«Марксисткие категории, как и сам капитал, слепы при решении гендерных вопросов; категории патриархата, используемые радикальными феминистками слепы исторически»
— Хайди Хартманн и Эми Бриджес
😢3
Споры между социалистическими и радикальными феминистками во многом строятся вокруг разного понимания базиса.
Социалистические феминистки, как правило, рассматривают базис как капитализм. Патриархат в этой логике оказывается надстройкой. При этом саму категорию патриархата они во многом заимствуют у радикальных феминисток, которые занимались ее концептуализацией. Радикальные феминистки предлагают другую рамку: капитализм и патриархат — это два разных базиса, которые существуют не как производные друг от друга, а как относительно самостоятельные системы. При этом патриархат рассматривается как более древняя форма угнетения.
Отсюда следует более жесткое утверждение: именно из патриархата могла формироваться сама логика разделения на эксплуатирующего и эксплуатируемого. И здесь у меня возникает вопрос к социалистическому анализу. Почему отвергается или игнорируется гипотеза о том, что эксплуатация женского тела могла быть исторически первой формой эксплуатации?
Если обратиться к историческим реконструкциям, в том числе к работам Герты Лернер и более ранним теориям, связанным с Бахофеном, видно, что речь идет не просто о «почитании женщины» или «культе матери». Даже в этих формах присутствует структура эксплуатации. Женщина при этом выводится из сферы политики. Ее функция фиксируется, но субъектность не формируется. Политическая сфера, как отмечает Лиза Фогель, возникает вместе с формированием семьи и моногамии. И именно в этот момент женщина оказывается из нее исключена.
Параллельно происходит еще один важный процесс: отчуждение женщины от собственного тела. Потому что помимо того, что и так она рожает «по божественному вмешательству», так теперь ее ребенок не принадлежит ее клану, а переходит во владение отцу. Женщина не присваивает себе факт того, что именно ее тело рожает. Это означает, что она не является субъектом собственной репродуктивной функции.
И эта форма отчуждения, на мой взгляд, принципиальна.
Когда женщина начинает воспринимать беременность и материнство как нечто, чему она должна служить, возникает разрыв между ней и ее телом. Она начинает существовать «для» другого — сначала в символическом, затем в материальном смысле. Я предполагаю, что именно эта ранняя форма отчуждения могла стать предпосылкой для более поздних форм — в том числе для отчуждения труда в капиталистической системе. То есть способность субъекта отделять от себя собственную функцию, продукт или процесс могла формироваться не только в рамках экономических отношений, но и ранее — на уровне контроля над репродукцией.
И в этом месте я не понимаю, что происходит с дискурсом.
Эта гипотеза практически не обсуждается. Ее не разбирают, не критикуют системно, не пытаются встроить в более широкий анализ.
Ее просто обходят.
И у меня возникает вопрос:
почему с этим не спорят?
Если в этой теории есть слабые места — их нужно показать.
Если в ней есть логические разрывы — их нужно разобрать.
Но отсутствие полемики выглядит как отказ включать ее в поле теоретической работы.
Социалистические феминистки, как правило, рассматривают базис как капитализм. Патриархат в этой логике оказывается надстройкой. При этом саму категорию патриархата они во многом заимствуют у радикальных феминисток, которые занимались ее концептуализацией. Радикальные феминистки предлагают другую рамку: капитализм и патриархат — это два разных базиса, которые существуют не как производные друг от друга, а как относительно самостоятельные системы. При этом патриархат рассматривается как более древняя форма угнетения.
Отсюда следует более жесткое утверждение: именно из патриархата могла формироваться сама логика разделения на эксплуатирующего и эксплуатируемого. И здесь у меня возникает вопрос к социалистическому анализу. Почему отвергается или игнорируется гипотеза о том, что эксплуатация женского тела могла быть исторически первой формой эксплуатации?
Если обратиться к историческим реконструкциям, в том числе к работам Герты Лернер и более ранним теориям, связанным с Бахофеном, видно, что речь идет не просто о «почитании женщины» или «культе матери». Даже в этих формах присутствует структура эксплуатации. Женщина при этом выводится из сферы политики. Ее функция фиксируется, но субъектность не формируется. Политическая сфера, как отмечает Лиза Фогель, возникает вместе с формированием семьи и моногамии. И именно в этот момент женщина оказывается из нее исключена.
Параллельно происходит еще один важный процесс: отчуждение женщины от собственного тела. Потому что помимо того, что и так она рожает «по божественному вмешательству», так теперь ее ребенок не принадлежит ее клану, а переходит во владение отцу. Женщина не присваивает себе факт того, что именно ее тело рожает. Это означает, что она не является субъектом собственной репродуктивной функции.
И эта форма отчуждения, на мой взгляд, принципиальна.
Когда женщина начинает воспринимать беременность и материнство как нечто, чему она должна служить, возникает разрыв между ней и ее телом. Она начинает существовать «для» другого — сначала в символическом, затем в материальном смысле. Я предполагаю, что именно эта ранняя форма отчуждения могла стать предпосылкой для более поздних форм — в том числе для отчуждения труда в капиталистической системе. То есть способность субъекта отделять от себя собственную функцию, продукт или процесс могла формироваться не только в рамках экономических отношений, но и ранее — на уровне контроля над репродукцией.
И в этом месте я не понимаю, что происходит с дискурсом.
Эта гипотеза практически не обсуждается. Ее не разбирают, не критикуют системно, не пытаются встроить в более широкий анализ.
Ее просто обходят.
И у меня возникает вопрос:
почему с этим не спорят?
Если в этой теории есть слабые места — их нужно показать.
Если в ней есть логические разрывы — их нужно разобрать.
Но отсутствие полемики выглядит как отказ включать ее в поле теоретической работы.
❤5
Я придерживаюсь позиции, что разные дискурсы должны соотноситься с реальностью и влиять на ее понимание.
Психодинамический, социальный, экономический, биологический, технологический и др — это не конкурирующие объяснения, а разные уровни анализа. Каждый из них вскрывает свой слой, и только в их совокупности появляется возможность работать с реальностью без редукции.
Я не фиксируюсь на одной теоретической школе. Я работаю с разными авторами и подходами, потому что мне важно выстроить целостную аналитическую оптику.
Но Радикальный феминизм не включен в общее теоретическое поле. Он существует как бы снаружи — не как одна из позиций, с которой можно полемизировать, а как нечто, что не признается в качестве полноценного участника дискурса. Это я остро ощутила в прочтении книги «Марксизм и Угнетение женщин» от Лизы Фогель, потому что она упомянула, чтобы сообщить о союзе Радикалок и Социалисток. И я сильно ощутила нехватку.
С радикальным феминизмом не ведут системной работы.
Его не критикуют в развернутом виде.
Его не интегрируют в общий анализ.
Когда позицию критикуют — она существует в дискурсе.
Но ее игнорируют.
Психодинамический, социальный, экономический, биологический, технологический и др — это не конкурирующие объяснения, а разные уровни анализа. Каждый из них вскрывает свой слой, и только в их совокупности появляется возможность работать с реальностью без редукции.
Я не фиксируюсь на одной теоретической школе. Я работаю с разными авторами и подходами, потому что мне важно выстроить целостную аналитическую оптику.
Но Радикальный феминизм не включен в общее теоретическое поле. Он существует как бы снаружи — не как одна из позиций, с которой можно полемизировать, а как нечто, что не признается в качестве полноценного участника дискурса. Это я остро ощутила в прочтении книги «Марксизм и Угнетение женщин» от Лизы Фогель, потому что она упомянула, чтобы сообщить о союзе Радикалок и Социалисток. И я сильно ощутила нехватку.
С радикальным феминизмом не ведут системной работы.
Его не критикуют в развернутом виде.
Его не интегрируют в общий анализ.
Когда позицию критикуют — она существует в дискурсе.
Но ее игнорируют.
❤4
Fu♀ure
Как объяснить, что угнетенный мужчина продолжает угнетать жену, если отказаться от анализа стыда и желания власти? Почему мужчины из угнетенных классов голосуют за партии, которые укрепляют патриархальную семью, даже если это объективно ухудшает экономическое положение их жен и дочерей?
Радикальный феминизм держится за эти вопросы как за улики, которые материализм предпочитает не замечать, объявляя их «субъективными». Поэтому маргинализация радикального феминизма — это не просто спор о приоритетах экономики. Это спор о том, что именно мы считаем объективной реальностью, достойной анализа.
Радикальный феминизм держится за эти вопросы как за улики, которые материализм предпочитает не замечать, объявляя их «субъективными». Поэтому маргинализация радикального феминизма — это не просто спор о приоритетах экономики. Это спор о том, что именно мы считаем объективной реальностью, достойной анализа.
❤2🤬1
Накипело жесть
Я изучу Африканский феминизм, чет меня уже достало, что радикальный феминизм обвиняют в расизме
Я изучу Африканский феминизм, чет меня уже достало, что радикальный феминизм обвиняют в расизме
💔2
«Я не могу тебя объективизировать»
Звучит как комплимент. Как обещание, что она — не «как все». Что он способен видеть в ней субъекта, а не объект. Что он — «не такой». Но эта фраза работает как механизм легитимации: если он может относиться к ней «хорошо», значит, он не плохой мужчина. А значит, все остальные женщины, к которым он относится плохо, заслужили это. Ее исключительность становится доказательством того, что угнетение других — не его проблема, а их недостаточность.
Эта логика работает на всех уровнях. В трудовых отношениях: «У других не получилось, но именно ты получишь повышение». В политике: «Мы — избранная нация, наша миссия — нести свет другим». В религии: «Ты избрана Богом, остальные обречены на погибель».
Всюду одна и та же структура: разделить людей на «достойных» и «недостойных», чтобы легитимировать неравенство. Исключительность не отменяет систему — она ее маскирует. Она создает иллюзию, что неравенство не структурно, а индивидуально.
Здесь и появляется фигура «не такого мужчины». Он говорит: «Я не такой. Я хороший. Я исключение». Но мужчина становится «не таким» не в вакууме. Он становится «не таким» за счет работы женщин, которые признают его исключительность. Без этого взгляда «ореол хорошего» спадает. Он не может быть «не таким» сам по себе — ему нужна свидетельница. Ему нужна та, кто подтвердит, что он — исключение.
И общество активно поддерживает эту конструкцию: «он должен смотреть только на тебя и не иметь подруг». Это требование нормализации исключительности: чтобы быть хорошим мужчине, достаточно «хорошо» относиться к одной (В Риме существовало даже целое сословие таких женщин — весталки). Оно же требует от женщины быть единственной. Но эта единственность — не привилегия. Это изоляция.
Ты — единственная, кто терпит. Ты — единственная, кто подтверждает его «хорошесть». Ты — единственная, кто закрывает глаза на то, что его хорошесть держится на исключении других.
Исключительность — это инструмент контроля. Она создает иллюзию, что ты — особенная, но на самом деле ты просто становишься частью системы, которая держится на разделении. Пока ты думаешь, что ты (или он) — исключение, ты не замечаешь, как работает система в целом. Ты не видишь, что другие «неисключительные» — это не случайность, а необходимость.
Система нуждается в исключениях. Они работают как буфер: они создают видимость подвижности и справедливости, не меняя структуры. Единственная функция исключения — подтвердить правило. Оно не угрожает системе, оно ее укрепляет. Исключение необходимо системе именно потому, что создает видимость ее преодолимости.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤8
Что вместо исключительности?
Вместо исключительности — присутствие. Вместо того чтобы быть «той, кого заметили», — быть той, кто есть. Вместо того чтобы ждать признания, — создавать свое пространство.
Исключительность не нужна. Нужна — автономия. Нужна — способность действовать, даже если тебя не заметили. Нужна — вера в то, что ты не обязана быть «избранной», чтобы иметь право на жизнь, на признание, на свое место в мире.
Вместо исключительности — присутствие. Вместо того чтобы быть «той, кого заметили», — быть той, кто есть. Вместо того чтобы ждать признания, — создавать свое пространство.
Исключительность не нужна. Нужна — автономия. Нужна — способность действовать, даже если тебя не заметили. Нужна — вера в то, что ты не обязана быть «избранной», чтобы иметь право на жизнь, на признание, на свое место в мире.
❤7
Когда кто-то говорит «это неправильно», он редко уточняет, для кого неправильно и почему. Мораль работает как код «хороший / плохой», но почти никогда не проговаривает свою логику. Она не требует обоснования. Она просто есть. И ожидается, что ты будешь ее соблюдать, а не оспаривать. Если ты нарушаешь норму — ты исключаешься. Если ты ее соблюдаешь — ты остаешься внутри.
Имплицитное — это то, что не сказано, но подразумевается. Эксплицитное — то, что вынесено в слова, аргументы, спор.
Это и есть ее главное оружие: имплицитность. Мораль не говорит о себе как о правиле. Она действует как воздух, который не замечаешь, пока не попытаешься дышать по-другому.
В Патриархате — это мизогиния. Кейт Мэнн описывает это в «Поставь ее на место» мизогиния — это не просто «ненависть к женщинам», а правоохранительная ветвь патриархального порядка, которая наказывает женщин за нарушение негласных правил. Она не работает через явные законы, она работает через невидимые санкции, которые обрушиваются на тех, кто «не на своем месте». Когда ты пытаешься назвать эти санкции, ты сталкиваешься с недоумением: «Кто тебя наказывает? Никто». Но наказание происходит. Просто оно не называется.
Мэнн проводит четкое различие, которое помогает понять, почему имплицитное так трудно оспаривать:
> Сексизм — это идеологическая оправдательная система: он объясняет и натурализует патриархат, производя идеи о «естественных» различиях между полами. Он отвечает на вопрос «почему женщины ниже?».
> Мизогиния — это система правоприменения: она наказывает женщин, которые нарушают патриархальные нормы, и поощряет тех, кто им соответствует. Она отвечает на вопрос «что будет, если ты попытаешься выйти за рамки?».
Имплицитные нормы — это территория мизогинии. Они не объясняют, почему ты должна быть мягкой. Они просто наказывают тебя, когда ты не мягкая. И когда ты пытаешься сказать «почему я должна быть мягкой?», ты сталкиваешься не с объяснением, а с раздражением: «Ты слишком агрессивна», «Ты не умеешь себя вести». Это не аргумент. Это санкция.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤9
В последнее время (по крайней мере в моем окружении, но надеюсь, что это не только так) я вижу расцвет женской автономии. Женщины все чаще говорят: «Я не скучаю», «Я не чувствую эмоциональной зависимости», «Я могу любить, но не жертвовать собой».
И вместо того, чтобы принять это как силу, женщины начинают обвинять себя: «я холодная сука», «вот несколько причин, почему я чмо», «это неправильно». У меня сердце ноет, когда я такое вижу.
Ты независима! Это не значит, что ты не можешь любить.
У меня тоже это было. Я считала ненормальной свою способность отпускать. Как только я это не называла: «тревожно-избегающая», «прл», «расщепление». Я пыталась найти ярлык, который я могла бы предъявить обществу, заранее обозвав себя.
Почему?
Потому что патриархат учит нас, что женщина, которая не зависит от Другого, — это «проблема». Женщина, которая не страдает в разлуке, — это «холодная». Женщина, которая не жертвует собой, — это «эгоистичная».
Я способна глубоко любить. Но я не способна жертвовать собой ради любви. И это — патология для патриархата. Потому что патриархату выгодно, чтобы женщина жертвовала. Чтобы она ставила Другого в центр. Чтобы она измеряла свою ценность через его (ее) присутствие.
Патриархат не говорит прямо: «Ты должна быть зависимой». Он говорит: «Нормальная женщина скучает по любимому человеку», «Нормальная женщина чувствует пустоту без отношений», «Нормальная женщина готова ради любви на все».
И когда ты оказываешься не такой, ты начинаешь искать в себе дефект. Ты идешь к психологу, ты читаешь статьи о типах привязанности, ты диагностируешь у себя «избегающий тип», «нарциссическую или пограничную организацию», «эмоциональную холодность». Ты пытаешься «исправить» себя, чтобы стать «нормальной».
Но что, если ты не сломана?
Моя способность отпускать — не избегание. Это знание, что я могу быть целой без другого. Моя способность не скучать — не холодность. Это отсутствие зависимости. Моя способность любить, но не жертвовать — не эгоизм. Это взрослая позиция: я люблю, но не растворяюсь.
Освобождение — это не «стать холодной». Это перестать бояться, что твоя теплота превратится в зависимость.
И вместо того, чтобы принять это как силу, женщины начинают обвинять себя: «я холодная сука», «вот несколько причин, почему я чмо», «это неправильно». У меня сердце ноет, когда я такое вижу.
Ты независима! Это не значит, что ты не можешь любить.
У меня тоже это было. Я считала ненормальной свою способность отпускать. Как только я это не называла: «тревожно-избегающая», «прл», «расщепление». Я пыталась найти ярлык, который я могла бы предъявить обществу, заранее обозвав себя.
Почему?
Потому что патриархат учит нас, что женщина, которая не зависит от Другого, — это «проблема». Женщина, которая не страдает в разлуке, — это «холодная». Женщина, которая не жертвует собой, — это «эгоистичная».
Я способна глубоко любить. Но я не способна жертвовать собой ради любви. И это — патология для патриархата. Потому что патриархату выгодно, чтобы женщина жертвовала. Чтобы она ставила Другого в центр. Чтобы она измеряла свою ценность через его (ее) присутствие.
Патриархат не говорит прямо: «Ты должна быть зависимой». Он говорит: «Нормальная женщина скучает по любимому человеку», «Нормальная женщина чувствует пустоту без отношений», «Нормальная женщина готова ради любви на все».
И когда ты оказываешься не такой, ты начинаешь искать в себе дефект. Ты идешь к психологу, ты читаешь статьи о типах привязанности, ты диагностируешь у себя «избегающий тип», «нарциссическую или пограничную организацию», «эмоциональную холодность». Ты пытаешься «исправить» себя, чтобы стать «нормальной».
Но что, если ты не сломана?
Моя способность отпускать — не избегание. Это знание, что я могу быть целой без другого. Моя способность не скучать — не холодность. Это отсутствие зависимости. Моя способность любить, но не жертвовать — не эгоизм. Это взрослая позиция: я люблю, но не растворяюсь.
Освобождение — это не «стать холодной». Это перестать бояться, что твоя теплота превратится в зависимость.
❤11❤🔥4
Напишу статью, как соберу побольше материала с критикой
Мораль возникает не для того, чтобы делать мир лучше. Она возникает, чтобы сделать коммуникацию возможной.
🔥6
Я хочу сделать зин на тему прошлых постов. О том, как мы перестаем быть зависимыми и учимся не извиняться за это.
И я хочу, чтобы это был не мой монолог, а коллективное высказывание.
Что за зин?
Название: «Не скучаю»
Тема: женская автономия
Формат: сборник коротких эссе, заметок, фрагментов дневников, мыслей
Будет две версии:
> Электронная — для свободного распространения в канале и других пространствах.
> Печатная — небольшой тираж.
Что я хочу собрать
Твой опыт. Твои слова. Твои сомнения или уверенность.
Ты можешь написать о том, как:
> перестала извиняться за свою автономию;
> почувствовала, что не скучаешь, и испугалась этого;
> тебе говорили, что «нормальная женщина» должна страдать в разлуке;
> ты перестала жертвовать собой ради любви и не жалеешь об этом.
Это может быть коротко (пара абзацев) или длинно (страница). Можно анонимно. Можно от своего имени. Можно прислать фрагмент дневника.
Если не знаешь, с чего начать, вот несколько вопросов, которые могут помочь:
> Когда ты впервые заметила, что не скучаешь так, как «положено»? Что тогда подумала о себе?
> Что тебе говорили о том, как должна вести себя «нормальная» девушка в отношениях?
> Какой опыт или мысль стали для тебя поворотными?
> Как ты думаешь, что бы изменилось, если бы ты перестала пытаться «исправить» свою независимость?
> Что бы ты хотела сказать себе прежней, которая ещё не знала, что быть независимой — это нормально?
*Необязательно отвечать на все вопросы
Как участвовать
1. Напиши текст.
2. Отправь мне в сообщения паблика или написать в бот @femfuture1bot (если хочешь анонимно).
3. Если хочешь, укажи, как подписать (имя, псевдоним, или «анонимно»).
Дедлайн: 20 июля (или до того, как я пойму, что материала достаточно).
Зин выйдет 15 августа
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤5
Я нахожусь в летней школе. Сегодня мы говорили о каноне, о том, что с ним делать, кому он нужен, что от него остается.
И у меня появилось несколько наблюдений.
Большинство говорили о деконструкции и конструкции. О том, как разбирать канон, как пересобирать, как отрицать или переписывать. Я слушала и думала: а что канон для меня?
Я сказала: канон для меня — про чувственность. Про поиск языка для описания своего опыта. Про создание онтологии, через которую я могу говорить о том, что со мной происходит. Это тоже деконструкция, но не системная, не дисциплинарная. Она не про «разобрать и понять», а про «найти слова для того, что уже есть во мне».
Я не системный человек. Я не дисциплинарна. Внешне мне говорят: «столько читать — это дисциплина». Но я не ощущаю это как усилие. Если меня будут заставлять читать, если я буду читать по списку, если мое личное желание не будет учитываться — я загнусь через полчаса. Я не могу читать «потому что надо». Я могу читать только «потому что хочу».
Поэтому я никогда не ощущала свой путь как подвиг. Потому что он органичен моей натуре. Для меня это — норма. Безусловно эта «норма» — результат огромного труда, который я уже не помню. И что, натурализуя его, я обесцениваю свой опыт, но пока мне эта мысль непривычна.
Кто-то говорил, что канон — это то, что нужно исследовать и перечитывать. Кто-то — что канон нужно «вызывать на дуэль» (challenge). Кто-то — что его нужно разрушать. Кто-то — фильтровать. Я слушала и думала: но это ведь все про одно. Про познание мира и себя. Про то, как мы ищем смысл, язык, опору.
И у меня появилось несколько наблюдений.
Большинство говорили о деконструкции и конструкции. О том, как разбирать канон, как пересобирать, как отрицать или переписывать. Я слушала и думала: а что канон для меня?
Я сказала: канон для меня — про чувственность. Про поиск языка для описания своего опыта. Про создание онтологии, через которую я могу говорить о том, что со мной происходит. Это тоже деконструкция, но не системная, не дисциплинарная. Она не про «разобрать и понять», а про «найти слова для того, что уже есть во мне».
Я не системный человек. Я не дисциплинарна. Внешне мне говорят: «столько читать — это дисциплина». Но я не ощущаю это как усилие. Если меня будут заставлять читать, если я буду читать по списку, если мое личное желание не будет учитываться — я загнусь через полчаса. Я не могу читать «потому что надо». Я могу читать только «потому что хочу».
Поэтому я никогда не ощущала свой путь как подвиг. Потому что он органичен моей натуре. Для меня это — норма. Безусловно эта «норма» — результат огромного труда, который я уже не помню. И что, натурализуя его, я обесцениваю свой опыт, но пока мне эта мысль непривычна.
Кто-то говорил, что канон — это то, что нужно исследовать и перечитывать. Кто-то — что канон нужно «вызывать на дуэль» (challenge). Кто-то — что его нужно разрушать. Кто-то — фильтровать. Я слушала и думала: но это ведь все про одно. Про познание мира и себя. Про то, как мы ищем смысл, язык, опору.
❤7
Для кого-то чтение канона — адские муки. И это не слабость. Это просто другой склад ума. Другой способ входить в мир.
Есть люди, которые мыслят через образы. Им нужно увидеть, потрогать, почувствовать, прежде чем они смогут сказать. Есть люди, которые мыслят через движение — их тело знает то, что разум еще не сформулировал. Есть люди, которые мыслят через логику, через структуру, через числа. И есть люди, которые мыслят через текст — для них слова первичны, они способны жить внутри абстракции, не теряя связи с реальностью.
Это не иерархия. Это спектр. И канон — лишь один из инструментов на этом спектре. Он не универсален. Он не обязателен. Он — один из способов, а не единственный.
Да, важно развивать способность читать сложные тексты. Это дисциплинирует мышление, учит удерживать сложность, выдерживать неопределенность. Но так же важно развивать другие формы мышления и его репрезентации: эстетические, математические, телесные, практические и пр. Потому что мир не состоит из текстов. Мир состоит из ощущений, движений, отношений, форм, цветов, звуков, ритмов. И если ты закрываешься в чтение канона как единственном способе познать мир — ты ограничиваешь сам себя.
Ты начинаешь путать карту с территорией. Ты начинаешь думать, что если ты прочитал все, ты понял все. Но знание не равно пониманию. А понимание не равно проживанию.
Есть люди, которые мыслят через образы. Им нужно увидеть, потрогать, почувствовать, прежде чем они смогут сказать. Есть люди, которые мыслят через движение — их тело знает то, что разум еще не сформулировал. Есть люди, которые мыслят через логику, через структуру, через числа. И есть люди, которые мыслят через текст — для них слова первичны, они способны жить внутри абстракции, не теряя связи с реальностью.
Это не иерархия. Это спектр. И канон — лишь один из инструментов на этом спектре. Он не универсален. Он не обязателен. Он — один из способов, а не единственный.
Да, важно развивать способность читать сложные тексты. Это дисциплинирует мышление, учит удерживать сложность, выдерживать неопределенность. Но так же важно развивать другие формы мышления и его репрезентации: эстетические, математические, телесные, практические и пр. Потому что мир не состоит из текстов. Мир состоит из ощущений, движений, отношений, форм, цветов, звуков, ритмов. И если ты закрываешься в чтение канона как единственном способе познать мир — ты ограничиваешь сам себя.
Ты начинаешь путать карту с территорией. Ты начинаешь думать, что если ты прочитал все, ты понял все. Но знание не равно пониманию. А понимание не равно проживанию.
❤7
Fu♀ure
Для кого-то чтение канона — адские муки. И это не слабость. Это просто другой склад ума. Другой способ входить в мир. Есть люди, которые мыслят через образы. Им нужно увидеть, потрогать, почувствовать, прежде чем они смогут сказать. Есть люди, которые мыслят…
Анекдот, у этого метода есть название: социоэмпирическое познание.
Читали сегодня Энн Роулз («Эпистемология Дюркгейма: незамеченный аргумент»).
Суть в том, что знание рождается в практике. Не в заучивании, а в том, как ты входишь в текст. Ты не усваиваешь смысл, ты его проживаешь, и в этом проживании он становится твоим.
Дюркгейм (а за ним Роулз) говорит: категории мышления (время, пространство, причина, классификация, сила, всеобщность) возникают в совместных действиях. В том, что ты делаешь с другими или для себя, но в контакте с миром.
Социоэмпирическое — это когда знание добывается в практике. Если ты что-то делаешь, ты это узнаешь. Если ты что-то узнаешь, ты это можешь назвать. Если ты это называешь — это уже твоя онтология.
Не нужно быть системным. Достаточно быть живым.
Читали сегодня Энн Роулз («Эпистемология Дюркгейма: незамеченный аргумент»).
Суть в том, что знание рождается в практике. Не в заучивании, а в том, как ты входишь в текст. Ты не усваиваешь смысл, ты его проживаешь, и в этом проживании он становится твоим.
Дюркгейм (а за ним Роулз) говорит: категории мышления (время, пространство, причина, классификация, сила, всеобщность) возникают в совместных действиях. В том, что ты делаешь с другими или для себя, но в контакте с миром.
Социоэмпирическое — это когда знание добывается в практике. Если ты что-то делаешь, ты это узнаешь. Если ты что-то узнаешь, ты это можешь назвать. Если ты это называешь — это уже твоя онтология.
Не нужно быть системным. Достаточно быть живым.
❤6
«Дарование прав» — это форма контроля. Ты не можешь дать то, что уже есть, можешь лишь перестать забирать. Логика, которая делит мир на «дающих» и «берущих» (о чем писала Кейт Мэнн в «Поставь ее на место»), — не естественный закон, а социальный конструкт, который воспроизводит власть.
Сейчас будет параллель, которая может показаться странной. Но прочувствуйте.
Мы вырвали гриб из экосистемы, пересадили, оградили и «защитили» от воров. И почувствовали, что он стал важен. Что до этого он был просто «поганкой из леса». Мы гордимся, что мы «зеленые» и заботимся о среде. Мы считаем, что дали ему агентность.
Теперь параллель: когда «мужчины дали права женщинам» — это та же логика. Субъект решает, кто достоин быть субъектом. Объект получает разрешение стать субъектом, но только на условиях того, кто дал разрешение. Агентность не дают. Агентность либо забирают, либо признают.
Мы не дали грибу агентность. Мы просто перестали ее отрицать. Но сам акт «защиты» был актом контроля: мы решили, что он достоин защиты, вписали его в свою этику, в свою иерархию, в свою рамку. Точно так же мужчины не «дали» женщинам права, они перестали отрицать их субъектность, но только в своей системе координат, где субъект уже определен, и это не она. Настоящая агентность — та, которая не ждет разрешения.
Здесь важный вывод про реформизм.
Реформизм не работает, потому что он остается внутри той же логики: субъект решает, что и кому дать. Он не отменяет контроль, он его переупаковывает. Но (и это ключевое) чем больше прав будет записано в закон, тем больше опор появляется у тех, кто эти права отстаивает. Как говорил Ленин: «шаг вперед, два шага назад», но каждый шаг вперед оставляет след. Каждый записанный закон — это точка, которую уже нельзя стереть без следа. Это не победа, это осада. Это медленное размывание логики контроля изнутри.
Агентность не дают. Ее либо забирают, либо признают. Закон не создает агентность, он создает условия, в которых ее труднее отрицать. И чем больше этих условий, тем меньше простора для иллюзии, что кто-то «дарует» то, что всегда было.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤8👍4❤🔥3🔥1
Я денатурализовала свой труд. Мастерская сделала свое дело.
16 дней интенсивного чтения и обсуждения. Я впервые ощутила, что стоит за «моим чтением».
Чтение — это работа, требующая ресурса. И иногда ресурса нет. Впервые я столкнулась с собой: "отсутствие мыслей", "отсутствие интереса" к теме. И поняла, заставить себя думать — то, что остается за кадром. Заставь себя думать о неравенстве. Заставь себя думать о боли. Заставь себя думать об опыте, который ты пережила. Тебе же тяжело.
Тяжело чувствовать, что репрезентации твоего опыта нет, и ее нужно создать. Все нужно создавать. Это берется из чтения. Но не из любого. Я умею читать чувственно — чувствовать сигналы тела. И именно этому учат притуплять в академическом дискурсе.
"Не отходи от текста."
"Это уже курение."
"Твоей боли в тексте нет — это уже интерпретация, мы сейчас только в тексте."
Учат думать так, чтобы тебе не было "больно". Обходить острые углы. Сглаживать размышления. Находить слепое пятно текста, но отодвигать себя.
Я не права в этом в академе. Но это одно из немногого, что я умею делать хорошо. Я этому училась — чувствовать. Не вопреки тексту, а через него. Позволять себе быть задетой. Признавать, что боль — не помеха анализу, а его материал.
Впервые я увидела, сколько стоит мой способ познания. И я все равно выбираю его. Потому что, если я перестану чувствовать, я перестану понимать.
16 дней интенсивного чтения и обсуждения. Я впервые ощутила, что стоит за «моим чтением».
Чтение — это работа, требующая ресурса. И иногда ресурса нет. Впервые я столкнулась с собой: "отсутствие мыслей", "отсутствие интереса" к теме. И поняла, заставить себя думать — то, что остается за кадром. Заставь себя думать о неравенстве. Заставь себя думать о боли. Заставь себя думать об опыте, который ты пережила. Тебе же тяжело.
Тяжело чувствовать, что репрезентации твоего опыта нет, и ее нужно создать. Все нужно создавать. Это берется из чтения. Но не из любого. Я умею читать чувственно — чувствовать сигналы тела. И именно этому учат притуплять в академическом дискурсе.
"Не отходи от текста."
"Это уже курение."
"Твоей боли в тексте нет — это уже интерпретация, мы сейчас только в тексте."
Учат думать так, чтобы тебе не было "больно". Обходить острые углы. Сглаживать размышления. Находить слепое пятно текста, но отодвигать себя.
Я не права в этом в академе. Но это одно из немногого, что я умею делать хорошо. Я этому училась — чувствовать. Не вопреки тексту, а через него. Позволять себе быть задетой. Признавать, что боль — не помеха анализу, а его материал.
Впервые я увидела, сколько стоит мой способ познания. И я все равно выбираю его. Потому что, если я перестану чувствовать, я перестану понимать.
❤6
Справедливости ради, я познакомилась с разными форматами чтения: аналитическое, догматическое, прояснительное. Может существует и такой способ, просто для него нужно создать метод.
❤4
Всем приятной ночи! Буду вести лекцию 2 августа на фестивале «Точка, запятая.» о том, как идея «поиска себя» стала непродуктивной. Приглашаю тоже увидеться на фестивале, он будет под Москвой и посвящен общей усталости
🔥4