Я сейчас думаю о том, что теория «субъекта» очень удобна капитализму. Как бы ты не избегал иерархий, при такой оптике неизменно будет возникать дихотомия «хороший/плохой», «зрелый/примитивный», «свободный/ограниченный». И если в теории есть место для того, чтобы стать чище и лучше, ты будешь к этому стремиться. Это вопрос вечного морализаторства и суда над самим собой.

Но что, если весь этот внутренний суд — это не путь к истине, а ловушка, встроенная в саму оптику?

Я читала Никласа Лумана в январе, но понимание масштаба его теории до меня начало доходить только сейчас. Он постулировал: «Смерть субъекта», как когда-то Ницше написал: «Бог умер». В теории «субъекта» мы привыкли искать виноватого: «он меня не понял», «я неудачно выразилась», «у нас плохая совместимость». А Луман говорит: это норма. Это единственно возможный способ существования. Двойная контингентность (грубо говоря, теория встречи двух случайностей) не решается тем, чтобы «стать лучше». Она решается только через наблюдение и адаптацию.

Я сейчас много читаю, я хочу входить в радфем среду в июне/июле
Пока просто пишу заметочки

Споры между социалистическими и радикальными феминистками во многом строятся вокруг разного понимания базиса.

Социалистические феминистки, как правило, рассматривают базис как капитализм. Патриархат в этой логике оказывается надстройкой. При этом саму категорию патриархата они во многом заимствуют у радикальных феминисток, которые занимались ее концептуализацией. Радикальные феминистки предлагают другую рамку: капитализм и патриархат — это два разных базиса, которые существуют не как производные друг от друга, а как относительно самостоятельные системы. При этом патриархат рассматривается как более древняя форма угнетения.

Отсюда следует более жесткое утверждение: именно из патриархата могла формироваться сама логика разделения на эксплуатирующего и эксплуатируемого. И здесь у меня возникает вопрос к социалистическому анализу. Почему отвергается или игнорируется гипотеза о том, что эксплуатация женского тела могла быть исторически первой формой эксплуатации?

Если обратиться к историческим реконструкциям, в том числе к работам Герты Лернер и более ранним теориям, связанным с Бахофеном, видно, что речь идет не просто о «почитании женщины» или «культе матери». Даже в этих формах присутствует структура эксплуатации. Женщина при этом выводится из сферы политики. Ее функция фиксируется, но субъектность не формируется. Политическая сфера, как отмечает Лиза Фогель, возникает вместе с формированием семьи и моногамии. И именно в этот момент женщина оказывается из нее исключена.

Параллельно происходит еще один важный процесс: отчуждение женщины от собственного тела. Потому что помимо того, что и так она рожает «по божественному вмешательству», так теперь ее ребенок не принадлежит ее клану, а переходит во владение отцу. Женщина не присваивает себе факт того, что именно ее тело рожает. Это означает, что она не является субъектом собственной репродуктивной функции.

И эта форма отчуждения, на мой взгляд, принципиальна.

Когда женщина начинает воспринимать беременность и материнство как нечто, чему она должна служить, возникает разрыв между ней и ее телом. Она начинает существовать «для» другого — сначала в символическом, затем в материальном смысле. Я предполагаю, что именно эта ранняя форма отчуждения могла стать предпосылкой для более поздних форм — в том числе для отчуждения труда в капиталистической системе. То есть способность субъекта отделять от себя собственную функцию, продукт или процесс могла формироваться не только в рамках экономических отношений, но и ранее — на уровне контроля над репродукцией.

И в этом месте я не понимаю, что происходит с дискурсом.

Эта гипотеза практически не обсуждается. Ее не разбирают, не критикуют системно, не пытаются встроить в более широкий анализ.

Ее просто обходят.

И у меня возникает вопрос:
почему с этим не спорят?

Если в этой теории есть слабые места — их нужно показать.
Если в ней есть логические разрывы — их нужно разобрать.

Но отсутствие полемики выглядит как отказ включать ее в поле теоретической работы.

Я придерживаюсь позиции, что разные дискурсы должны соотноситься с реальностью и влиять на ее понимание.

Психодинамический, социальный, экономический, биологический, технологический и др — это не конкурирующие объяснения, а разные уровни анализа. Каждый из них вскрывает свой слой, и только в их совокупности появляется возможность работать с реальностью без редукции.

Я не фиксируюсь на одной теоретической школе. Я работаю с разными авторами и подходами, потому что мне важно выстроить целостную аналитическую оптику.

Но Радикальный феминизм не включен в общее теоретическое поле. Он существует как бы снаружи — не как одна из позиций, с которой можно полемизировать, а как нечто, что не признается в качестве полноценного участника дискурса. Это я остро ощутила в прочтении книги «Марксизм и Угнетение женщин» от Лизы Фогель, потому что она упомянула, чтобы сообщить о союзе Радикалок и Социалисток. И я сильно ощутила нехватку.

С радикальным феминизмом не ведут системной работы.
Его не критикуют в развернутом виде.
Его не интегрируют в общий анализ.
Когда позицию критикуют — она существует в дискурсе.
Но ее игнорируют.

Как объяснить, что угнетенный мужчина продолжает угнетать жену, если отказаться от анализа стыда и желания власти? Почему мужчины из угнетенных классов голосуют за партии, которые укрепляют патриархальную семью, даже если это объективно ухудшает экономическое положение их жен и дочерей?

Радикальный феминизм держится за эти вопросы как за улики, которые материализм предпочитает не замечать, объявляя их «субъективными». Поэтому маргинализация радикального феминизма — это не просто спор о приоритетах экономики. Это спор о том, что именно мы считаем объективной реальностью, достойной анализа.

Накипело жесть
Я изучу Африканский феминизм, чет меня уже достало, что радикальный феминизм обвиняют в расизме

Что вместо исключительности?

Вместо исключительности — присутствие. Вместо того чтобы быть «той, кого заметили», — быть той, кто есть. Вместо того чтобы ждать признания, — создавать свое пространство.

Исключительность не нужна. Нужна — автономия. Нужна — способность действовать, даже если тебя не заметили. Нужна — вера в то, что ты не обязана быть «избранной», чтобы иметь право на жизнь, на признание, на свое место в мире.

В последнее время (по крайней мере в моем окружении, но надеюсь, что это не только так) я вижу расцвет женской автономии. Женщины все чаще говорят: «Я не скучаю», «Я не чувствую эмоциональной зависимости», «Я могу любить, но не жертвовать собой».

И вместо того, чтобы принять это как силу, женщины начинают обвинять себя: «я холодная сука», «вот несколько причин, почему я чмо», «это неправильно». У меня сердце ноет, когда я такое вижу.

Ты независима! Это не значит, что ты не можешь любить.

У меня тоже это было. Я считала ненормальной свою способность отпускать. Как только я это не называла: «тревожно-избегающая», «прл», «расщепление». Я пыталась найти ярлык, который я могла бы предъявить обществу, заранее обозвав себя.

Почему?

Потому что патриархат учит нас, что женщина, которая не зависит от Другого, — это «проблема». Женщина, которая не страдает в разлуке, — это «холодная». Женщина, которая не жертвует собой, — это «эгоистичная».

Я способна глубоко любить. Но я не способна жертвовать собой ради любви. И это — патология для патриархата. Потому что патриархату выгодно, чтобы женщина жертвовала. Чтобы она ставила Другого в центр. Чтобы она измеряла свою ценность через его (ее) присутствие.

Патриархат не говорит прямо: «Ты должна быть зависимой». Он говорит: «Нормальная женщина скучает по любимому человеку», «Нормальная женщина чувствует пустоту без отношений», «Нормальная женщина готова ради любви на все».

И когда ты оказываешься не такой, ты начинаешь искать в себе дефект. Ты идешь к психологу, ты читаешь статьи о типах привязанности, ты диагностируешь у себя «избегающий тип», «нарциссическую или пограничную организацию», «эмоциональную холодность». Ты пытаешься «исправить» себя, чтобы стать «нормальной».

Но что, если ты не сломана?

Моя способность отпускать — не избегание. Это знание, что я могу быть целой без другого. Моя способность не скучать — не холодность. Это отсутствие зависимости. Моя способность любить, но не жертвовать — не эгоизм. Это взрослая позиция: я люблю, но не растворяюсь.

Освобождение — это не «стать холодной». Это перестать бояться, что твоя теплота превратится в зависимость.

Напишу статью, как соберу побольше материала с критикой

Мораль возникает не для того, чтобы делать мир лучше. Она возникает, чтобы сделать коммуникацию возможной.

Я нахожусь в летней школе. Сегодня мы говорили о каноне, о том, что с ним делать, кому он нужен, что от него остается.

И у меня появилось несколько наблюдений.

Большинство говорили о деконструкции и конструкции. О том, как разбирать канон, как пересобирать, как отрицать или переписывать. Я слушала и думала: а что канон для меня?

Я сказала: канон для меня — про чувственность. Про поиск языка для описания своего опыта. Про создание онтологии, через которую я могу говорить о том, что со мной происходит. Это тоже деконструкция, но не системная, не дисциплинарная. Она не про «разобрать и понять», а про «найти слова для того, что уже есть во мне».

Я не системный человек. Я не дисциплинарна. Внешне мне говорят: «столько читать — это дисциплина». Но я не ощущаю это как усилие. Если меня будут заставлять читать, если я буду читать по списку, если мое личное желание не будет учитываться — я загнусь через полчаса. Я не могу читать «потому что надо». Я могу читать только «потому что хочу».

Поэтому я никогда не ощущала свой путь как подвиг. Потому что он органичен моей натуре. Для меня это — норма. Безусловно эта «норма» — результат огромного труда, который я уже не помню. И что, натурализуя его, я обесцениваю свой опыт, но пока мне эта мысль непривычна.

Кто-то говорил, что канон — это то, что нужно исследовать и перечитывать. Кто-то — что канон нужно «вызывать на дуэль» (challenge). Кто-то — что его нужно разрушать. Кто-то — фильтровать. Я слушала и думала: но это ведь все про одно. Про познание мира и себя. Про то, как мы ищем смысл, язык, опору.

Для кого-то чтение канона — адские муки. И это не слабость. Это просто другой склад ума. Другой способ входить в мир.

Есть люди, которые мыслят через образы. Им нужно увидеть, потрогать, почувствовать, прежде чем они смогут сказать. Есть люди, которые мыслят через движение — их тело знает то, что разум еще не сформулировал. Есть люди, которые мыслят через логику, через структуру, через числа. И есть люди, которые мыслят через текст — для них слова первичны, они способны жить внутри абстракции, не теряя связи с реальностью.

Это не иерархия. Это спектр. И канон — лишь один из инструментов на этом спектре. Он не универсален. Он не обязателен. Он — один из способов, а не единственный.

Да, важно развивать способность читать сложные тексты. Это дисциплинирует мышление, учит удерживать сложность, выдерживать неопределенность. Но так же важно развивать другие формы мышления и его репрезентации: эстетические, математические, телесные, практические и пр. Потому что мир не состоит из текстов. Мир состоит из ощущений, движений, отношений, форм, цветов, звуков, ритмов. И если ты закрываешься в чтение канона как единственном способе познать мир — ты ограничиваешь сам себя.

Ты начинаешь путать карту с территорией. Ты начинаешь думать, что если ты прочитал все, ты понял все. Но знание не равно пониманию. А понимание не равно проживанию.

Анекдот, у этого метода есть название: социоэмпирическое познание.

Читали сегодня Энн Роулз («Эпистемология Дюркгейма: незамеченный аргумент»).

Суть в том, что знание рождается в практике. Не в заучивании, а в том, как ты входишь в текст. Ты не усваиваешь смысл, ты его проживаешь, и в этом проживании он становится твоим.

Дюркгейм (а за ним Роулз) говорит: категории мышления (время, пространство, причина, классификация, сила, всеобщность) возникают в совместных действиях. В том, что ты делаешь с другими или для себя, но в контакте с миром.

Социоэмпирическое — это когда знание добывается в практике. Если ты что-то делаешь, ты это узнаешь. Если ты что-то узнаешь, ты это можешь назвать. Если ты это называешь — это уже твоя онтология.

Не нужно быть системным. Достаточно быть живым.