Привычный скептицизм человека светского и очень городского подсказывал ему, что его красноустая гостья – просто экзальтированная особа, и что слова её высокопарны и нелепы.
1) ниже всех стоит «шляпня», «инженерье», советская интеллигенция, у нее нет внутреннего бытия вообще, это бумажное изделие, смертельно мокнущее под дождем, разрываемое любым нервным порывом бытийных ветров;
2) чуть выше - злые тролли, к ним относятся домохозяйки из коммуналок, подъездная угрюмая и решительная урла, ловкие поджарые алкаши, собравшиеся озябшим утром у ларька, - эти несут в себе темное упругое бытие, готовое в любой момент рассыпаться звездной, едва собранной против случайного объекта агрессивностью;
3) далее идут более утонченные агрессоры - духи, гоблины, профессиональные кляузники, сотрудники спецслужб (представители «Ордена голубых бриллиантов»), бодрые позднесоветские чудовища;
4) выше всех - «извращенные ангелы», воспаленно-метафизические души южинского шизоидного подполья с натянутой струной горнего духа, подобного выправке кремлевских курсантов, с безжалостными безднами преступных трансцендентальных подозрений
2) чуть выше - злые тролли, к ним относятся домохозяйки из коммуналок, подъездная угрюмая и решительная урла, ловкие поджарые алкаши, собравшиеся озябшим утром у ларька, - эти несут в себе темное упругое бытие, готовое в любой момент рассыпаться звездной, едва собранной против случайного объекта агрессивностью;
3) далее идут более утонченные агрессоры - духи, гоблины, профессиональные кляузники, сотрудники спецслужб (представители «Ордена голубых бриллиантов»), бодрые позднесоветские чудовища;
4) выше всех - «извращенные ангелы», воспаленно-метафизические души южинского шизоидного подполья с натянутой струной горнего духа, подобного выправке кремлевских курсантов, с безжалостными безднами преступных трансцендентальных подозрений
Мои спутники по жизни были маргиналами, богемой, людьми, выпадающими из культурных клише, но именно в этом качестве людей, людей незахваченных социумом и не приспособленных им для своих плоских нужд, они и интересны.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Плыли с ним полукружиями по ту сторону тумана вдоль противоположных взморий длиннополыми затянутыми кручеными волосами и латунью в ушах, врезались близнецовыми зрачками и в одночасье синхронно до небыли притянулись в безумолчный диполь равновесных в одной черте незнакомцев, осекая на полуслове в том, что мы дамки; читали свои стихи, танцевали, тащили за собой, собирались на темные воды
проблема духовного охвата; можно уподобить мое понимание сравнению камня со многими гранями и простого куба. Некоторые многосторонние, как правило, проблематичные натуры обладают более или менее трудно совместимыми унаследованными психическими свойствами. Приспособление к таким натурам или их приспособление к натурам более простым всегда затруднено. Такие люди с диссоциированным, если угодно, характером часто наделены способностью надолго отщеплять несовместимые черты нрава и представать в образе простых натур — а в других случаях их «многосторонность» и «яркость» как раз выступают притягательной силой. В таких запутанных, как лабиринт, натурах можно легко заблудиться и потеряться, то есть другой человек находит такую полноту возможностей переживания, что его личные интересы оказываются полностью поглощенными; мало кому нравится нащупывать возможные окольные дороги и тропинки. Иногда обнаруживается такое обилие возможностей переживания, что более простая личность попросту втискивается в пределы личности более сложной.
Допекает уменьшаться, истаскиваться лексически ради обступающей легкодоступной незатейной болтовни, в этой аэробике засиживаешься без большого спорта, хотя не на бездарных щах
Но вот огонь Ваш стал погасать, чувство притупилось, талант разрушился… появилось фразёрство, ходульное, водянистое…
Смотрите, мистер Белл, не вздумайте влюбиться в лесную тварь. Вот в чем ошибка Дока. Он вечно таскал домой лесных зверей. Ястребов с перебитыми крыльями. А один раз даже взрослую рысь принес, со сломанной лапой. А диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем сильней они становятся. А когда наберутся сил — убегают в лес. Или взлетают на дерево. Потом на дерево повыше. Потом в небо. Вот чем все кончается, мистер Белл. Если позволишь себе полюбить дикую тварь, кончится тем, что только и будешь глядеть в небо.
На режущей загривок цепи вывожу себя тяжелыми шагами массивной подошвы на придомовую паперть, расцарапав один за другим порог. Влекло благоухание в морозном воздухе угадываемой эссенции, задевающей через застывшие ноздри центробежные отголоски памяти центростремительной анемойей. запах родной, наливающий кровью замявшуюся перед узнаванием душу, вселенную в тело, непрожившее то, что прожила она. Как парфюмер, аффективно размахивая зыбкими, упускающими флаконами, вдыхаю до одышки, но он необъятен и до знакомости чужд. Не достучаться через мирораздел до параллельного воплощения, живущего очагом этого фимиама. И мне не станет знакомо так, как ጠዞе, сколько ни тянись на цепи.
От рассвета до заката твердо вынашиваешь в недрах своего стального непроницаемого чрева сдавленного себя, глубоко осевшего камнями в почках, тяжелящими невольничее брюхо. А от заката до рассвета валяясь всю темноту в мелководье на плите душевой, всплываешь нутром со дна и высвобождаешься, вздымаясь на волнах хлорки вверх под дарк эмбиент и данжен синт, заполняя кабину до краев, как капсулу репликанта. И левитируешь в воде, пока случайно не спустишь ее и не плюхнешься обратно вниз.
Арлекин бесхозный жрет свой грим с горла:
Панталоны драные, Панталоне бросил.
Спер гирлянду в шапито, чтоб сделать два узла:
За воротом облеванным и на суку березы.
По помоям, по канавам он снует без труппы,
Развлекает хмелем крыс и крысиных трупов,
В его маске озорной на мокром месте дырки,
Но оскал под нею толпе кажется улыбкой.
Из гирлянды для убийства сделали скакалку:
Отобрав, сбежал фигляр, а с ним играют в салки,
Впопыхах повесился — все повеселились,
Отлупили как пиньяту — платье распустилось.
Что под робой цирковой и колпаком сокрыто?
Его шутки и смешки лоскутами шиты,
Ромбы пестрого костюма держат за решеткой
Его боль, запитую гримом вместо водки.
Панталоны драные, Панталоне бросил.
Спер гирлянду в шапито, чтоб сделать два узла:
За воротом облеванным и на суку березы.
По помоям, по канавам он снует без труппы,
Развлекает хмелем крыс и крысиных трупов,
В его маске озорной на мокром месте дырки,
Но оскал под нею толпе кажется улыбкой.
Из гирлянды для убийства сделали скакалку:
Отобрав, сбежал фигляр, а с ним играют в салки,
Впопыхах повесился — все повеселились,
Отлупили как пиньяту — платье распустилось.
Что под робой цирковой и колпаком сокрыто?
Его шутки и смешки лоскутами шиты,
Ромбы пестрого костюма держат за решеткой
Его боль, запитую гримом вместо водки.
И липовый электрический свет индустриализированного мира ярче выгарков отуманенной луны
Не карауль мой сон, бесноватый станчик