Корячась, горбясь до крошения позвонков под каторжным хомутом своего необузданного, подспудного, въевшегося намертво в закрома плоти безбожия, плетусь на раннюю литургию в окрестную церковь предварять наступление дня, предвосхищать появление веры, упреждать спасение души, опережать воскрешение, – идя в обгон, уйдя в отрыв, – вваливаясь, приковылявши со шлейфом пыли, как обыкновенно, засветло, преждевременно и невпопад. Лакаю благоухания ладана и сквозь засоренные вольнодумством, отрешенностью поры в лице просачиваю их в кровь, разжижая в ней сгустки неведения, притормаживая бурлящие потоки огня. Погружаюсь в песнопения, за закрытием глаз ища истомы возвышения, выпроваживания, растворимости в этих отзвуках хоральной прелюдии, – барахтаюсь, всплываю, не утонув в баритоне, не сплетясь с ним забвенно нутром. Вкушаю самое тело и кровь христовы во оставление грехов и жизнь вечную, но во утопичность добродетели и смертную хлипкость плоти. А батюшка здесь же, взглядом вцепившись в пламенеющие зрачки, плещет в лицо поношениями, подкидывая дров, разжигая в фибрах тщетно усмиряемый огонь. И уношу, разъедая брошенными следами мрамор, свои раскаленные ноги, алеющие волосы, обугленные глаза, опаленные сжигающим пылом органы. И спускаюсь к сцене концертного зала, – и возвышаюсь, выпроваживаюсь, растворяюсь в распаляющих, будящих подлинную стихию души воплях, тону с головой в откровении обдающего, протыкающего рёва, пения гитар, наполняюсь изнутри рдеющим светом, разгоняя по сосудам потоки ритмов, расщепляющихся голосов, как не сменится по своему концу агония мертвящим вкапывающим приземлением, давилом, выжимающим кипучие соки. Выпадаю, выскальзываю, шлепаюсь, встаю, впрягаюсь в ярмо, прикусываю язык пламени и «cዞoва пዕд купоለ, ፖак жይ скриቦя и плаጊа».

Через тернии колючей, липнущей боли, сквозь застывший в жилах леденящий ужас и сжигающую душу трагедию пролегал мой путь к волшбе: не сказочными грезами благостной жизни, но сущим кошмаром духовной смерти мостится дорога мага, исполненная безвылазного перерождения, – словно твое естество перевернули с ног на голову и кровь горячим потоком хлынула к мозгу, запекая резью глаза и уши. Пронзающий нутро клинок боли так остер, что, извывая от его уколов, я готова была уличить во всем прожженную душевную болезнь, издевательски являющую перед взором укрытые от истолкования образы, плавающие в воздухе сонмищем жути, не давая отличить явь от нави. Напрасно полагаете вы, что это дар, это – искусно укрощенный недуг, взнузданный волей диагноз. Проселок, изборожденный рытвинами, было не объехать: моя жестокосердная истошная одинокость, мое безутешно горемычное детство, моя захудалая многострадальная семья, моя торчащая занозой в сердце кровная жертва самым дорогим и любимым за посвящение в ряды не то одаренных, не то проклятых – все это осело на моей жизни неслучайно, наградив ярой ненавистью, язвительным, отзывающимся эхом смехом окружающих и въевшимся в кожу клеймом сумасшедшей. И если бы я только знала о цене платы за свое выкупленное предназначение, я бы намертво зашила себе рот, я бы дерзновенно отрезала себе язык, я бы не поступила так ни во веки веков, хотя минувшие наши дни красноречиво вторят: «Чему быть, того не миновать!». И чумная, в исступлении мечущаяся по задворкам своего расстроенного сознания, я с обросшим скорбью сердцем, побагровевшим, захлебывающимся без магии, ползу в ночной подлунный лес совершать церемонию, размыкать круг, целуясь с неотвратимостью своей участи.
Он сварливо задвигает засов нужных нам дверей, не пуская вовнутрь, спуская с лестницы, и толкает в двери, нами избегаемые. Как ни спасайся бегством от кровопролитного наступления рока, тебя изловят и принудят течь студеным ручьем в уготовленную щель, — и я разливаюсፊ.

Перекраивание, реформирование содержания систематическое, – отсюда и конная погоня ваших пытливых умов за моей непостижимостью, алогизмом, – взад-вперед шныряю, не усидев в одноликости: заебываясь от чистых помыслов, засим от низкодушного гадства, – из сына утра в люцифера: «и не возвратишься, пока человек сам не выкупит тебя». в чем ንастанешь, в том и ሮуди.

Не знаю, в чем пойти

Шею клинит, - глазами аддиктивно задранной парализованной головы впиваюсь в зазывное небо до першения во вкопанных взмывающих зрачках, норовя выпрыгнуть из прели физики; спотыкаюсь, грохаясь о явь: запредельно для простолюдина всматриваться за пределы; наставник о фотоальбоме говорил: «почему только наверх смотришь», - хотев открутить окуляры бинокля
У химеры облачная музыка

1) ниже всех стоит «шляпня», «инженерье», советская интеллигенция, у нее нет внутреннего бытия вообще, это бумажное изделие, смертельно мокнущее под дождем, разрываемое любым нервным порывом бытийных ветров;
2) чуть выше - злые тролли, к ним относятся домохозяйки из коммуналок, подъездная угрюмая и решительная урла, ловкие поджарые алкаши, собравшиеся озябшим утром у ларька, - эти несут в себе темное упругое бытие, готовое в любой момент рассыпаться звездной, едва собранной против случайного объекта агрессивностью;
3) далее идут более утонченные агрессоры - духи, гоблины, профессиональные кляузники, сотрудники спецслужб (представители «Ордена голубых бриллиантов»), бодрые позднесоветские чудовища;
4) выше всех - «извращенные ангелы», воспаленно-метафизические души южинского шизоидного подполья с натянутой струной горнего духа, подобного выправке кремлевских курсантов, с безжалостными безднами преступных трансцендентальных подозрений

Расщепление личности в мунолите

Плыли с ним полукружиями по ту сторону тумана вдоль противоположных взморий длиннополыми затянутыми кручеными волосами и латунью в ушах, врезались близнецовыми зрачками и в одночасье синхронно до небыли притянулись в безумолчный диполь равновесных в одной черте незнакомцев, осекая на полуслове в том, что мы дамки; читали свои стихи, танцевали, тащили за собой, собирались на темные воды

Допекает уменьшаться, истаскиваться лексически ради обступающей легкодоступной незатейной болтовни, в этой аэробике засиживаешься без большого спорта, хотя не на бездарных щах