На заднем дворе, как и во всем городе, оплетенном паразитирующими побегами страха, стояла опостылевшая, но единственно допустимая теперь тишина. Так последние месяцы звучал каждый нагрянувший день, так же — несмелые переговоры общественности за спинами священнослужителей, предчувствие, далекое от хорошего, и внутреннее напряжение, которое, ища выход, неотвратимо застревало в горле.

Земля была влажной и вязкой после затяжных дождей. Она продолжала засасывать в свою паутину уже успевшие опасть листья, пятнами оседала на пороге дома и облизывала уродливые ножки трухлявой скамьи. В местах, где хозяева бродили чаще прежнего, становилась более сговорчивой. Высыхала, разглаживалась и стелилась грязными лиственными, но плотными и упругими дорожками.

Теперь же на одной дорожке — пожалуй, самой стабильной во всем дворике — виднелось несколько десятков следов. Крупных и вытянутых, с отрывистыми отпечатками под пяткой, будто по двору вышагивали в сапогах со шпорами. Возвещая о нетерпеливости обладателя, следы путались между собой и сливались в одно целое. А заканчивались у стоящего позади скамьи молодого дуба — окрепшего с прошлой осени, но все еще умильно крошечного в сравнении со склонившейся над ним фигурой высокого мужчины.

Тот, широкоплечий и угрюмый, был знаком Чимину с самого детства. Еще с тех пор, когда события жизни только научились откладываться в памяти, перестав сбегать из головы с рассветом. С тех пор, когда молочные зубы начали расшатываться, а запаховая железа, формируясь, зудеть под кадыком. С тех пор, когда омега впервые обнаружил во дворе внимательную птицу, а папа, заприметив ее днем позднее, удивленно округлил глаза.