рассказы собираются в единое целое (кажется, героини десяти историй могли быть из десяти разных деревень — и ничего бы не изменилось), и по мере приближения от начала прошлого века к нашим дням они чувствуются всё более сконструированными, нежели написанными. Но каждый рассказ полон очень точными наблюдениями — и есть среди них как минимум одна несомненная удача: рассказ «Игра в пьяницу» о том, как родители справляются с потерей ребенка.

«Ручная кладь» @fictionaltexts — автофикшн про молодую женщину, которая после двуз лет в Грузии приезжает в Россию: сперва в Питер, где прожила несколько лет, потом в Новосибирск, где провела юность, и наконец в Сарыг-Сеп, на родину матери. Эта книга не сразу ракрывается: Алёна будто сама на ходу ищет свой язык, но где-то в середине пазл встаёт на место, и обаятельно-простые путевые заметки превращаются вочень личное размышление о том, какое место мы считаем домом, и есть ли оно вообще на карте — или только в голове. Роман по-настоящему становится хорош, когда героиня добирается до Тувы, одновременно глядя на нее как туристка — и обнаруживая в опыте кочевников и старообрядцев неожиданные отголоски собственного опыта.

Обе книги объединяет не только то, что их действие отчасти происходит в Новосибирской области и даже в моём родном Новосибирске (нечасто встречаю знакомые улицы на страницах прозы, это всегда приятно). Они обе — про то, что такое дом в мире, где не все дома у всех. И в целом обе оказываются медитациями на мотив старой фразы о том, что куда бы ни отправился, ты берёшь с собой себя. Только героини «Шубкинского болота» и «Ручной клади» по-разному ощущают тяжесть этой ноши. Надя из рассказа «Надежда» силится разорвать связь с немилой родиной, а та «все чаще и чаще врывается в ее жизнь — воспоминаниями, снами». Алёна же, наоборот, стремится отыскать в родной земле что-то важное, но не находит никаких твёрдых ответов — но, кажется, обретает ещё одну степень свободы.

Кажется, это одна из главных тем будущей литературы на русском языке — поиск того, что мы называем домом; очень здорово наблюдать, как новые писательницы с ней работают.

Новый Джармуш и съемные квартиры

Недавно посмотрела, наконец, «Отец, мать, сестра, брат» Джармуша, и последняя часть меня очень зацепила, причем с неожиданной стороны.

В ней близнецы после гибели родителей последний раз приходят в пустую квартиру, где выросли. Квартира съемная, так что все вещи родителей пришлось из нее вывезти: самые мелкие сложить в рюкзак и взять с собой на память, остальное — убрать в каморку на складе, чтобы так и не решить, что с ними делать.

И этот сюжет мне в тысячу раз ближе и роднее, чем очередная история родового гнезда, которое хранит память многих поколений, и где на чердаке пылится колыбель прабабушки и ржавое ружье прапрадедушки.

Примерно о том же я сама пишу в «Ручной клади». Как продали дом бабушки, и это оказалось моей первой в жизни большой потерей. Как сносили дом прабабушки, и долго не могли разломать русскую печь в его центре. Про постоянные переезды, съемные и проданные квартиры, склады, чемоданы, необходимость выбрасывать и отпускать.

И, кажется, это не мой уникальный опыт: у большинства советских и постсоветских семей как-то так. Фрагментированная, разорванная история семьи — не в вещах, а в лучшем случае, в фотографиях, а то и в сухих строчках из государственного архива.

Вы вот, например, знаете лично людей, у которых сохранился такой вот столетний дом с чердаком, полным семейных реликвий?

РЕШ сделали подборку, куда можно улететь, чтобы за время перелета как раз успеть прочитать мою книгу 😊

А у меня кстати уже на следующей неделе в планах тот самый перелет Тбилиси-Санкт-Петербург

В Питере в промежутках между обнимашками с собаками доредактировала последнюю главу «Три. Два. Один» и отправила в издательство.

Почти пять лет этот роман был у меня где-то на фоне, я работала над ним набегами, с большими перерывами — и вот теперь у меня нет ни одной задачи, связанной с этим текстом. Так не бывает, по-моему.