Том Уэйтс в сторонке нервно беломора бы погрыз от башлачевско питерского хриплого расщепа Дяди Федора, который облаял затыкающей мелодию гармоники неистовой надрывной русской душой девочку с каре, просившую нежных человека и кошку. Вместо этого комната общаги мгу в 92-м огребла свирепых трамваев, которые прошлись по каждому ревом колес из рта этого советского васио. То был тяжелее и тягостнее всякого пендосского хевиметала безумный вопль славянского рока, который рвет в клочья ремни баяна на припеве и саботирует проваливающийся от перепадов напряжения звук и замотанный синей изолентой микрофон, незнакомые рафинированной музыке цифровой эры. Это камера сгорания исступленных мятежных душ в психоделе советской жертвенной обозленности от безответной любви к родине, а не квартирник с заевшими шлягерами. А если б он ее послушал и на бис человека и кошку отыграл на целехоньких ремнях?

Уединение насмешка над одиночеством