На режущей загривок цепи вывожу себя тяжелыми шагами массивной подошвы на придомовую паперть, расцарапав один за другим порог. Влекло благоухание в морозном воздухе угадываемой эссенции, задевающей через застывшие ноздри центробежные отголоски памяти центростремительной анемойей. запах родной, наливающий кровью замявшуюся перед узнаванием душу, вселенную в тело, непрожившее то, что прожила она. Как парфюмер, аффективно размахивая зыбкими, упускающими флаконами, вдыхаю до одышки, но он необъятен и до знакомости чужд. Не достучаться через мирораздел до параллельного воплощения, живущего очагом этого фимиама. И мне не станет знакомо так, как ጠዞе, сколько ни тянись на цепи.

От рассвета до заката твердо вынашиваешь в недрах своего стального непроницаемого чрева сдавленного себя, глубоко осевшего камнями в почках, тяжелящими невольничее брюхо. А от заката до рассвета валяясь всю темноту в мелководье на плите душевой, всплываешь нутром со дна и высвобождаешься, вздымаясь на волнах хлорки вверх под дарк эмбиент и данжен синт, заполняя кабину до краев, как капсулу репликанта. И левитируешь в воде, пока случайно не спустишь ее и не плюхнешься обратно вниз.

Арлекин бесхозный жрет свой грим с горла:
Панталоны драные, Панталоне бросил.
Спер гирлянду в шапито, чтоб сделать два узла:
За воротом облеванным и на суку березы.

По помоям, по канавам он снует без труппы,
Развлекает хмелем крыс и крысиных трупов,
В его маске озорной на мокром месте дырки,
Но оскал под нею толпе кажется улыбкой.

Из гирлянды для убийства сделали скакалку:
Отобрав, сбежал фигляр, а с ним играют в салки,
Впопыхах повесился — все повеселились,
Отлупили как пиньяту — платье распустилось.

Что под робой цирковой и колпаком сокрыто?
Его шутки и смешки лоскутами шиты,
Ромбы пестрого костюма держат за решеткой
Его боль, запитую гримом вместо водки.

Том Уэйтс в сторонке нервно беломора бы погрыз от башлачевско питерского хриплого расщепа Дяди Федора, который облаял затыкающей мелодию гармоники неистовой надрывной русской душой девочку с каре, просившую нежных человека и кошку. Вместо этого комната общаги мгу в 92-м огребла свирепых трамваев, которые прошлись по каждому ревом колес из рта этого советского васио. То был тяжелее и тягостнее всякого пендосского хевиметала безумный вопль славянского рока, который рвет в клочья ремни баяна на припеве и саботирует проваливающийся от перепадов напряжения звук и замотанный синей изолентой микрофон, незнакомые рафинированной музыке цифровой эры. Это камера сгорания исступленных мятежных душ в психоделе советской жертвенной обозленности от безответной любви к родине, а не квартирник с заевшими шлягерами. А если б он ее послушал и на бис человека и кошку отыграл на целехоньких ремнях?

Уединение насмешка над одиночеством