ДО И ПОСЛЕ
ГРАУНД Солянка

Владимир Раннев
Белорусские песни
Стихи Константина Стешика
(Записать и выложить мне разрешили)


даже девушки-ковбои
иногда грустят, грустят
когда в зелёные обои
пули дождиком летят

Даже старые гимнасты
по весне из речки пьют
коренасты, голенасты,
песни страшные поют

даже злые китобои
в сердце дырочку хотят
даже девушки—ковбои
иногда грустят, грустят

Wow

Обожаю виолу да гамба и всегда интересовался, что сегодня для нее пишут — и вот в конце месяца делаем сольник Антона Изгагина (Kymatic) при участии Людмилы Михайловой (сопрано) и Вадима Вайнштейна (виола да гамба, лютня; Novoselie) именно с таким репертуаром. Музыка редкая и редчайшая, много премьер, большая часть из этого в Москве никогда не звучала. Думаю, еще будет пара сюрпризов. А название концерта дала мировая премьера композитора Владимира Ладомирова — уроженца Мариуполя, выпускника Санкт-Петербургской консерватории. Полностью она называется "Черная вода перед рассветом" — когда (и где) играть ее, как не сейчас (и не у нас).

https://dkrassvet.space/events/viola/

Тимофеев и Гершензон! Сходите, кто может. Все это делается при поддержке программы «Музыкальная критика» на Факультете свободных искусств и наук — которую рекомендую отдельно всем, кому это интересно.

https://alexandrinsky.ru/afisha-i-bilety/rossiyskiy-muzykalnyy-teatr-1992-2022-utrachennye-illyuzii/

Между тем, послезавтра открывается Дягилевский фестиваль. Открылся и официальный телеграм-канал, все новости — там.
https://t.me/diaghilevlive

Что общего между английским пением 17 века и традицией газелей и каввали — мой любимый тип вопросов.

https://bibliolore.org/2022/06/09/cross-cultural-chironomia

«Нет, трагедия налицо. Она не в отсутствии уровня жизни, а в полувековом уничтожении Представлений об уровне. Именно это будет решающим фактором истории ближайших лет».
Евгений Мравинский, дневниковая запись 1956 (!) года.

Искал одну цитату, открыл свое интервью со Светланой Алексиевич. февраль 2020 г.

"Возвращаясь к опере — этот гибрид из «Бориса Годунова» и историй ваших героев легко прочитать как оперу о том, что в России ничего не меняется.

— Да, получается опера о том, что все повторяется. Видимо, России как-то удается не впускать в себя большой мир, все его перемены. Ведь и перестройка не была в полном смысле слова перестройкой. Нельзя же сказать, что мы стали жить в демократии, это что-то совсем другое. Сегодняшнее появление НКО, разных гражданских инициатив — это самые-самые ее зачатки.

В этой рифме 1990-х и Смутного времени что-то есть. Сейчас все мои друзья читают книги о тридцатых годах в Германии. Или про предреволюционные годы. Все ищут совпадений, ответов. А где их еще искать? Западный опыт нам никак не подходит, это совершенно другие люди, другие ситуации. Нам близок и понятен опыт насилия, мы все кружимся вокруг него. Это тупик, из которого мы никак не можем вырваться".
https://meduza.io/feature/2020/02/18/ya-vsyu-zhizn-prozhila-v-strane-politsaev

Attributed to the Liberale da Verona (ca 1445– ca 1527)
Apollo and the Muses (ca 1480)
Italian sonnets and canons; Parchment, 23 sheets, northern Italy, last third of the 15th century
Duke August Library, Cod. Guelf. 277.4 Extrav.

Терри Райли и Дон Черри в Кёльне, 1975 год

Продолжая предыдущий пост, посвященный Терри Райли, публикую архивную запись радио WDR. Ее можно найти на Ютубе, но опять-таки, публикую запись в формате FLAC.

Райли выступает совместно с Доном Черри — легендарным авангардным трубачом, одним из родоначальников фри-джаза. В арсенале его инструментов не только труба или корнет, но и doussn’gouni — струнный инструмент из тыквы.

Программа:

▫️«Спускающиеся с небес лунные дервиши» («Descending Moonshine Dervishes»)
▫️«Восход планетарного коллекционера сновидений» («Sunrise of the Planetary Dream Collector»)
▫️Импровизация

Отметим, что Sunrise of the Planetary Dream Collector был записан в нотах в 1980 году специально для молодого квартета Kronos. До этого момента Райли не записывал свою музыку в нотах около 10 лет.
Здесь звучит именно импровизационная версия. Кроме того, эта композиция является саундтреком к фильму Жоэля Сантони «С закрытыми глазами» («Les Yeux fermés»).

🔉 Послушать на Яндекс.Диске

#Райли

Завтра в ДК Рассвет покажут спектакль, который немного оправдывает смысл существования театра сейчас. SHOOT / GET TREASURE / REPEAT Мастерской Брусникина.
Мы выпускали его вместе с режиссёром Лешей Мартыновым в конце 2019го на Винзаводе, это был Лешин дебют и мой грандиозный жизненный опыт. Было страшно, безденежно, но весело. С тех пор изменилось примерно все, и теперь эти шесть мини-пьес британского драматурга Марка Равенхила, написанные в 2008-м, просто архиважно услышать. Может быть, все дело в том, что такие спектакли должны были играться чаще чем все остальное, но таким спектаклям и раньше жилось несладко.
Спасибо, что благодаря силе духа продюсера Маши Синициной, это все ещё возможно.
Завтра два показа: в 16 и в 20, знаю, что гонорары актерам и создателям зависят полностью от продажи билетов. Они ещё есть. Сделайте это для себя, пожалуйста.

https://masterbrus.com/performances/shoot-get-treasure-repeat

Завтра в 12-00 в ГЭС-2 веду воркшоп для детей (12+), с коннаколом и пространственными импровизациями на гонгах.

https://v-a-c.org/ges2/a-a-publishers-week

Тем временем, в Лейпциге представили третье, расширенное издание BWV —каталога работ Баха.

Какая мощная история в Нью-Йорке: фантазия на тему украинского авант-джазового мюзикла 1929 года с текстами Жадана и музыкой Энтони Коулмана.

https://www.rehearsalfortruth.org/program/radio-477

Андрей Волконский — монолог из только что вышедшей книги Вадима Алексеева "Идеально другие"
https://www.nlobooks.ru/books/kritika_i_esseistika/24710/?

"Андрей Михайлович Волконский
В 1947 году я вернулся в Россию. Тогда эмиграция раскололась на три части: одни поверили немцам, другие Родине, а третьи остались нейтральны. В эмиграции было много издательств, газет, ресторанов, которые быстро прогорали. В Москве я был подпольным композитором, играл на клавесине и делал музыку к кинофильмам, чтобы на что-то жить. У Шостаковича это тоже было для денег! И я попал на студию «Беларусьфильм», где не было музыкального редактора, то есть не было цензуры. В 57-м году я получил квартиру в композиторском доме на Кутузовском, где проводил домашние выставки и концерты, и сам играл. Всегда было по двадцать человек – такая была жизнь.
В Москве меня считали европейцем. Я был связью между Европой и Россией, у меня были пластинки и альбомы по искусству. У меня было полное собрание Веберна. Я начитывал на пузатый магнитофон пьесы Ионеско, переводил Кафку с листа – а все это переписывали. Такой центр свободной жизни – что очень не нравилось властям. Я был единственным композитором, которого упомянули в докладе после Манежной выставки. Мне звонили из ЦК, просили приехать, я отказался и лишился на год работы. Я пошел на собрание, опоздал, и единственное место было рядом с Фурцевой. Такая простонародная тетка. Она не знала, кто я, и сказала: «Как интересно! Так много интеллигентных людей!».
Атмосфера 50-х годов, дух времени – абстракция. Реалистов мы презирали. Кумирами были Фальк и Фонвизин. С опозданием открывали западное искусство. Матисс, Пикассо – все приходило с Запада. Из Парижа приезжал галерейщик Даниэль Кордье, который подарил мне словарь абстрактной живописи. Но он был человек испорченный и, выйдя от Фалька, сказал, что «это нельзя продать». Он не мог понять глубины живописи Фалька. Такое рыночное отношение к искусству меня шокировало.
Первооткрывателем 50-х годов был человек по фамилии Цырлин. Жил он в доме Шаляпина в коммунальной квартире, вел ночной образ жизни, писал и принимал амфетамины. Он преподавал во ВГИКе, читал историю искусств официального соцреализма, и ему приходилось раздваиваться. К нему ходили, Цырлин делал выставки. Его приятель Кулаков подражал Поллоку. Плавинский по дружбе дарил ему свои первые работы. После фельетона о «двурушниках» он потерял работу и писал под псевдонимом, халтурил. Он в Ленинграде запил амфетамины стаканом водки на пьянке и умер в сорок три года. На похоронах я играл на органе.
В 50-е годы было много любителей искусства, мы встречались в подвалах у художников, как у Плавинского, или в мастерских некоторых членов МОСХа. Вспоминаю ночь в мастерской Сидура на Чудовке, в подвальчике слева от метро. Там были не только художники – это было наше общество. Я знал весь этот круг, но связь давно прервалась. Все это время окружено романтикой, бескорыстием. Эпоха была очень живая, настоящее братство. Сейчас – эпоха коммерческая, галерейная. А первые выставки Яковлева и Кропивницкого были у меня на квартире. Мне подал пример Рихтер – он первый сделал домашнюю выставку.
Из молодых художников первым начал Слепян, но быстро эмигрировал, перешел на поэзию и умер всеми забытый лет пять назад в Париже. Очень рано, в 57-м году, Слепян уехал через Польшу в Париж. Чтобы фиктивно жениться, ему нужны были деньги. Я устроил лотерею, уговорил купить билеты Ахмадулину, французского атташе. И он смог уехать, но во Франции его принимали за шпиона. Когда Слепян попал в Париж, Кордье ему не помог. Слепян увлекался художником Матье, экшн-пейнтингом, расстилал огромные холсты, по которым бегали мальчики и брызгали краской. У него был приятель, Злотников, тоже художник, но невысокого уровня. У меня был американский галстук с сигналами, который я ему показал, а он обиделся. Слепян, Злотников, Куклес были другими. У них была совместная выставка на Чистых прудах, но круга, компании не было.
Первые рисунки Зверева, которые я увидел, были кошки, русские бабы. Режиссер Румнев заходил к искусствоведу Габричевскому, члену-коррес

понденту Академии Наук, специалисту по Ренессансу и старому московскому интеллигенту. Румнев был порядочный человек, эстет, «голубой». Габричевский был замечательный человек, очень любознательный, знал Данте, Ренессанс. В 54-м году в парке Сокольники Румнев увидел рисующего человека, принес его рисунки Габричевскому, а я их купил. Позже я подарил их другу, который учился в Москве, а сейчас живет здесь, в Экс-ан-Провансе, и они у него остались. Позже Зверев перешел на гуашь. Сначала писал на картонках. Потом стал писать портреты маслом, но эти картины я увидел много позже, у Льва Миллера в Женеве.
Румнев помогал Звереву бескорыстно, чувствовал его индивидуальность, то, что Зверев – самородок. Давал читать ему книжки, но на творчество это никак не влияло. Таких, как Габричевский, Румнев, кто понимал и поддерживал художников, было мало. Была чудная семья Сарабьяновых, у которых было много современного искусства. В Питере огромная коллекция была у Шустера, у которого был хороший нюх. Были именитые писатели, которые покупали старое искусство и книги. Эренбург дружил с Модильяни и Пикассо. Была такая легенда – за два года до смерти Сталина выпускали по два фильма в год. И вот кто-то написал сценарий: колхозница едет на всемирный конгресс. И Сталин сказал: «Зачем колхозницу посылать? У нас Эренбург есть!». Анекдоты про Сталина были – я их слышал в Тамбове, где жил после возвращения.
От Румнева Зверев перешел ко мне, а затем к Костаки. Когда я в первый раз принес и показал рисунки Зверева Костаки, жившему в коммуналке на Тверском бульваре, он обалдел и тут же тоже купил. Но выбрал – это беру, это нет. И очень хотел знать, кто автор. Так в 56-м году он добрался до Зверева. Когда Костаки разыскал Зверева и стал его покупать, Румнев не переживал. Костаки не был образован в искусстве, но у него был нюх. Сперва он покупал старых голландцев и иконы. Потом увидел Малевича или Кандинского, увлекся и стал рыскать. Над ним подсмеивались, удивлялись. Он был настоящий, страстный коллекционер. Костаки сыграл историческую роль. Не знаю другого, кто бы столько помогал людям искусства. Покупал он картины за гроши, но не обманывал и помогал художникам выжить. У него был открытый дом, где можно было все увидеть. Он был барин, любил собирать гостей и петь под гитару. Я был с ним очень близок. Мы очень дружили с Костаки. Он вообще дружил с музыкантами – с Наташей Гутман, Олегом Каганом.
Зверев на мои домашние концерты приходил редко, тихо сидел и слушал. Поначалу Зверев был скромный, довольно замкнутый, но, когда становился пьяный, начинались оскорбления. Он был изначально человек немножко асоциальный. И с ним было совсем неинтересно общаться. С Яковлевым было интересно, он мог сказать неожиданную вещь. Общаться со Зверевым было трудно, он был сложной личностью – самородок с божьим даром, анархист и пьяница. Молодой он был более адекватный, но потом пришел успех в узких кругах, он зазнался и стал хамить. Что-то поменялось в его психике. У него не было комплекса провинциала. У него не было критерия отбора, и Костаки его избаловал. Зверев мог быть очень неровным – из него «перло». Затем, как блины, пошел штамп. Потом, его просто спаивали, эксплуатировали. В последние годы Звереву нехорошие люди давали пол-литра и говорили: «Сделай картинку!». Он выпивал и делал. Костаки считал, что Зверев рисует как Пикассо. Но Пикассо тоже занимался халтурой – подписывал и продавал свои подписи.
С Яковлевым я познакомился через Айги, но был еще Саша Васильев, который спился. Он жил на Маросейке и его мать была замужем за Георгием Васильевым, автором «Чапаева». У нее я снимал комнату возле синагоги на улице Архипова. Туда Яковлев мне приносил свои работы. Это были цветы и люди. Яковлев был очень плодовит – делал по сто работ в день и приносил их мне. Я ему платил каждый месяц и отбирал то, что понравилось. Он приходил и раскладывал у меня на полу «пасьянс», как он говорил, из картин. Я был очень увлечен Яковлевым и устроил в 1957 году у себя дома его выставку. Пригласил Костаки, но он не очень обратил внимание, так как был увлечен Зверевым. Костаки вначале Яковл