🎬 В финале фильма Датч почти побеждает Хищника. Инопланетный охотник тяжело ранен, но вместо того, чтобы принять поражение запускает устройство по типу КПК на запястье.
На экране появляются затейливые красные символы из черточек. Зритель вместе с героем не может прочитать этот интерфейс.
Мы не знаем ни какие это символ, ни сколько времени осталось, ни какую именно команду ввёл Хищник.
Но мы достаточно быстро понимаем главное: это обратный отсчёт до чего-то плохого.
С точки зрения обычного человеческого UX никто не будет рад работать с этим устройством. Нет понятного языка и цифр, часть кнопок рассчитаны на нажатие тонким кончиком когтя Хищника, а не пальцем, ничего не подписано и не имеет явно выделяющихся ключевых действий.
С точки зрения Хищника может быть два варианта: либо система очень простая и удобная — даже после изматывающего боя, с тяжелым ранением, — он запускает процесс самоуничтожения. Либо это подчёркивает долгие тренировки и способность к концентрации расы воинов-охотников, которые в критической ситуации способны сохранять способность к точным, выверенным движениям.
Интересно, что нам все-таки дают косвенные признаки таймера:
• последовательно уменьшающееся количество чёрточек;
• убывание заполненных экранчиков
• красный цвет;
• ритмичное тикание на фоне
Если бы устройство просто беззвучно лежало на руке Хищника, сцена бы не сработала. Да, язык устройства чужой. Но грамматика тревоги — вполне человеческая.
Хотя для зрителя, конечно, самым главным маркером опасности всё-таки становится карикатурно злодейский смех Хищника, сопровождающий запуск самоуничтожения.
Интерфейс всегда встроен (удачно или нет — это другой вопрос) в контекст сложных связей между объектами, символами, смыслами, людьми (и даже нечеловеками).
Комплексное взаимодействие дополняет и восполняет неоднозначность самого интерфейса. Да, прибор не объясняет герою Шварценеггера что делать. Хищник не говорит ни слова на человеческом языке. Вокруг никого и ничего, что могло бы снизить неопределенность.
Но сама ситуация — от убывающих черточек до хохота умирающего инопланетянина — в комплексе достаточно ясно сообщает главное:
беги!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍2🔥2❤🔥1😱1
☢️ Fallout (2024): когда “умные часы” пережили ядерную войну
В Fallout есть интерфейс, который стал иконой серии — это ретрофутуристичный Pip-Boy. Его невозможно перепутать ни с чем другим: здоровенный компьютер на запястье с зеленым монохромным экраном. Всё выглядит так, как будто кто-то взял телефон Blackberry, медицинский монитор, военный локатор и походный навигатор и сказал: «А теперь соберем всё в один прибор и сделаем его носимым!».
❓Что за устройство?
На первый взгляд — ужас. Устройство тяжёлое, громоздкое, экран маленький, монохромный, управление через крутилки и кнопки, а интерфейс изобильно приправлен необязательными визуальными элементами.
Но именно в этом его визуальная и смысловая сила, делающая его таким запоминающимся (ну помимо того, что в серии игр — это основное меню всех действий игрока).
Pip-Boy не пытается быть элегантными дизайнерскими “умными часами” с аккуратными анимациями и персонализированным опытом. Это не аксессуар, а личный терминал выживания. В постапокалипсисе, где всё привычное развалилось, стеклянный смартфон или голографические 3D-интерфейсы выглядели бы слишком хрупко и слишком “цивилизованно”. И тут на контрасте Pip-Boy смотрится удачно: как военный терминал специального назначения, только прикрученный к руке.
📱Аналоги в реальном мире
Идея, кстати, не совсем фантастическая. В реальности существовали похожие попытки сделать носимые компьютеры: для военных, спасателей, дайверов, инженеров, складских работников. Устройства вроде Zypad WR1100 (на последнем скриншоте) выглядели не как Apple Watch, а как маленький промышленный ПК на предплечье.
Индустрия реально пыталась решить задачу: как дать человеку компьютер, когда руки заняты, а сам он находится не за офисным столом. И не просто не за столом, а в особом контексте — под водой, посреди военного конфликта или на морозильном складе при -20 градусах.
🔎 Итого
В итоге в границах своего “мира” пип-бой вполне себе приживается. Его дизайн не про удобство использования, а про необходимость для выживания. Pip-Boy не обещает комфорт, но он обещает контроль: карта, здоровье, уровень радиации, радио, справочники — весь разрушенный мир помещается в зелёный экран на руке. Об удобстве можно будет подумать позже, когда доступ к базовым уровням пирамиды потребностей — еде, воде и безопасности — перестанет быть исключением, а станет правилом. До чего во вселенной Фоллаута еще очень далеко...
В Fallout есть интерфейс, который стал иконой серии — это ретрофутуристичный Pip-Boy. Его невозможно перепутать ни с чем другим: здоровенный компьютер на запястье с зеленым монохромным экраном. Всё выглядит так, как будто кто-то взял телефон Blackberry, медицинский монитор, военный локатор и походный навигатор и сказал: «А теперь соберем всё в один прибор и сделаем его носимым!».
❓Что за устройство?
На первый взгляд — ужас. Устройство тяжёлое, громоздкое, экран маленький, монохромный, управление через крутилки и кнопки, а интерфейс изобильно приправлен необязательными визуальными элементами.
Но именно в этом его визуальная и смысловая сила, делающая его таким запоминающимся (ну помимо того, что в серии игр — это основное меню всех действий игрока).
Pip-Boy не пытается быть элегантными дизайнерскими “умными часами” с аккуратными анимациями и персонализированным опытом. Это не аксессуар, а личный терминал выживания. В постапокалипсисе, где всё привычное развалилось, стеклянный смартфон или голографические 3D-интерфейсы выглядели бы слишком хрупко и слишком “цивилизованно”. И тут на контрасте Pip-Boy смотрится удачно: как военный терминал специального назначения, только прикрученный к руке.
📱Аналоги в реальном мире
Идея, кстати, не совсем фантастическая. В реальности существовали похожие попытки сделать носимые компьютеры: для военных, спасателей, дайверов, инженеров, складских работников. Устройства вроде Zypad WR1100 (на последнем скриншоте) выглядели не как Apple Watch, а как маленький промышленный ПК на предплечье.
Индустрия реально пыталась решить задачу: как дать человеку компьютер, когда руки заняты, а сам он находится не за офисным столом. И не просто не за столом, а в особом контексте — под водой, посреди военного конфликта или на морозильном складе при -20 градусах.
🔎 Итого
В итоге в границах своего “мира” пип-бой вполне себе приживается. Его дизайн не про удобство использования, а про необходимость для выживания. Pip-Boy не обещает комфорт, но он обещает контроль: карта, здоровье, уровень радиации, радио, справочники — весь разрушенный мир помещается в зелёный экран на руке. Об удобстве можно будет подумать позже, когда доступ к базовым уровням пирамиды потребностей — еде, воде и безопасности — перестанет быть исключением, а станет правилом. До чего во вселенной Фоллаута еще очень далеко...
❤🔥4🤔1🎅1
Закулисье реальности (2026): асимметрия как
🎈 😵💫🎈 нарушение
порядка
В хорроре «Закулисье реальности» продавец мебели Кларк обнаруживает в своём магазине портал в иной мир. Это пространство похоже на неточное отражение обычного офисно-планктонного быта: бесконечные жёлтые стены, пустые коридоры, бесполезные перегородки, странные проходы и непропорциональная мебель.
Оно пугает не тем, что выглядит полностью чужим, а наоборот — тем, что почти знакомо. Как у Фрейда в эссе о жутком: пугающим становится не инородное, а привычное, в котором что-то едва заметно нарушено.
🤔 «Сбитая» симметрия
И один из первых таких сбоев зритель видит не в монстре и не в портале, а в обычном электрощитке.
Кларк замечает проблемы со светом и вызывает электрика. Тот открывает щиток — и среди ровных рядов предохранителей обнаруживает несколько рычажков, расположенных отдельно. Причём не просто отдельно, а под странным углом, вне общей сетки и логики панели.
На уровне сюжета это мелкая деталь.
На уровне восприятия — первый сигнал, что с миром что-то не так.
В нормальном интерфейсе электрощитка мы ожидаем порядка:
— ровных рядов;
— повторяющихся элементов;
— понятной группировки;
— предсказуемого расположения переключателей.
Даже если человек не электрик, он считывает такую панель как управляемую систему: элементы похожи, значит связаны; стоят в ряд, значит подчиняются одной логике; отличаются — значит, вероятно, отвечают за что-то особенное.
🤔 Асимметрия как тревожный сигнал
Асимметричные рычаги ломают это ожидание. Они выглядят не как функциональное исключение, а как ошибка в самой структуре. Не “вот отдельная важная группа”, а “кто-то нарушил порядок, но не объяснил зачем”.
Именно поэтому щиток становится тревожным интерфейсом. Он вроде бы остаётся бытовым объектом, но перестаёт внушать доверие. Мы больше не уверены, что его устройство можно понять, предсказать или безопасно использовать.
С точки зрения UX здесь работает сразу несколько вещей:
— нарушена визуальная группировка;
— элементы выбиваются из общей сетки;
— отсутствует понятная причина исключения;
— нестандартное расположение не сопровождается объяснением.
В интерфейсах асимметрия сама по себе не проблема. Более того, она часто помогает управлять вниманием: выделить важный блок, сломать монотонность, создать более живую композицию.
Но асимметрия должна быть осмысленной. Если элемент выбивается из системы, пользователь должен понимать: это акцент, предупреждение, отдельная категория или особое состояние.
Если же исключение никак не объяснено, оно начинает восприниматься как ошибка.
💎 U̸̼͐͆X̶̘̣̂̌ ̶̻̮̋в̵͙͊̕ы̶ ͚в̵̯͝о̷̙̒̈́д̷̖̮̇
Асимметричные элементы хорошо привлекают внимание, но внимание само по себе ещё не делает интерфейс лучше. Когда элемент нарушает порядок, пользователь должен понимать, почему это произошло и что с этим делать. Иначе интерфейс начинает работать как электрощиток из иного измерения:
не объясняет систему, а заставляет сомневаться, что система вообще существует.
порядка
В хорроре «Закулисье реальности» продавец мебели Кларк обнаруживает в своём магазине портал в иной мир. Это пространство похоже на неточное отражение обычного офисно-планктонного быта: бесконечные жёлтые стены, пустые коридоры, бесполезные перегородки, странные проходы и непропорциональная мебель.
Оно пугает не тем, что выглядит полностью чужим, а наоборот — тем, что почти знакомо. Как у Фрейда в эссе о жутком: пугающим становится не инородное, а привычное, в котором что-то едва заметно нарушено.
«Жуткое — это та разновидность пугающего, которое имеет начало в давно известном, в издавна привычном…»
И один из первых таких сбоев зритель видит не в монстре и не в портале, а в обычном электрощитке.
Кларк замечает проблемы со светом и вызывает электрика. Тот открывает щиток — и среди ровных рядов предохранителей обнаруживает несколько рычажков, расположенных отдельно. Причём не просто отдельно, а под странным углом, вне общей сетки и логики панели.
На уровне сюжета это мелкая деталь.
На уровне восприятия — первый сигнал, что с миром что-то не так.
В нормальном интерфейсе электрощитка мы ожидаем порядка:
— ровных рядов;
— повторяющихся элементов;
— понятной группировки;
— предсказуемого расположения переключателей.
Даже если человек не электрик, он считывает такую панель как управляемую систему: элементы похожи, значит связаны; стоят в ряд, значит подчиняются одной логике; отличаются — значит, вероятно, отвечают за что-то особенное.
Асимметричные рычаги ломают это ожидание. Они выглядят не как функциональное исключение, а как ошибка в самой структуре. Не “вот отдельная важная группа”, а “кто-то нарушил порядок, но не объяснил зачем”.
Именно поэтому щиток становится тревожным интерфейсом. Он вроде бы остаётся бытовым объектом, но перестаёт внушать доверие. Мы больше не уверены, что его устройство можно понять, предсказать или безопасно использовать.
С точки зрения UX здесь работает сразу несколько вещей:
— нарушена визуальная группировка;
— элементы выбиваются из общей сетки;
— отсутствует понятная причина исключения;
— нестандартное расположение не сопровождается объяснением.
В интерфейсах асимметрия сама по себе не проблема. Более того, она часто помогает управлять вниманием: выделить важный блок, сломать монотонность, создать более живую композицию.
Но асимметрия должна быть осмысленной. Если элемент выбивается из системы, пользователь должен понимать: это акцент, предупреждение, отдельная категория или особое состояние.
Если же исключение никак не объяснено, оно начинает восприниматься как ошибка.
Асимметричные элементы хорошо привлекают внимание, но внимание само по себе ещё не делает интерфейс лучше. Когда элемент нарушает порядок, пользователь должен понимать, почему это произошло и что с этим делать. Иначе интерфейс начинает работать как электрощиток из иного измерения:
не объясняет систему, а заставляет сомневаться, что система вообще существует.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥4❤🔥1👾1
Космическая техника говорит по-русски? 🚀😝 🇷🇺
В фильме «Проект „Конец света“» (2026) обратил внимание на любопытную деталь: часть кнопочных интерфейсов у астронавта подписана на русском языке.
На панели — знакомая россыпь родных сердцу сокращений:
ВКЛ, ОТКЛ, ТЕСТ, УПР, ОТКР, ЗАКР
С точки зрения зарубежных зрителей может выглядеть как «клюквенный» киношный набор для сцены в космосе: немного советской брутальности, немного загадочных кнопок, немного саспенса, что если нажать не туда — отстыкуется что-нибудь важное.
🚀 Почему на космической панели русский язык?
Но сама идея русскоязычных интерфейсов в космосе не взята с потолка.
У него есть вполне практическая причина: значительная часть пилотируемой космической инфраструктуры исторически связана с советскими и российскими системами.
Корабли «Союз», орбитальная станция «Мир», российский сегмент Международной космической станции, стыковочные процедуры, тренажёры, письменные инструкции, наземные специалисты — задали язык управления этой техникой повышенной сложности.
Причём русский — это не просто “неплохо бы знать на всякий случай”. Для астронавтов, готовящихся к работе на МКС и российским системам, это полноценная часть подготовки, где учат понимать технический язык, команды и подписи.
А на самой МКС, рассказывал космонавт Сергей Крикалёв, для общения вообще используется некий гибрид Runglish: смесь русского и английского. Если не хватает слова в одном языке, добираешь его из другого.
🌟 А разве не все знают английский?
Знают, конечно, на том или ином уровне. Но в критических системах вопрос не в том, какой язык «удобнее».
Вопрос в том, на каком языке написана процедура, на каком языке человек тренировался, на каком языке говорит наземный специалист и с каким обозначением уже связана визуальная память.
Переименовать кнопку ОТКЛ в OFF кажется простой задачей только снаружи. На практике за этой надписью могут стоять годы обучения, документации, симуляций и аварийных инструкций.
А ошибка в космосе — это не «ой, форма не сохранилась»😪
Это скорее: «почему мы теряем кислород и как это починить?»🤬
🔠 Кино и кириллица
В зарубежном кино русскоязычные космические интерфейсы часто используют как визуальный маркер. Обычно кириллица на панели сразу сообщает зрителю штампы:
— техника старая;
— техника сложная;
— техника мощная, но, возможно, опасная;
— но, скорее всего, всё ещё работает.
В «Армагеддоне» (1998) это доведено до карикатуры где космонавт Лев Андропов единолично хозяйничает в российской орбитальной станции в ватнике, ушанке и с бутылкой водки.
В «Гравитации» (2013) — более реалистичные сцены: астронавтка проходила обучение, но использует инструкции в российском отсеке, чтобы восстановить в памяти порядок действий при отстыковке.
Просто кино часто превращает это в эстетику: если прибор подписан по-русски — значит, сейчас будет суровый космический олдскул.
UX вывод
Язык интерфейса — это не всегда вопрос удобного перевода. В особенно критичных системах важнее не «сделать всем понятно с нуля», а сохранить связь между интерфейсом, обучением, процедурой и реальными действиями человека.
Здесь хорошо работает один из базовых принципов юзабилити: узнавание лучше припоминания: пользователю проще распознать знакомый элемент, чем вспоминать: с какой версией он работает, как элемент называется, где находится и что означает в новой системе. Особенно если он действует в стрессовой ситуации с ограниченным временем.
Хорошая кнопка — не обязательно та, которая подписана на самом международном языке. Хорошая кнопка — та, которую человек в нужный момент узнает без лишней секунды сомнения.
Даже если на ней написано только: ВКЛ.
В фильме «Проект „Конец света“» (2026) обратил внимание на любопытную деталь: часть кнопочных интерфейсов у астронавта подписана на русском языке.
На панели — знакомая россыпь родных сердцу сокращений:
ВКЛ, ОТКЛ, ТЕСТ, УПР, ОТКР, ЗАКР
С точки зрения зарубежных зрителей может выглядеть как «клюквенный» киношный набор для сцены в космосе: немного советской брутальности, немного загадочных кнопок, немного саспенса, что если нажать не туда — отстыкуется что-нибудь важное.
Но сама идея русскоязычных интерфейсов в космосе не взята с потолка.
У него есть вполне практическая причина: значительная часть пилотируемой космической инфраструктуры исторически связана с советскими и российскими системами.
Корабли «Союз», орбитальная станция «Мир», российский сегмент Международной космической станции, стыковочные процедуры, тренажёры, письменные инструкции, наземные специалисты — задали язык управления этой техникой повышенной сложности.
Причём русский — это не просто “неплохо бы знать на всякий случай”. Для астронавтов, готовящихся к работе на МКС и российским системам, это полноценная часть подготовки, где учат понимать технический язык, команды и подписи.
А на самой МКС, рассказывал космонавт Сергей Крикалёв, для общения вообще используется некий гибрид Runglish: смесь русского и английского. Если не хватает слова в одном языке, добираешь его из другого.
Знают, конечно, на том или ином уровне. Но в критических системах вопрос не в том, какой язык «удобнее».
Вопрос в том, на каком языке написана процедура, на каком языке человек тренировался, на каком языке говорит наземный специалист и с каким обозначением уже связана визуальная память.
Переименовать кнопку ОТКЛ в OFF кажется простой задачей только снаружи. На практике за этой надписью могут стоять годы обучения, документации, симуляций и аварийных инструкций.
А ошибка в космосе — это не «ой, форма не сохранилась»
Это скорее: «почему мы теряем кислород и как это починить?»
В зарубежном кино русскоязычные космические интерфейсы часто используют как визуальный маркер. Обычно кириллица на панели сразу сообщает зрителю штампы:
— техника старая;
— техника сложная;
— техника мощная, но, возможно, опасная;
— но, скорее всего, всё ещё работает.
В «Армагеддоне» (1998) это доведено до карикатуры где космонавт Лев Андропов единолично хозяйничает в российской орбитальной станции в ватнике, ушанке и с бутылкой водки.
В «Гравитации» (2013) — более реалистичные сцены: астронавтка проходила обучение, но использует инструкции в российском отсеке, чтобы восстановить в памяти порядок действий при отстыковке.
Просто кино часто превращает это в эстетику: если прибор подписан по-русски — значит, сейчас будет суровый космический олдскул.
UX вывод
Язык интерфейса — это не всегда вопрос удобного перевода. В особенно критичных системах важнее не «сделать всем понятно с нуля», а сохранить связь между интерфейсом, обучением, процедурой и реальными действиями человека.
Здесь хорошо работает один из базовых принципов юзабилити: узнавание лучше припоминания: пользователю проще распознать знакомый элемент, чем вспоминать: с какой версией он работает, как элемент называется, где находится и что означает в новой системе. Особенно если он действует в стрессовой ситуации с ограниченным временем.
Хорошая кнопка — не обязательно та, которая подписана на самом международном языке. Хорошая кнопка — та, которую человек в нужный момент узнает без лишней секунды сомнения.
Даже если на ней написано только: ВКЛ.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤🔥5🤔2
Люди, технологии и бизнес существуют тысячелетия. Тогда почему юзабилити и UX пережили расцвет именно в XX веке?
Рыцарь семи королевств — сериал-приквел к Игре престолов. И при просмотре я поймал себя на мысли: если не погружаться в лор, по одним только предметам, оружию и быту почти невозможно понять, что события происходят примерно за век до Игры престолов. Это могло бы быть и сильно раньше, и позже, и почти в то же самое время.
В фильмах о XX–XXI веках мы достаточно быстро считываем если не конкретное десятилетие, то эпоху точно. Если по городу ездят Волги и Жигули, а из техники только магнитофоны — 80-е. Люди повсеместно в джинсах, с пейджерами
А в условном Средневековье всё меняется намного медленнее. Меч, кружка, телега, плащ, лошадь, ключ, доспех — всё это может сохраняться десятилетиями и даже столетиями почти в одном визуальном языке. И нельзя сказать, что люди были «глупее», просто их технологическая среда была другой.
Самое главное — до индустриальной эпохи ещё нет массового производства в привычном нам смысле. Большинство людей обходится минимальным набором утвари: простой, дешёвой, часто самодельной. Говорить об удобстве в привычном нам смысле здесь сложно: сначала нужно выжить, прокормиться, сохранить семью, дом и животных.
Более сложные вещи — например, доспехи, оружие, украшения, хорошая мебель — производятся штучно или в небольших мастерских. В сериале есть несколько любопытных сцен.
Первая — покупка доспехов. Она хорошо показывает: вещи не существует как единицы «продуктовой линейки» где надо думать о массовом пользователе, стандартах и едином фасоне. Это индивидуальная работа мастера под конкретного заказчика, его тело, статус и кошелёк. Почти каждый заказ как индивидуальная B2B интеграция.
Вторая — новый герб рыцаря. Момент, где вроде бы создаётся нечто абсолютно новое, есть возможность проявить творческий замысел. Но и он создаётся не просто по вдохновению или порыву: новый герб — это закон и традиция:
«не будучи кровным потомком рыцаря, нельзя наследовать его герб».
Нельзя сказать, что в мире «до юзабилити» не было удобства. Для высшего класса — скорее наоборот: удобство было, но персональное. Хороший сапожник сделает удобную обувь. А хороший кузнец подгонит доспех.
Чтобы появился UX в современном смысле, нужны другие условия: массовое производство, стандартизированные детали, дешёвая энергия, станки, большие рынки, конкуренция, повторяемые сценарии использования и много людей, которые сталкиваются с одним и тем же продуктом.
Если тысячи людей не понимают, как включить прибор, заполнить форму или найти нужную кнопку, это уже перестаёт быть частным дефектом. Возникают потери в продажах, возвраты, плохая репутация и, в конце концов, провал продукта.
⚔️ UX-вывод
Так что в Средневековье вполне возможно удобство. Но почти невозможно юзабилити как массовая дисциплина.
Средневековый UX делает вещь под руку конкретного человека, а не проектирует сценарии использования для «усредненного пользователя». Индивидуализм и персонализация на высоте, но масштабирования почти нет.
И поэтому мир «Рыцаря...» так сложно датировать по предметам. Там нет айфона, по которому мы сразу понимаем эпоху, и нет новшеств, которые дают визуальный якорь к времени событий. Нет марок автомобилей, бытовой техники, интерфейсов, рекламы брендов.
Зато есть вещи, которые живут долго. Меч, плащ, добротная кружка, плуг и любимый конь. Они не обновляются каждый сезон, не редизайнятся, не конкурируют за внимание пользователя на маркетплейсе.
Юзабилити появляется не просто там, где есть люди и вещи. Оно появляется там, где вещь становится массовым продуктом, а удобство — способом забрать долю рынка или избежать неприемлемых издержек.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤🔥5
Бренд как клеймо: от скота до андроидов 🐄 🔥 👤
Думаю, не новая для вас информация, что маркетинговый «бренд» этимологически восходит к клейму раскалённым металлом. Абсолютно понятный человеческий мотив: обозначить право собственности на движимое и очень похожее друг на друга имущество — быков, овец, коз.
🔥 Этимологические соседи
Интересно, что этот огненный корень знаком нам и по другим словам. Брандспойт — буквально «пожарная труба» для тушения пожара. Брандмейстер — начальник пожарной команды. Брандмауэр — «огненная стена»: противопожарная стена между зданиями. Даже бренди — от нидерландского brandewijn, то есть «жжёное вино»: алкоголь, полученный перегонкой. Бренд — тоже из этой семьи значений: знак, оставленный огнём, клеймо, метка.
🤩 Метка как символ собственности
Собственнический инстинкт вообще мощная штука. Почему-то человеку постоянно хочется оставить знак принадлежности или причастности: вырезать на скамейке «Дима любит Олю», написать «здесь был Вася», подписать личный дневник, наклеить свой стикер на ноутбук.
Возвращаясь к киноэкрану: вспомним милый пример из Истории игрушек — мальчик Энди подписывает своё имя на сапоге Вуди — его любимой игрушки. Формально это тоже знак собственности: «это моя игрушка». Но эмоционально это уже не клеймо скота, а знак связи: «ты мой, потому что ты важен для меня».
Но судя по кинофантастике, в будущем этот жест никуда не исчезает, просто становится куда менее невинным. В киберпанк-антиутопиях мегакорпорации брендируют всё: от андроидов до банок пива.
В Прометее у андроида Дэвида вместо отпечатка пальца спрятан бренд корпорации-производителя Weyland. В Чужом Weyland-Yutani присутствует как невидимый владелец мира: логотипы, техника, униформа, еда, пиво, и по факту сами члены экипажа.
И это, вполне может отражать одну из возможностей будущего капитализма: бренд уже не просто помогает отличить один товар от другого. Он становится клеймом принадлежности. Не «это произведено компанией», а «всё это находится внутри её мира».
Отличие только в масштабе и интонации. Энди подписывает Вуди, чтобы сказать: «ты мой любимец». Корпорация клеймит андроида, чтобы сказать: «ты мой актив».
Раньше клеймили скот, чтобы показать: «это моё, а это твоё». В антиутопическом будущем корпорации клеймят реальность, чтобы сказать: «Всё это — наше. И ты тоже». А начиналось как экосистема и суперапп...😳
👍 UX-вывод
Бренд в интерфейсе — это не просто логотип в углу экрана. Это постоянный ответ на вопрос: «в чьём царстве сейчас находится пользователь?». Хороший UX даёт ощущение доверия, надёжности и связи, как подпись Энди на сапоге Вуди. Плохой — превращает интерфейс в клеймо бездушной корпорации, где каждый предмет напоминает о владельце и распорядителе системы, а не пользе человека.
Думаю, не новая для вас информация, что маркетинговый «бренд» этимологически восходит к клейму раскалённым металлом. Абсолютно понятный человеческий мотив: обозначить право собственности на движимое и очень похожее друг на друга имущество — быков, овец, коз.
Интересно, что этот огненный корень знаком нам и по другим словам. Брандспойт — буквально «пожарная труба» для тушения пожара. Брандмейстер — начальник пожарной команды. Брандмауэр — «огненная стена»: противопожарная стена между зданиями. Даже бренди — от нидерландского brandewijn, то есть «жжёное вино»: алкоголь, полученный перегонкой. Бренд — тоже из этой семьи значений: знак, оставленный огнём, клеймо, метка.
Собственнический инстинкт вообще мощная штука. Почему-то человеку постоянно хочется оставить знак принадлежности или причастности: вырезать на скамейке «Дима любит Олю», написать «здесь был Вася», подписать личный дневник, наклеить свой стикер на ноутбук.
Возвращаясь к киноэкрану: вспомним милый пример из Истории игрушек — мальчик Энди подписывает своё имя на сапоге Вуди — его любимой игрушки. Формально это тоже знак собственности: «это моя игрушка». Но эмоционально это уже не клеймо скота, а знак связи: «ты мой, потому что ты важен для меня».
Но судя по кинофантастике, в будущем этот жест никуда не исчезает, просто становится куда менее невинным. В киберпанк-антиутопиях мегакорпорации брендируют всё: от андроидов до банок пива.
В Прометее у андроида Дэвида вместо отпечатка пальца спрятан бренд корпорации-производителя Weyland. В Чужом Weyland-Yutani присутствует как невидимый владелец мира: логотипы, техника, униформа, еда, пиво, и по факту сами члены экипажа.
И это, вполне может отражать одну из возможностей будущего капитализма: бренд уже не просто помогает отличить один товар от другого. Он становится клеймом принадлежности. Не «это произведено компанией», а «всё это находится внутри её мира».
Отличие только в масштабе и интонации. Энди подписывает Вуди, чтобы сказать: «ты мой любимец». Корпорация клеймит андроида, чтобы сказать: «ты мой актив».
Раньше клеймили скот, чтобы показать: «это моё, а это твоё». В антиутопическом будущем корпорации клеймят реальность, чтобы сказать: «Всё это — наше. И ты тоже». А начиналось как экосистема и суперапп...
Бренд в интерфейсе — это не просто логотип в углу экрана. Это постоянный ответ на вопрос: «в чьём царстве сейчас находится пользователь?». Хороший UX даёт ощущение доверия, надёжности и связи, как подпись Энди на сапоге Вуди. Плохой — превращает интерфейс в клеймо бездушной корпорации, где каждый предмет напоминает о владельце и распорядителе системы, а не пользе человека.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥3❤1