Я сейчас думаю о том, что теория «субъекта» очень удобна капитализму. Как бы ты не избегал иерархий, при такой оптике неизменно будет возникать дихотомия «хороший/плохой», «зрелый/примитивный», «свободный/ограниченный». И если в теории есть место для того, чтобы стать чище и лучше, ты будешь к этому стремиться. Это вопрос вечного морализаторства и суда над самим собой.

Но что, если весь этот внутренний суд — это не путь к истине, а ловушка, встроенная в саму оптику?

Я читала Никласа Лумана в январе, но понимание масштаба его теории до меня начало доходить только сейчас. Он постулировал: «Смерть субъекта», как когда-то Ницше написал: «Бог умер». В теории «субъекта» мы привыкли искать виноватого: «он меня не понял», «я неудачно выразилась», «у нас плохая совместимость». А Луман говорит: это норма. Это единственно возможный способ существования. Двойная контингентность (грубо говоря, теория встречи двух случайностей) не решается тем, чтобы «стать лучше». Она решается только через наблюдение и адаптацию.

Я сейчас много читаю, я хочу входить в радфем среду в июне/июле
Пока просто пишу заметочки

Споры между социалистическими и радикальными феминистками во многом строятся вокруг разного понимания базиса.

Социалистические феминистки, как правило, рассматривают базис как капитализм. Патриархат в этой логике оказывается надстройкой. При этом саму категорию патриархата они во многом заимствуют у радикальных феминисток, которые занимались ее концептуализацией. Радикальные феминистки предлагают другую рамку: капитализм и патриархат — это два разных базиса, которые существуют не как производные друг от друга, а как относительно самостоятельные системы. При этом патриархат рассматривается как более древняя форма угнетения.

Отсюда следует более жесткое утверждение: именно из патриархата могла формироваться сама логика разделения на эксплуатирующего и эксплуатируемого. И здесь у меня возникает вопрос к социалистическому анализу. Почему отвергается или игнорируется гипотеза о том, что эксплуатация женского тела могла быть исторически первой формой эксплуатации?

Если обратиться к историческим реконструкциям, в том числе к работам Герты Лернер и более ранним теориям, связанным с Бахофеном, видно, что речь идет не просто о «почитании женщины» или «культе матери». Даже в этих формах присутствует структура эксплуатации. Женщина при этом выводится из сферы политики. Ее функция фиксируется, но субъектность не формируется. Политическая сфера, как отмечает Лиза Фогель, возникает вместе с формированием семьи и моногамии. И именно в этот момент женщина оказывается из нее исключена.

Параллельно происходит еще один важный процесс: отчуждение женщины от собственного тела. Потому что помимо того, что и так она рожает «по божественному вмешательству», так теперь ее ребенок не принадлежит ее клану, а переходит во владение отцу. Женщина не присваивает себе факт того, что именно ее тело рожает. Это означает, что она не является субъектом собственной репродуктивной функции.

И эта форма отчуждения, на мой взгляд, принципиальна.

Когда женщина начинает воспринимать беременность и материнство как нечто, чему она должна служить, возникает разрыв между ней и ее телом. Она начинает существовать «для» другого — сначала в символическом, затем в материальном смысле. Я предполагаю, что именно эта ранняя форма отчуждения могла стать предпосылкой для более поздних форм — в том числе для отчуждения труда в капиталистической системе. То есть способность субъекта отделять от себя собственную функцию, продукт или процесс могла формироваться не только в рамках экономических отношений, но и ранее — на уровне контроля над репродукцией.

И в этом месте я не понимаю, что происходит с дискурсом.

Эта гипотеза практически не обсуждается. Ее не разбирают, не критикуют системно, не пытаются встроить в более широкий анализ.

Ее просто обходят.

И у меня возникает вопрос:
почему с этим не спорят?

Если в этой теории есть слабые места — их нужно показать.
Если в ней есть логические разрывы — их нужно разобрать.

Но отсутствие полемики выглядит как отказ включать ее в поле теоретической работы.

Я придерживаюсь позиции, что разные дискурсы должны соотноситься с реальностью и влиять на ее понимание.

Психодинамический, социальный, экономический, биологический, технологический и др — это не конкурирующие объяснения, а разные уровни анализа. Каждый из них вскрывает свой слой, и только в их совокупности появляется возможность работать с реальностью без редукции.

Я не фиксируюсь на одной теоретической школе. Я работаю с разными авторами и подходами, потому что мне важно выстроить целостную аналитическую оптику.

Но Радикальный феминизм не включен в общее теоретическое поле. Он существует как бы снаружи — не как одна из позиций, с которой можно полемизировать, а как нечто, что не признается в качестве полноценного участника дискурса. Это я остро ощутила в прочтении книги «Марксизм и Угнетение женщин» от Лизы Фогель, потому что она упомянула, чтобы сообщить о союзе Радикалок и Социалисток. И я сильно ощутила нехватку.

С радикальным феминизмом не ведут системной работы.
Его не критикуют в развернутом виде.
Его не интегрируют в общий анализ.
Когда позицию критикуют — она существует в дискурсе.
Но ее игнорируют.