ДК Рассвет в сентябре
8 сентября
Лидия Коваленко - с сольной скрипичной программой "Личные связи". Бах, Изаи, Гласс и Ксенакис - и все как-то связаны друг с другом.
28 сентября
Камерный дуэт Duo Inspiro играет сонаты эпохи войны - Прокофьева, Хиндемита и Вайнберга
29 сентября
Антон (Батагов) и Ася - дуэт скрипки и фортепиано, пьесы Антона, когда то написанные для тв, театра и кино
а также beat fest с фильмами про Боуи, Канье Уэста и тп
8 сентября
Лидия Коваленко - с сольной скрипичной программой "Личные связи". Бах, Изаи, Гласс и Ксенакис - и все как-то связаны друг с другом.
28 сентября
Камерный дуэт Duo Inspiro играет сонаты эпохи войны - Прокофьева, Хиндемита и Вайнберга
29 сентября
Антон (Батагов) и Ася - дуэт скрипки и фортепиано, пьесы Антона, когда то написанные для тв, театра и кино
а также beat fest с фильмами про Боуи, Канье Уэста и тп
❤9🔥2
Колонка Либескинда (!) про связь музыки и архитектуры.
https://www.gramophone.co.uk/content/features/my-music-the-architect-daniel-libeskind-on-why-buildings-and-music-are-inextricably-linked
https://www.gramophone.co.uk/content/features/my-music-the-architect-daniel-libeskind-on-why-buildings-and-music-are-inextricably-linked
Gramophone
Gramophone - My Music: The architect Daniel Libeskind on why buildings and music are inextricably linked
'The huge bond between architecture and music is that they are both emotional'
❤3
А вот как выглядит анализ big data в музыковедении
«Исследование: «Предсказуемость и статистическая память»
Методология: В рамках своего проекта для конкурса Regeneron Science Talent Search Линус разработал три статистических теста для количественной оценки того, что он назвал «памятью» мелодии, — показателя того, насколько сильно предыдущие ноты влияют на последующие в музыкальном произведении.
Масштаб исследования: Он проанализировал обширный массив данных, включающий более 600 фортепианных сонат и струнных квартетов легендарных композиторов-классиков: Вольфганга Амадея Моцарта, Людвига ван Бетховена, Йозефа Гайдна и Франца Шуберта.
Ключевое открытие: Линус обнаружил, что во всех тестах мелодии Моцарта неизменно демонстрировали более короткую «память» по сравнению с произведениями других композиторов. Это означает, что музыка Моцарта быстрее отходила от привычных шаблонов, совершая резкие повороты и слегка сбивая слушателя с толку неожиданными нотами, но при этом оставаясь в рамках классических форм.
Почему это важно
На протяжении веков музыковеды и критики описывали творчество Моцарта, используя такие качественные характеристики, как «гениальность» и «совершенство», однако не могли измерить эти качества объективно. Количественный подход Линуса показал, что совершенство музыки Моцарта рождалось не из жесткой предсказуемости, а из блестящей способности постоянно вплетать в ткань произведения неожиданные элементы, ускользающие от ожиданий слушателя».
«Исследование: «Предсказуемость и статистическая память»
Методология: В рамках своего проекта для конкурса Regeneron Science Talent Search Линус разработал три статистических теста для количественной оценки того, что он назвал «памятью» мелодии, — показателя того, насколько сильно предыдущие ноты влияют на последующие в музыкальном произведении.
Масштаб исследования: Он проанализировал обширный массив данных, включающий более 600 фортепианных сонат и струнных квартетов легендарных композиторов-классиков: Вольфганга Амадея Моцарта, Людвига ван Бетховена, Йозефа Гайдна и Франца Шуберта.
Ключевое открытие: Линус обнаружил, что во всех тестах мелодии Моцарта неизменно демонстрировали более короткую «память» по сравнению с произведениями других композиторов. Это означает, что музыка Моцарта быстрее отходила от привычных шаблонов, совершая резкие повороты и слегка сбивая слушателя с толку неожиданными нотами, но при этом оставаясь в рамках классических форм.
Почему это важно
На протяжении веков музыковеды и критики описывали творчество Моцарта, используя такие качественные характеристики, как «гениальность» и «совершенство», однако не могли измерить эти качества объективно. Количественный подход Линуса показал, что совершенство музыки Моцарта рождалось не из жесткой предсказуемости, а из блестящей способности постоянно вплетать в ткань произведения неожиданные элементы, ускользающие от ожиданий слушателя».
❤18🙈4🔥3👍2
Тем временем Брайан Ино возрождает Opal Records (на котором, в числе прочего, выходили "Звуки Му"). И перевыпускает Another Day on Earth (2005) и "Drawn From Life" (2001). Которые, правда, в релизах называются почему-то lost albums - ну не знаю, оба с момента выхода у меня на полочке стоят, вроде не терялись.
UNCUT
Brian Eno relaunches Opal Records - UNCUT
Brian Eno is relaunching Opal Records, the label he founded in 1988, with reissues of Another Day on Earth and Drawn From Life
❤15🔥2🎉1
Концерт Licht auf Parsifal в Konzerthaus Berlin: Штокхаузен — Кейдж — Вагнер. Целиком второй акт Donnerstag aus Licht — Michaels Reise um die Erde (1978), затем 4′33″ Кейджа и фрагменты из третьего акта “Парсифаля”. Дирижировал Титус Энгель, играет Orchester der Deutschen Oper Berlin. Энгель в этом сезоне у них Conductor in Residence , и это его первый концерт в этом качестве. Всё это — разминка перед немецкой премьерой Mittwoch aus Licht, которая состоится там же 19 сентября. В вагнеровской части Парсифаля пел Аттилио Глазер (Attilio Glaser), Гурнеманца — Тарек Назми (Tareq Nazmi).
Ну, программа, как вы видите, блеск. Два мегаломана в одной комнате. Если слон на кита налезет, кто кого сборет? “Кольцо” — гигантомания, Licht — цикл из семи опер, по одной на каждый день недели — гигантомания в кубе. Тетралогия — примерно 16 часов музыки, гепталогия Штокхаузена — 29. Разумеется, сравнивать их начали практически сразу, разумеется, Штокхаузена это сравнение раздражало (поверхностно, нет никакой связи) — и разумеется, от сравнения окончательно избавиться невозможно.
Хотя сравнивать “Свет” лучше именно с “Парсифалем”, что этот концерт и делает. И Вагнер, и Штокхаузен строят собственную Kunstreligion, странный синкретический ритуал, коктейль из мировых религий, философии и личной мифологии. У Вагнера — христианство, буддийские мотивы и Шопенгауэр; у Штокхаузена — христианская ангелология, краткая хрестоматия всемирной духовности и, среди прочего, американская эзотерическая «Книга Урантии». Для “Парсифаля” нужен миллион условий и специально построенный театр (как все знают, до 1913 года - с одним знаменитым исключением - его можно было послушать только в Байройте), для “Света” - подвешенные в воздухе музыканты, струнный квартет на вертолетах и верблюд-Люцифер, испражняющийся планетами.
Плюс биографические, любовные и эротические переживания авторов. Про то, где в “Парсифале” спрятана личная жизнь самого Вагнера, написаны тома. В Licht Михаэль — один из главных персонажей цикла, вместе с Евой и Люцифером, — вроде бы архангел Михаил, но одновременно автобиографический двойник автора. Особенно в первом акте Donnerstag aus Licht, который так и называется — Michaels Jugend. Юность у Штокхаузена была известно какая: мать убита в 1941-м в рамках нацистской программы эвтаназии душевнобольных, отец пропал на Восточном фронте в 1945-м (видимо, погиб в Венгрии), Штокхаузен остался сиротой в 16 лет - все это переплавлено в материал первого акта.
Фрагменты двух миров для концерта выбраны как одна большая рифма. В “Парсифале” — возвращение героя после долгих странствий в мир Грааля. Michaels Reise um die Erde — тоже путешествие героя по миру, и одновременно — внутрь себя. Программное интервью Тителя к этому вечеру так и называется - “Путь к себе”.
При этом штокхаузеновский второй акт — опера без слов и вообще без певцов. Михаэля изображает трубач (Пауль Хюбнер), по сути перед нами гигантский 50-минутный концерт для трубы с оркестром (30 человек, в основном духовые, но также маленькая группа струнных, арфа, фортепиано, три ударника, вибрафон и громадный гонг, по которому трут картонными трубками). Концерт для солиста с оркестром принято понимать как разговор героя с толпой или с миром, только обычно мы наблюдаем за этим разговором снаружи, а у Штокхаузена это многоканальная пространственная композиция, по залу развешаны динамики, и акустически мы оказываемся уже не снаружи, а внутри этого спора.
Короче, примерно пятьдесят минут Михаэль путешествует по семи, как их называет Штокхаузен, «станциям»: Кёльн — Нью-Йорк — Япония — Бали — Индия — Центральная Африка — Иерусалим (что-то видится очень родное в программе этого турагентства). В Центральной Африке Михаэль издалека слышит Еву — это бассетгорн (Паула Бреланд), а в Иерусалиме встречается с ней; потом его ещё успевают высмеять и символически распять, но заканчивается всё вознесением.
Ну, программа, как вы видите, блеск. Два мегаломана в одной комнате. Если слон на кита налезет, кто кого сборет? “Кольцо” — гигантомания, Licht — цикл из семи опер, по одной на каждый день недели — гигантомания в кубе. Тетралогия — примерно 16 часов музыки, гепталогия Штокхаузена — 29. Разумеется, сравнивать их начали практически сразу, разумеется, Штокхаузена это сравнение раздражало (поверхностно, нет никакой связи) — и разумеется, от сравнения окончательно избавиться невозможно.
Хотя сравнивать “Свет” лучше именно с “Парсифалем”, что этот концерт и делает. И Вагнер, и Штокхаузен строят собственную Kunstreligion, странный синкретический ритуал, коктейль из мировых религий, философии и личной мифологии. У Вагнера — христианство, буддийские мотивы и Шопенгауэр; у Штокхаузена — христианская ангелология, краткая хрестоматия всемирной духовности и, среди прочего, американская эзотерическая «Книга Урантии». Для “Парсифаля” нужен миллион условий и специально построенный театр (как все знают, до 1913 года - с одним знаменитым исключением - его можно было послушать только в Байройте), для “Света” - подвешенные в воздухе музыканты, струнный квартет на вертолетах и верблюд-Люцифер, испражняющийся планетами.
Плюс биографические, любовные и эротические переживания авторов. Про то, где в “Парсифале” спрятана личная жизнь самого Вагнера, написаны тома. В Licht Михаэль — один из главных персонажей цикла, вместе с Евой и Люцифером, — вроде бы архангел Михаил, но одновременно автобиографический двойник автора. Особенно в первом акте Donnerstag aus Licht, который так и называется — Michaels Jugend. Юность у Штокхаузена была известно какая: мать убита в 1941-м в рамках нацистской программы эвтаназии душевнобольных, отец пропал на Восточном фронте в 1945-м (видимо, погиб в Венгрии), Штокхаузен остался сиротой в 16 лет - все это переплавлено в материал первого акта.
Фрагменты двух миров для концерта выбраны как одна большая рифма. В “Парсифале” — возвращение героя после долгих странствий в мир Грааля. Michaels Reise um die Erde — тоже путешествие героя по миру, и одновременно — внутрь себя. Программное интервью Тителя к этому вечеру так и называется - “Путь к себе”.
При этом штокхаузеновский второй акт — опера без слов и вообще без певцов. Михаэля изображает трубач (Пауль Хюбнер), по сути перед нами гигантский 50-минутный концерт для трубы с оркестром (30 человек, в основном духовые, но также маленькая группа струнных, арфа, фортепиано, три ударника, вибрафон и громадный гонг, по которому трут картонными трубками). Концерт для солиста с оркестром принято понимать как разговор героя с толпой или с миром, только обычно мы наблюдаем за этим разговором снаружи, а у Штокхаузена это многоканальная пространственная композиция, по залу развешаны динамики, и акустически мы оказываемся уже не снаружи, а внутри этого спора.
Короче, примерно пятьдесят минут Михаэль путешествует по семи, как их называет Штокхаузен, «станциям»: Кёльн — Нью-Йорк — Япония — Бали — Индия — Центральная Африка — Иерусалим (что-то видится очень родное в программе этого турагентства). В Центральной Африке Михаэль издалека слышит Еву — это бассетгорн (Паула Бреланд), а в Иерусалиме встречается с ней; потом его ещё успевают высмеять и символически распять, но заканчивается всё вознесением.
👍3
Я ожидал сумрачную, со звериной серьёзностью написанную, позднюю, вымученную вещь стареющего гения. Концерт в жанре “надо сходить, когда еще живьем услышишь”. Ни черта подобного! Чудесная, остроумная, лёгкая штука, практически джазовый дивертисмент. Понятно, что тембр трубы вообще довольно трудно отлепить от джазовых ассоциаций, если специально не стараться, а Штокхаузен не то что не старается — местами наоборот совершенно сознательно их усиливает. Трубач, обвешанный патронташем из сурдин, задумчиво бродит между музыкантами и весело заигрывает с разными инструментальными группами; вступает в противоборство с тромбонами, олицетворяющими Люцифера; потом встречает Еву, и они долго, восторженно и игриво машут друг перед другом своими дудками. В какой-то момент он буквально засовывает свою сурдину Еве в раструб. Короче, какие угодно чувства возникают при виде этих картин, но только не мысли про неактуальность послевоенного авангарда, историчность этой музыки, тоску и скуку.
Все это прекрасно могло бы быть выпущено где-нибудь на ECM Records. Довольно продолжительные фрагменты напоминали какой-нибудь скандинавский джаз — типа Бугге Вессельтофта или Эйвинда Орсета; что-то в том же контексте звучало уже почти как инструментальный фри-джаз. Ну и я подозреваю, что пространственное аудио со времени написания этой вещи тоже шагнуло немного вперёд: звучало всё совершенно роскошно (звукорежиссур — Пауль Йойкендруп, Paul Jeukendrup, вот он на фото, спасибо ему большое).
Еще там есть комический дуэт двух ласточек. Два кларнетиста (Роман Гербер, Синьюй Ляо) порхают во фраках по сцене, обхихикивают происходящее совершенно клезмерским образом и принимают изломанные позы, знакомые по плакату “Entartete musik”.
Короче, чистое веселье, акустический водопад радости. В финале ласточки восторженно наблюдают, как звуки уже невидимых Михаэля и Евы — трубы и бассетгорна — носятся где-то под позолоченным потолком Konzerthaus и в конце сливаются в одну бесконечную трель. Формально это, конечно, Himmelfahrt: воспарение, соединение и преображение. Но учитывая общую игривость партитуры и то, как бодро эти двое удирают со сцены, чтобы уединиться, думаешь, конечно, о другом. Все эти расширенные духовые техники, одышка бассетгорна, щёлканье клапанов и всё более учащённое дыхание обоих, которое мы довольно долго слушаем, звучат даже не намеком.
Третий акт Парсифаля именно в таком соседстве приобрел некоторый совершенно незапланированный комический эффект. Потому что мы только что наблюдали двух этих порхающих ласточек во фраках — и теперь видим как будто их же, только уже подросших. Исполнение концертное, никаких декораций, никакого сценического действия, всё происходящее существует только у нас в голове. Вообще-то в этой сцене должна присутствовать Кундри, но поскольку в этой части она молчит, её вычеркнули. Поэтому мы видим только двух бритых наголо, чрезвычайно колоритных мужчин во фраках, переживающих кризис среднего возраста и/или отношений.
Добавлю, что работа Энгеля была безукоризненной, ко всему прочему знаменитые колокола в финальной храмовой сцене внезапно пустили в записи с пространственной разводкой по залу - чистая магия. Правда, при первых ударах мне показалось, что возник крошечный рассинхрон, но колоколам, думаю, простительно.
А что же 4′33″? Крохотный пузырёк тишины, зажатый между двумя бегемотами? Вот что я вам скажу, ребята: это были, возможно, самые запоминающиеся четыре с половиной минуты за весь вечер. Всё-таки удивительно, как эта вещь работает. Эту магию напряженного группового слушания очень трудно чем-нибудь заменить.
Все это прекрасно могло бы быть выпущено где-нибудь на ECM Records. Довольно продолжительные фрагменты напоминали какой-нибудь скандинавский джаз — типа Бугге Вессельтофта или Эйвинда Орсета; что-то в том же контексте звучало уже почти как инструментальный фри-джаз. Ну и я подозреваю, что пространственное аудио со времени написания этой вещи тоже шагнуло немного вперёд: звучало всё совершенно роскошно (звукорежиссур — Пауль Йойкендруп, Paul Jeukendrup, вот он на фото, спасибо ему большое).
Еще там есть комический дуэт двух ласточек. Два кларнетиста (Роман Гербер, Синьюй Ляо) порхают во фраках по сцене, обхихикивают происходящее совершенно клезмерским образом и принимают изломанные позы, знакомые по плакату “Entartete musik”.
Короче, чистое веселье, акустический водопад радости. В финале ласточки восторженно наблюдают, как звуки уже невидимых Михаэля и Евы — трубы и бассетгорна — носятся где-то под позолоченным потолком Konzerthaus и в конце сливаются в одну бесконечную трель. Формально это, конечно, Himmelfahrt: воспарение, соединение и преображение. Но учитывая общую игривость партитуры и то, как бодро эти двое удирают со сцены, чтобы уединиться, думаешь, конечно, о другом. Все эти расширенные духовые техники, одышка бассетгорна, щёлканье клапанов и всё более учащённое дыхание обоих, которое мы довольно долго слушаем, звучат даже не намеком.
Третий акт Парсифаля именно в таком соседстве приобрел некоторый совершенно незапланированный комический эффект. Потому что мы только что наблюдали двух этих порхающих ласточек во фраках — и теперь видим как будто их же, только уже подросших. Исполнение концертное, никаких декораций, никакого сценического действия, всё происходящее существует только у нас в голове. Вообще-то в этой сцене должна присутствовать Кундри, но поскольку в этой части она молчит, её вычеркнули. Поэтому мы видим только двух бритых наголо, чрезвычайно колоритных мужчин во фраках, переживающих кризис среднего возраста и/или отношений.
Добавлю, что работа Энгеля была безукоризненной, ко всему прочему знаменитые колокола в финальной храмовой сцене внезапно пустили в записи с пространственной разводкой по залу - чистая магия. Правда, при первых ударах мне показалось, что возник крошечный рассинхрон, но колоколам, думаю, простительно.
А что же 4′33″? Крохотный пузырёк тишины, зажатый между двумя бегемотами? Вот что я вам скажу, ребята: это были, возможно, самые запоминающиеся четыре с половиной минуты за весь вечер. Всё-таки удивительно, как эта вещь работает. Эту магию напряженного группового слушания очень трудно чем-нибудь заменить.
🔥8❤2👍2
Здесь 4′33″ было ещё и слегка театрализовано — в начале каждой из трёх частей музыканты брались за инструменты, а потом медленно возвращали их обратно. То есть мы видели взмывающие вверх и медленно, безвольно опадающие смычки — такой лес рук (вычеркиваем непрошеные мысли про немецкое голосование), или визуальную рифму к священному копью, которое появится буквально в следующей сцене (и вот эти ассоциации тоже вычеркиваем). В Парсифаль мы въехали без перерыва, прямо из 4′33″. Короче, Кейдж в этом вечере совершенно не потерялся. Я бы даже сказал, что 4′33″ оказалось одним из главных его украшений.
🔥10👍1