Когда он выходит, то, хотя и поздравляет меня, но выглядит довольно кислым. Наши шефы смотрятся тоже достаточно плохо, другие же счастливы. Хорошо видно, где проходят границы. За долгий ледниковый период в «Макларене» я научился это ощущать, поэтому такие вещи мне сейчас бросаются в глаза. Ален сказал, что я ехал невероятно жестко. Конечно, ответил я, а почему нет? Никто не должен тебе говорить, что чемпион мира Прост стал таковым с помощью Ники. Если положение станет действительно критическим, я буду на твоей стороне, обещаю. После чего он снова – любезный и нормальный человек.
Рон Деннис поздравляет и говорит, что очень рад. Я не верю ни одному его слову. Мне безразлично, что его радует, а что – нет».

Типичная история от Лауды с колкостями, но по своему милая.
Это были последние победа (25-я) и подиум (54-й) Ники в карьере.

Многие в эти дни почему-то вспоминают победу Михаэля Шумахера за «Феррари» в Монце.
Ну, да, наверное есть какой-то повод — недаром же Скудерия подготовилась к домашнему Гран-при, верно?

Но если серьезно, то победы Шумахера в том сезоне выглядели противоречием здравому смыслу и логике. Но не в том плане, что немец выигрывал случайно, а в том, что машина F310 не соответствовала чемпионским амбициям итальянской команды и уровню двукратного (на тот момент) чемпиона мира.

Самое удивительное — машину делал Джон Барнард. В «Ф-1» имя этого конструктора — синоним знака качества и инноваций в 80-х.

Но нет, англичанин делал какие-то вещи «на отвали», он по традиции не захотел покидать Великобританию, а его взаимоотношения с инженерами Скудерии складывались очень плохо, но самое главное — он сам признал, что болид образца 1996 года получился «не очень».

Лучшая цитата о гоночных свойствах той машины — от Эдди Ирвайна, которого взяли в напарники к Михаэлю (первыми кандидатами были Герхард Бергер и Дэвид Култхард — но они отказались):

«Мы оказались в полном дерьме. F310 – на втором месте в моем рейтинге самых ужасных (после «Ягуара» R2), которые когда-либо выезжали на гоночную трассу. Чистой воды безумие.

Как Михаэль управлял этой машиной – не знаю и никогда не узнаю. Но меня это впечатляло. Я вообще боялся повернуть руль: невозможно было предугадать, как болид себя поведет – повернет сразу же, через полсекунды или секунду. Михаэль боролся с машиной на каждом миллиметре трассы. Я же не мог так себя насиловать».

Барнард, конечно, сильно накосячил в области аэродинамики, и вообще очень плохо прочитал регламент. Я думаю, он просто так и не вышел из тех времен, когда инженеры слишком буквально понимали технические требования и не пытались как-то хитро их переосмыслить.

Прошла та эпоха, когда можно было перевернуть расстановку сил только за счет внедрения нового материала или просто забахать необычную конструкцию. В 90-е в «Ф-1» уже заправляли другие специалисты, которые куда более пристально следили за работой воздушных потоков и, соответственно, сильнее вкладывались в эту область. И я говорю не только об Эдриане Ньюи — Рори Берн очень быстро подхватил тренд, заданный «Тирреллом», и внедрил высокий носовой обтекатель на двух пилонах в конструкцию «Бенеттона» (в 1992-м), который позволил резко повысить прижимную силу машины.

Кстати, Берн (и Браун) пришли в «Феррари» в 1997-м, и с этого момента Скудерия наконец-то стала регулярно побеждать и претендовать на титулы.

Но победа Шумахера в Монце в 1996-м была ценна не только тем, что Михаэль проявил мастерство, а машина выдержала после контакта со стеной покрышек — было и кое-что другое.

Обязательно расскажем до выходных.

Победа стала исключительной еще по одной причине — когда Шумахер вышел на подиум и увидел огромную толпу, то окончательно осознал, за какую команду он теперь выступает.

Думаю, это был культурный шок.

Тифози безумствовали, и рев был столь мощным, что гонщики физически ощущали вибрации — кажется, шум болельщиков даже заглушал гимн.
Механики рыдали, и Михаэль расчувствовался.
На пресс-конференции он даже заявил, что вместе с Коринной они ждут первого ребенка.
Еще есть ощущение, что именно в тот момент Италия окончательно приняла прагматичного и расчетливого немца — он стал своим.
И Шумахер очень многое понял.
Я не думаю, что он пришел только за деньгами (как тогда считали многие), но очевидно, что его отношение сильно изменилось по ходу сезона-1996, и после Монцы он уже иначе стал воспринимать и Италию, и «Феррари».
Что, впрочем, не помешало ему спустя год провести тайные переговоры с «Маклареном» (к счастью для всех они закончились сами знаете как).

Отдельно — о цветах. У нас вышел текст о трибьюте Скудерии.
А я добавлю: в 1996-м, между прочим, началась не только эра Шумахера, но и эра нового гоночного цвета. Вообще-то исторически и традиционно болиды «Феррари» раскрашивались в Rosso Corsa, но с этого сезона его сменил новый оттенок — Rosso Formula 1.

Версий смены цвета несколько. Выбирайте по своему вкусу ту, что больше нравится (тест на внутреннего циника). Первая — из-за цветного телевидения. Мол, выбрали такие цвета, чтобы ярче и более «красно» выглядеть на тв-картинке, потому что традиционный «старый» цвет выглядел на экранах темнее и мрачнее (на затемненных участках вообще смотрелся почти коричневым). Вторая версия — новые цвета продавил табачный спонсор.
Не исключено, впрочем, что оба варианта правдивы.

При этом новые цвета многим не понравились, вживую машина выглядела чуть ли не оранжевой из-за флюоресцентного пигмента day-glo. Но когда Шумахер победил в Монце — новый цвет простили и приняли.

Тот самый финиш.