В издательстве Городец присмотрела себе «Эффект бабочки» шведской писательницы Карин Альвтеген в переводе Екатерины Крестовской – историю о том, как, вроде ничем не примечательные события в жизни разных людей привели к крупной трагедии. И не могла не броситься в глаза книга «Мне нравится Человек-Паук …и что такого?» Джорджии Веццоли (перевод с итальянского Михаила Визеля) о девочке, которая не «как мальчик», а как человек, фанатеет по супергерою. ДАЙТЕ ДВЕ.
Разумеется, я и половины всего перечисленного не куплю, зато нагребу чего-нибудь совершенно неожиданного. Так что это были не советы, а список, который случайно вывалился в соцсеть. Я предупреждала.
Разумеется, я и половины всего перечисленного не куплю, зато нагребу чего-нибудь совершенно неожиданного. Так что это были не советы, а список, который случайно вывалился в соцсеть. Я предупреждала.
«Кастелау» Шарль Левински, перевод с немецкого Михаила Рудницкого. Издательство Ивана Лимбаха.
В восьмидесятые годы XX века некий студент киношколы Сэмюэль Э. Саундерс в поисках темы для диссертации едет в Европу. В Германии он обнаруживает свидетельства съёмок фильма «Песнь свободы», над которым киношники студии УФА работали в глухой деревне Кастелау в период уже почти проигранной войны и последних дней Третьего Рейха. Восстанавливая шпионско-детективную историю этих съёмок, студент делает неожиданное открытие. Один из актёров, Вальтер Арнольд, будущий знаменитый актёр Голливуда, среди хаоса неопределённости решает подстелить себе соломки, но съёмки фильма приобретают неожиданный оборот для всех участников. Саундерс открывает истину, но воспользоваться ею не может.
Роман «Кастелау» представляет собой попытку восстановления диссертации Саундерса, которая является попыткой восстановления истории создания фильма «Песнь свободы». Шарль Левински – знаменитый швейцарский драматург, сценарист и писатель, выступает в этом своём романе истинным постмодернистом. Здесь он и сам персонаж, скрупулёзно сложивший по порядку паззл разрозненных источников Саундерса: интервью с актрисой Тицианой Адам, выдержки из дневника сценариста Вернера Вагенкнехта, ответы очевидца на вопросы, скриншоты и распечатки из википедии. Это мастерски выстроенная литературная игра. Первые страницы иногда отсылают к последним, при этом не выполняя роль спойлера, а подстёгивая читателя к дальнейшему чтению по порядку. Рассказы очевидцев обрываются клиффхэнгерами. Книга выступает в роли ненадёжного рассказчика, собранная из свидетельств ненадёжных рассказчиков, поскольку в начале заявлено, что ни диссертации Саундерса, ни рукописи не сохранилось.
Из-за чего же тогда весь сыр-бор? Дело в том, что с самого начала «Песнь свободы» была ложью, и ком этой лжи разрастался, докатившись до Саундерса уже в наше время. «Песнь свободы» – это имитация фильма ради того, чтобы группа могла смыться от бомбёжек Берлина. «Кино – не помню уж, кто эту мысль высказал, – это единственный продукт культуры, где ложь возведена в ранг высокого искусства». Халтурный пропагандистский сценарий, глухой звукорежиссёр, натура вместо интерьера замка, который лежит в руинах. За спиной и в небе – грохот армий всего мира, победоносная наступающая правда. Именно за правдой охотится спустя полвека Сэмюэль Э. Саундерс, но, изменённая или забытая, она ускользает от него. Когда он выбирает себе врага в лице актёра Вальтера Арнольда (будущего Эрни Уолтона), то невольно становится частью этой истории, уже никому не нужной.
Все герои «Кастелау» – неудачники. Исследователь, не опубликовавший диссертацию, великий писатель, так и не написавший свой magnum opus, актриса, не ставшая звездой, даже знаменитый актёр, сменивший имя и страну до конца жизни боялся разоблачения. Фильм исчез бесследно. И даже сама деревушка Кастелау больше не существует. Весь роман становится метафорой бессмысленности творчества «по заказу» и жизни, обслуживающей такой заказ.
Главный смысл произведения искусства – сказать что-то. Трагедия создателей фильма «Песнь свободы» в том, что они ничего не хотели сказать – только сохранить свою жизнь ради возможности настоящей работы в будущем, но не для всех эта возможность наступила. Жизнь Сэмюэла Э. Саундерса и вовсе стала трагифарсом. Ему не угрожала опасность, он из пустого страха, по попустительству, уничтожил последние свидетельства жизни и работы по-настоящему смелых людей. Левински искусно прячет в своё фрагментарное повествование мысль о том, что никому не нужно это наше тщательно задокументированное прошлое. Его всегда можно переснять и переделать, перепридумать смысл и значение, а потом его забудут и выбросят как ненужный хлам.
В восьмидесятые годы XX века некий студент киношколы Сэмюэль Э. Саундерс в поисках темы для диссертации едет в Европу. В Германии он обнаруживает свидетельства съёмок фильма «Песнь свободы», над которым киношники студии УФА работали в глухой деревне Кастелау в период уже почти проигранной войны и последних дней Третьего Рейха. Восстанавливая шпионско-детективную историю этих съёмок, студент делает неожиданное открытие. Один из актёров, Вальтер Арнольд, будущий знаменитый актёр Голливуда, среди хаоса неопределённости решает подстелить себе соломки, но съёмки фильма приобретают неожиданный оборот для всех участников. Саундерс открывает истину, но воспользоваться ею не может.
Роман «Кастелау» представляет собой попытку восстановления диссертации Саундерса, которая является попыткой восстановления истории создания фильма «Песнь свободы». Шарль Левински – знаменитый швейцарский драматург, сценарист и писатель, выступает в этом своём романе истинным постмодернистом. Здесь он и сам персонаж, скрупулёзно сложивший по порядку паззл разрозненных источников Саундерса: интервью с актрисой Тицианой Адам, выдержки из дневника сценариста Вернера Вагенкнехта, ответы очевидца на вопросы, скриншоты и распечатки из википедии. Это мастерски выстроенная литературная игра. Первые страницы иногда отсылают к последним, при этом не выполняя роль спойлера, а подстёгивая читателя к дальнейшему чтению по порядку. Рассказы очевидцев обрываются клиффхэнгерами. Книга выступает в роли ненадёжного рассказчика, собранная из свидетельств ненадёжных рассказчиков, поскольку в начале заявлено, что ни диссертации Саундерса, ни рукописи не сохранилось.
Из-за чего же тогда весь сыр-бор? Дело в том, что с самого начала «Песнь свободы» была ложью, и ком этой лжи разрастался, докатившись до Саундерса уже в наше время. «Песнь свободы» – это имитация фильма ради того, чтобы группа могла смыться от бомбёжек Берлина. «Кино – не помню уж, кто эту мысль высказал, – это единственный продукт культуры, где ложь возведена в ранг высокого искусства». Халтурный пропагандистский сценарий, глухой звукорежиссёр, натура вместо интерьера замка, который лежит в руинах. За спиной и в небе – грохот армий всего мира, победоносная наступающая правда. Именно за правдой охотится спустя полвека Сэмюэль Э. Саундерс, но, изменённая или забытая, она ускользает от него. Когда он выбирает себе врага в лице актёра Вальтера Арнольда (будущего Эрни Уолтона), то невольно становится частью этой истории, уже никому не нужной.
Все герои «Кастелау» – неудачники. Исследователь, не опубликовавший диссертацию, великий писатель, так и не написавший свой magnum opus, актриса, не ставшая звездой, даже знаменитый актёр, сменивший имя и страну до конца жизни боялся разоблачения. Фильм исчез бесследно. И даже сама деревушка Кастелау больше не существует. Весь роман становится метафорой бессмысленности творчества «по заказу» и жизни, обслуживающей такой заказ.
Главный смысл произведения искусства – сказать что-то. Трагедия создателей фильма «Песнь свободы» в том, что они ничего не хотели сказать – только сохранить свою жизнь ради возможности настоящей работы в будущем, но не для всех эта возможность наступила. Жизнь Сэмюэла Э. Саундерса и вовсе стала трагифарсом. Ему не угрожала опасность, он из пустого страха, по попустительству, уничтожил последние свидетельства жизни и работы по-настоящему смелых людей. Левински искусно прячет в своё фрагментарное повествование мысль о том, что никому не нужно это наше тщательно задокументированное прошлое. Его всегда можно переснять и переделать, перепридумать смысл и значение, а потом его забудут и выбросят как ненужный хлам.
Замечаю, что художественная литература про кино всё чаще представляет из себя монтажное повествование. В фантастическом романе «Сиянии» Кэтрин Валенте использован точно такой же приём, как в «Кастелау» Шарля Левински – перемешивание интервью с выдержками из сценариев и личных дневников. Разнообразие стиля и набора источников составляют одно полотно, как в калейдоскопе. Сценарий сам по себе – штука довольно пресная для чтения, его предназначение – действие. Только дополнительные материалы, включая воспоминания и сплетни за кадром, придают процессу кинопроизводства весь тот шарм, за который мы его так любим, и который сценарист и писатель Шарль Левински может показать как никто другой.
Мне кажется, за последнее время не было события в детско-юношеской литературе важнее проекта "Соня из 7 буэээ", которая теперь "Соня-9", потому что героиня подросла. Взрослые вырастают и забывают о чём они на самом деле переживали в детстве, что было важно. Как пугали концом года как смертью. Как понемногу выяснилось, что школьные знания не применимы в жизни. Удивлённое осознание, что любовь - это не хихиканье, когда мальчик проходит мимо, не бабочки в животе, а предощущение чего-то настоящего, от чего не нужно будет прятаться.
Я очень боюсь за Соню. Когда книги начнут запрещать (не если), на такие вот ополчатся в первую очередь. За то, что там правда. "Соня" это первая книга о школе, где школа сравнивается с адом. До сих пор ближайшее по правдивости описание я встречала только в "Тексте" Глуховского, где автор сравнивает школу с тюрьмой. В "Соне" очень много и другой правды, о которой взрослые детям не говорят, как будто от того, что они не скажут, этого станет меньше. И поэтому особенно важно, когда кто-то встаёт и говорит всё как есть.
Когда читаю этот комикс, у меня полное ощущение правды и совпадения по всем параметрам. Думаю, раз не я одна была такая, значит, и другие есть. И всё я делала правильно, пусть даже было больно. Сейчас мне не хватает разве что книги про Соню, которой 35, и она всё ещё не знает, кем станет, когда вырастет.
Я развела тут ужаса, а книга на самом деле очень смешная, с отсылкой в рисунках к мировой классике типа Мунка и Брейгеля, с бодрым текстом. Я только жалею, что дети не изменили концовку сказки о Колобке, наверное, они просто ещё не знают, что могут и это.
Я много событий наметила себе на нонфикшен, не знаю, как пойдёт в реальности, но вот на это точно пойду.
https://fb.me/e/14l0tY3YY
Я очень боюсь за Соню. Когда книги начнут запрещать (не если), на такие вот ополчатся в первую очередь. За то, что там правда. "Соня" это первая книга о школе, где школа сравнивается с адом. До сих пор ближайшее по правдивости описание я встречала только в "Тексте" Глуховского, где автор сравнивает школу с тюрьмой. В "Соне" очень много и другой правды, о которой взрослые детям не говорят, как будто от того, что они не скажут, этого станет меньше. И поэтому особенно важно, когда кто-то встаёт и говорит всё как есть.
Когда читаю этот комикс, у меня полное ощущение правды и совпадения по всем параметрам. Думаю, раз не я одна была такая, значит, и другие есть. И всё я делала правильно, пусть даже было больно. Сейчас мне не хватает разве что книги про Соню, которой 35, и она всё ещё не знает, кем станет, когда вырастет.
Я развела тут ужаса, а книга на самом деле очень смешная, с отсылкой в рисунках к мировой классике типа Мунка и Брейгеля, с бодрым текстом. Я только жалею, что дети не изменили концовку сказки о Колобке, наверное, они просто ещё не знают, что могут и это.
Я много событий наметила себе на нонфикшен, не знаю, как пойдёт в реальности, но вот на это точно пойду.
https://fb.me/e/14l0tY3YY
Facebook
Log in or sign up to view
See posts, photos and more on Facebook.
«Кентуки» Саманта Швеблин, перевод с испанского Натальи Богомоловой. Издательство АСТ Corpus.
Мир «взорвал» новый гаджет – электронное устройство «кентуки» в виде маленькой панды, кролика, ворона, крота, дракона, которое соединяет через интернет двух совершенно незнакомых людей («хозяина» кентуки и «жизнь» – человека, управляющего игрушкой). «Жизнь» наблюдает за «хозяином», но, подобно животному, не может разговаривать, в то время как «хозяин» живёт обычной жизнью и делает всё, что хочет – с игрушкой в том числе. Что за люди сидят по ту, а живут по другую сторону монитора? Почему одни добровольно впускают в свой дом чужаков, а другие с удовольствием становятся вуайеристами? И может ли человек на другом краю земного шара стать ближе твоей семьи?
Роман – это калейдоскоп историй, иллюстраций того, что происходит с отдельными «жизнями» и «хозяевами» кентуки. К некоторым персонажам автор возвращается, другие представлены всего в одной сцене. Как правило, это истории от начала, активации кентуки до того момента, как игрушка перестаёт работать или пока не отключится «жизнь». Дело в том, что каждое соединение уникально, и не может быть восстановлено при потере контакта. Так читатель наблюдает за мальчиком Марвином – «жизнью» кентуки-дракона, мечтающем потрогать снег; за пенсионеркой Эмилией – «крольчихой», погрузившейся в личную жизнь девушки из Германии; за Алиной, женой художника, заведшей себе игрушку-ворона от безделья. Рано или поздно в каждом случае нарушается приватность, происходит связь с противоположной стороной. Игра перестаёт быть игрой.
Роман «Кентуки» мог бы стать одной из серий «Чёрного зеркала». В сериале есть эпизоды с похожими зачинами, но развитыми иначе (как в серии «Архангел», например). Саманта Швеблин тоже не верит в человечество. Её герои, за некоторым исключением – люди неприятные. С помощью кентуки они выставляют напоказ свои неприглядные стороны, даже если они просто смотрят в камеру, а не играют на неё. Под увеличительным стеклом проступают черты тотального одиночества, от которого нужно спасаться любой ценой. Несмотря на все унижения, даже психологические пытки, которым герои готовы себя подвергнуть, самое страшное, что может произойти – отключение связи, когда чёрном зеркале монитора они увидят своё собственные отражения. Вот что действительно непереносимо.
«Зачем всем этим людям потребовалось разгуливать по чужим квартирам, наблюдая, как другая половина человечества чистит зубы? Почему бы не заставить кентуки делать что-нибудь другое? Почему никому в голову не приходило, что с их помощью можно совершать по-настоящему жуткие вещи?... Почему все истории остаются такими мелкими, такими ничтожно личными, жалкими и предсказуемыми? Такими отчаянно человеческими?»
Саманта Швеблин ведёт неприкрытую игру с читателем. Хочешь – не хочешь, а примиряешь на себя, кем бы стал: «хозяином» или «жизнью», и что бы делал, и как бы себя вёл. Эта история сдирает маски, стоит вспомнить поведение людей в соцсетях, нашу способность обижать друг друга словами на расстоянии в тысячи километров.
Но есть и другой аспект, который не считывается сразу. Кентуки даёт возможность путешествовать в другие страны, но почти никому из героев книги эта функция не интересна, так, приятный бонус. Герои фокусируются на частном, забывая о большом мире, подобно тому, как при наличии интернета, позволяющему исследовать планету, люди выбирают смотреть смешные видео с кошками. Саманта Швеблин не занимается морализаторством, она просто показывает, как это будет, когда очередной технический прогресс приведёт человека не к новым горизонтам, а к разбитому чёрному зеркалу. В данном случае, к мёртвой электронной игрушке.
«И тут Грегор понял: он больше не хочет видеть, как какое-то люди едят или храпят, не хочет снова видеть на одного цыплёнка, кричащего от ужаса, пока остальные цыплята, впав в панику, ощипывают его, не хочет больше никому помогать перемещаться из одного ада в другой».
Мир «взорвал» новый гаджет – электронное устройство «кентуки» в виде маленькой панды, кролика, ворона, крота, дракона, которое соединяет через интернет двух совершенно незнакомых людей («хозяина» кентуки и «жизнь» – человека, управляющего игрушкой). «Жизнь» наблюдает за «хозяином», но, подобно животному, не может разговаривать, в то время как «хозяин» живёт обычной жизнью и делает всё, что хочет – с игрушкой в том числе. Что за люди сидят по ту, а живут по другую сторону монитора? Почему одни добровольно впускают в свой дом чужаков, а другие с удовольствием становятся вуайеристами? И может ли человек на другом краю земного шара стать ближе твоей семьи?
Роман – это калейдоскоп историй, иллюстраций того, что происходит с отдельными «жизнями» и «хозяевами» кентуки. К некоторым персонажам автор возвращается, другие представлены всего в одной сцене. Как правило, это истории от начала, активации кентуки до того момента, как игрушка перестаёт работать или пока не отключится «жизнь». Дело в том, что каждое соединение уникально, и не может быть восстановлено при потере контакта. Так читатель наблюдает за мальчиком Марвином – «жизнью» кентуки-дракона, мечтающем потрогать снег; за пенсионеркой Эмилией – «крольчихой», погрузившейся в личную жизнь девушки из Германии; за Алиной, женой художника, заведшей себе игрушку-ворона от безделья. Рано или поздно в каждом случае нарушается приватность, происходит связь с противоположной стороной. Игра перестаёт быть игрой.
Роман «Кентуки» мог бы стать одной из серий «Чёрного зеркала». В сериале есть эпизоды с похожими зачинами, но развитыми иначе (как в серии «Архангел», например). Саманта Швеблин тоже не верит в человечество. Её герои, за некоторым исключением – люди неприятные. С помощью кентуки они выставляют напоказ свои неприглядные стороны, даже если они просто смотрят в камеру, а не играют на неё. Под увеличительным стеклом проступают черты тотального одиночества, от которого нужно спасаться любой ценой. Несмотря на все унижения, даже психологические пытки, которым герои готовы себя подвергнуть, самое страшное, что может произойти – отключение связи, когда чёрном зеркале монитора они увидят своё собственные отражения. Вот что действительно непереносимо.
«Зачем всем этим людям потребовалось разгуливать по чужим квартирам, наблюдая, как другая половина человечества чистит зубы? Почему бы не заставить кентуки делать что-нибудь другое? Почему никому в голову не приходило, что с их помощью можно совершать по-настоящему жуткие вещи?... Почему все истории остаются такими мелкими, такими ничтожно личными, жалкими и предсказуемыми? Такими отчаянно человеческими?»
Саманта Швеблин ведёт неприкрытую игру с читателем. Хочешь – не хочешь, а примиряешь на себя, кем бы стал: «хозяином» или «жизнью», и что бы делал, и как бы себя вёл. Эта история сдирает маски, стоит вспомнить поведение людей в соцсетях, нашу способность обижать друг друга словами на расстоянии в тысячи километров.
Но есть и другой аспект, который не считывается сразу. Кентуки даёт возможность путешествовать в другие страны, но почти никому из героев книги эта функция не интересна, так, приятный бонус. Герои фокусируются на частном, забывая о большом мире, подобно тому, как при наличии интернета, позволяющему исследовать планету, люди выбирают смотреть смешные видео с кошками. Саманта Швеблин не занимается морализаторством, она просто показывает, как это будет, когда очередной технический прогресс приведёт человека не к новым горизонтам, а к разбитому чёрному зеркалу. В данном случае, к мёртвой электронной игрушке.
«И тут Грегор понял: он больше не хочет видеть, как какое-то люди едят или храпят, не хочет снова видеть на одного цыплёнка, кричащего от ужаса, пока остальные цыплята, впав в панику, ощипывают его, не хочет больше никому помогать перемещаться из одного ада в другой».
На этом Нонфикшене самые значимые открытия были сделаны мною в детском отделе. Мимо некоторых я пробежала ураганом, свидетельствуя почтение, но оставив на потом: две книги Бьянки Пиццорно - "Французская няня" (издательство Самокат) и "Торнатрас" (издательство Росмэн), "Бред какой-то" Кёйпера Шурда (Самокат) и "Бестужевки" Анны Русиновой и Дмитрия Гусева (тоже Самокат), полистала замечательную книгу "Соседи" Кати Денисевич (Карьера пресс). Но хватит дразнить себя тем, что было... Зато у издательства "Белая Ворона" добыла замечательную "Давай поедем в Уналашку!" Анны Красильщик. Когда-нибудь я про всё это напишу...
А пока хочу рассказать про книгу, которая мне запала в душу с первого взгляда и названия. "Мне нравится человек-паук... и что такого?" Джорджии Веццоли, перевод с итальянского Михаила Визеля. Издательство "Городец". Подойдёт для младшего школьного возраста.
Хлое семь лет, и в первый класс она идёт с ранцем в виде Человека-Паука. Девочку пытаются засмеять из-за того, что она носит "мальчишечье", но с помощью родителей и друзей Хлое удаётся отстоять право носить что ей хочется, играть и вести себя, как человеку, а не как "девочке". В этой маленькой книге для детей собраны идеи, которые редко высказываются в литературе: о том, как стереотипы проникают в детский мир, и как вести себя так, чтобы никому не было больно, и не пришлось отказываться от любимых игр и занятий. Хорошо показано, как реклама формирует восприятие детей и взрослых. Очень важно, что именно родители помогают Хлое бороться за право не отказываться от своих взглядов, пусть даже это "всего лишь" игрушки. Благодаря поведению Хлои и другие дети начинают задумываться или перестать стесняться какой-то своей привязанности.
Помню из собственного детства рекламу с этими ужасными атрибутами кукол Барби в обязательно блевотно-розовых цветах. Ну кто сказал маркетологам, что детям это нравится? При этом я была не единственной девочкой, которая играла чаще в машинки, чем в кукол.
Книгу Джорджии Веццоли я купила в подарок подруге, сын которой не хочет читать книги "про девочек". Успела "толкнуть" её на Нонфике и нескольким блогерам. Надеюсь, через них чьим-то ещё детям. Так победим. Стереотипы.
А пока хочу рассказать про книгу, которая мне запала в душу с первого взгляда и названия. "Мне нравится человек-паук... и что такого?" Джорджии Веццоли, перевод с итальянского Михаила Визеля. Издательство "Городец". Подойдёт для младшего школьного возраста.
Хлое семь лет, и в первый класс она идёт с ранцем в виде Человека-Паука. Девочку пытаются засмеять из-за того, что она носит "мальчишечье", но с помощью родителей и друзей Хлое удаётся отстоять право носить что ей хочется, играть и вести себя, как человеку, а не как "девочке". В этой маленькой книге для детей собраны идеи, которые редко высказываются в литературе: о том, как стереотипы проникают в детский мир, и как вести себя так, чтобы никому не было больно, и не пришлось отказываться от любимых игр и занятий. Хорошо показано, как реклама формирует восприятие детей и взрослых. Очень важно, что именно родители помогают Хлое бороться за право не отказываться от своих взглядов, пусть даже это "всего лишь" игрушки. Благодаря поведению Хлои и другие дети начинают задумываться или перестать стесняться какой-то своей привязанности.
Помню из собственного детства рекламу с этими ужасными атрибутами кукол Барби в обязательно блевотно-розовых цветах. Ну кто сказал маркетологам, что детям это нравится? При этом я была не единственной девочкой, которая играла чаще в машинки, чем в кукол.
Книгу Джорджии Веццоли я купила в подарок подруге, сын которой не хочет читать книги "про девочек". Успела "толкнуть" её на Нонфике и нескольким блогерам. Надеюсь, через них чьим-то ещё детям. Так победим. Стереотипы.
Написала для "Прочтения" про аудиосериал "Даль" (разочаровал меня на самом деле, но ради Чурсина - слушать!)
https://prochtenie.org/reviews/30538?fbclid=IwAR02Vg7f-6lM-cxg-q2KFSKMSDaBmrayMW6b9To7gj9eGaZ8NTM7PYCPdYo
https://prochtenie.org/reviews/30538?fbclid=IwAR02Vg7f-6lM-cxg-q2KFSKMSDaBmrayMW6b9To7gj9eGaZ8NTM7PYCPdYo
prochtenie.org
Под елью не найдешь келью - рецензии и отзывы читать онлайн
Начало XIX века. Студент-медик путешествует из Дерпта в Петербург по какому-то секретному и безотлагательному делу. Одна пересадка сменяет другую, дорога уводит от Императорского тракта в глухие леса, где крестьяне не знают цивилизации. Здесь путают с истиной…
«Зависимость» Тове Дитлевсен, перевод с датского А. Рахманько под ред. О. Дергачевой. Издательство No Kidding Press.
Вот и вышла последняя, третья часть «Копенгагенской трилогии» Тове Дитлевсен, «Зависимость». Я писала раньше про «Детство» и «Юность».
Тове двадцать, она уже начинающая приобретать известность, поэтесса, замужем за издателем. Но из первого брака ничего не получается, жизнь берёт Тове в оборот: ею восхищаются, её слушают, выходят её новые книги, у неё берут интервью. Одна любовь сменяет другую, проходит череда неловких браков, первый из которых – по беременности. И вот она уже мать троих детей, живёт в загородном особняке, и влюблена… в свою наркотическую зависимость – обезболивающие, на которые «подсела» во время второй незаконной операции по прерыванию беременности.
Удивительно наблюдать в литературе за тем, как жизнь человека поворачивается внезапно в другую колею, особенно если это отмечает писатель автобиографии. Не всегда мы можем вспомнить ту поворотную точку, в которой что-то изменилось навсегда. Тове Дитлевсен все эти точки видит, потому что смотрит на свою жизнь так же, как на литературное произведение. Для неё жить – значит писать, а писать – как дышать, всё взаимосвязано.
Она легко привязывает одно событие к другому: председательство в «Клубе молодых художников» приводит её к знакомству с будущим любовником, разрывом и уходом к другому любовнику, беременности и разводу с мужем… И всё это происходит как в танце меняют партнёров, или как в стихах одна строка цепляет другую. Тове не скрывает, что во всём этом она в центре истории, а центр её жизни – творчество. Друзья, мужья, любовники, дети проходят в её жизни статистами. Только в писательстве она счастлива, сама как ребёнок, готова всегда испытывать эту радость, и поэтому так легко переходит с опъянения жизнью к наркотическому опьянению. Последняя книга единственная в трилогии не случайно поделена на две части, на «до» и «после». После – это борьба с зависимостью, борьба за обретение себя, борьба, которую Тове Дитлевсен так и не выиграла. Если бы это не была автобиография, читатели могли обмануть себя тем, что жизнь героини может наладиться, и она окончательно «завяжет», оставив себе только лёгкое дыхание творчества. Увы, Тове Дитлевсен умерла в 1976 (7 марта как раз годовщина), приняв смертельную дозу снотворного, и этим поставила точку в жизни, как в романе.
«Копенгагенская трилогия» Тове Дитлевсен – одно из самых сильных и честных женских высказываний в прозе. Не зря её сравнивают с «Неаполитанским квартетом» Элены Ферранте – темы женщин, ищущих себя в мире, оказываются удивительно схожими. Думаю, немало найдётся женщин и в наше время, которые могут сказать про себя «Тове – это я». Сильный женский голос, честный, и при этом лёгкий – отзвук самой жизни, эти книги вовремя переведены на русский язык.
Вот и вышла последняя, третья часть «Копенгагенской трилогии» Тове Дитлевсен, «Зависимость». Я писала раньше про «Детство» и «Юность».
Тове двадцать, она уже начинающая приобретать известность, поэтесса, замужем за издателем. Но из первого брака ничего не получается, жизнь берёт Тове в оборот: ею восхищаются, её слушают, выходят её новые книги, у неё берут интервью. Одна любовь сменяет другую, проходит череда неловких браков, первый из которых – по беременности. И вот она уже мать троих детей, живёт в загородном особняке, и влюблена… в свою наркотическую зависимость – обезболивающие, на которые «подсела» во время второй незаконной операции по прерыванию беременности.
Удивительно наблюдать в литературе за тем, как жизнь человека поворачивается внезапно в другую колею, особенно если это отмечает писатель автобиографии. Не всегда мы можем вспомнить ту поворотную точку, в которой что-то изменилось навсегда. Тове Дитлевсен все эти точки видит, потому что смотрит на свою жизнь так же, как на литературное произведение. Для неё жить – значит писать, а писать – как дышать, всё взаимосвязано.
Она легко привязывает одно событие к другому: председательство в «Клубе молодых художников» приводит её к знакомству с будущим любовником, разрывом и уходом к другому любовнику, беременности и разводу с мужем… И всё это происходит как в танце меняют партнёров, или как в стихах одна строка цепляет другую. Тове не скрывает, что во всём этом она в центре истории, а центр её жизни – творчество. Друзья, мужья, любовники, дети проходят в её жизни статистами. Только в писательстве она счастлива, сама как ребёнок, готова всегда испытывать эту радость, и поэтому так легко переходит с опъянения жизнью к наркотическому опьянению. Последняя книга единственная в трилогии не случайно поделена на две части, на «до» и «после». После – это борьба с зависимостью, борьба за обретение себя, борьба, которую Тове Дитлевсен так и не выиграла. Если бы это не была автобиография, читатели могли обмануть себя тем, что жизнь героини может наладиться, и она окончательно «завяжет», оставив себе только лёгкое дыхание творчества. Увы, Тове Дитлевсен умерла в 1976 (7 марта как раз годовщина), приняв смертельную дозу снотворного, и этим поставила точку в жизни, как в романе.
«Копенгагенская трилогия» Тове Дитлевсен – одно из самых сильных и честных женских высказываний в прозе. Не зря её сравнивают с «Неаполитанским квартетом» Элены Ферранте – темы женщин, ищущих себя в мире, оказываются удивительно схожими. Думаю, немало найдётся женщин и в наше время, которые могут сказать про себя «Тове – это я». Сильный женский голос, честный, и при этом лёгкий – отзвук самой жизни, эти книги вовремя переведены на русский язык.
Telegram
Опыты чтения
Тове Дитлевсен «Детство», перевод с датского А. Рахманько, издательство No Kidding Press.
Про Тове Дитлевсен я ничего не знала. Но сидя в мартовском карантине подписалась на рассылку No Kidding Press, и летом получила первую книгу – начало «Копенгагской…
Про Тове Дитлевсен я ничего не знала. Но сидя в мартовском карантине подписалась на рассылку No Kidding Press, и летом получила первую книгу – начало «Копенгагской…
На ярмарке купила необычно много по своим меркам, научной литературы, вот, осиливаю. Прочла вчера книгу Кэрол Гиллиган и Наоми Снайдер «Почему патриархат всё ещё существует?» Пер. с англ. А. Архиповой под науч. ред. А. Смирнова, издательство Высшей школы экономики.
Эта небольшая книга выросла из семинара, посвящённого несправедливости в Нью-Йоркском университете права в 2014 году. Похоже, что она как будто вышла на злобу дня, с предисловием и эпилогом о кризисе демократии в связи с президентством Трампа. Такие драматические придыхания, к сожалению, пронизывают многие западные, даже глубоко научные труды, и у меня одна надежда – на смену моды вместе с политическим курсом. Я с некоторым скепсисом читала книгу Гиллиган и Снайдер из-за самих рассуждений о «несправедливости». Исходя из этого можно предположить, что в мире существует некая «справедливость», которую можно общими коллективными усилиями взять и установить. Я, как гражданка самой справедливой страны в мире (табличка «сарказм»), где постоянно с разными спецэффектами тестируются новые методы демократии, хмыкаю своё бодрое: «Конечно».
Если серьёзно, главный элемент книги не потерян, он объяснён достаточно подробно и с примерами. Гиллиган и Снайдер рассматривают устойчивость патриархальной системы на моделях привязанности и утраты. Основываясь на исследованиях о становлении и разрушении социальных связей у детей, которые, проходя через этапы взросления, вырабатывают и принимают новые роли, исследовательницы показывают, как патриархальные нормы проникают в нас помимо нашей воли. Иными словами, как так получается, что девочки против своей воли становятся мягкими и послушными, а мальчики эмоционально закрытыми. Это было интересное открытие, потому что в детстве мне самой довольно часто затыкали рот, когда я пыталась выразить то, что на самом деле думаю. Подстройка под окружающих приводила в итоге к эмоциональному взрыву, после чего моё истинное мнение выглядело «неадекватным» на фоне всего, что было сказано и сделано раньше. Это проблема, над решением которой я до сих пор работаю.
Помимо исследований Боулби о привязанностях и потерях, на которую Гиллиган и Снайдер постоянно ссылаются, встречается ещё один источник – “Silencing the Self: Women and Depression” Даны К. Джек, где изучается «угождающее поведение» женщин и «уступчивость в отношениях». Гиллиган и Снайдер рассматривают тревожную привязанность как разновидность подобной линии поведения. Ещё к вопросу: «а чего, она не уходит, если он её бьёт?»
Патриархат, по мнению исследовательниц, навязывает ложное чувство защищённости: когда роли распределены, не нужно угадывать как себя вести, психологически ты на автомате встраиваешься в заранее определённый порядок вещей. Порядок, который больше не работает. Мне важно было прочитать именно о том, как это происходит, как меняется мышление, поэтому собственные исследования Кэрол Гиллиган – опросы детей, подростков и родителей, – придают этой книге существенный вес, несмотря на объём. А за такую чёткость и лаконичность можно простить некое количество драматической воды в начале и в конце.
Эта небольшая книга выросла из семинара, посвящённого несправедливости в Нью-Йоркском университете права в 2014 году. Похоже, что она как будто вышла на злобу дня, с предисловием и эпилогом о кризисе демократии в связи с президентством Трампа. Такие драматические придыхания, к сожалению, пронизывают многие западные, даже глубоко научные труды, и у меня одна надежда – на смену моды вместе с политическим курсом. Я с некоторым скепсисом читала книгу Гиллиган и Снайдер из-за самих рассуждений о «несправедливости». Исходя из этого можно предположить, что в мире существует некая «справедливость», которую можно общими коллективными усилиями взять и установить. Я, как гражданка самой справедливой страны в мире (табличка «сарказм»), где постоянно с разными спецэффектами тестируются новые методы демократии, хмыкаю своё бодрое: «Конечно».
Если серьёзно, главный элемент книги не потерян, он объяснён достаточно подробно и с примерами. Гиллиган и Снайдер рассматривают устойчивость патриархальной системы на моделях привязанности и утраты. Основываясь на исследованиях о становлении и разрушении социальных связей у детей, которые, проходя через этапы взросления, вырабатывают и принимают новые роли, исследовательницы показывают, как патриархальные нормы проникают в нас помимо нашей воли. Иными словами, как так получается, что девочки против своей воли становятся мягкими и послушными, а мальчики эмоционально закрытыми. Это было интересное открытие, потому что в детстве мне самой довольно часто затыкали рот, когда я пыталась выразить то, что на самом деле думаю. Подстройка под окружающих приводила в итоге к эмоциональному взрыву, после чего моё истинное мнение выглядело «неадекватным» на фоне всего, что было сказано и сделано раньше. Это проблема, над решением которой я до сих пор работаю.
Помимо исследований Боулби о привязанностях и потерях, на которую Гиллиган и Снайдер постоянно ссылаются, встречается ещё один источник – “Silencing the Self: Women and Depression” Даны К. Джек, где изучается «угождающее поведение» женщин и «уступчивость в отношениях». Гиллиган и Снайдер рассматривают тревожную привязанность как разновидность подобной линии поведения. Ещё к вопросу: «а чего, она не уходит, если он её бьёт?»
Патриархат, по мнению исследовательниц, навязывает ложное чувство защищённости: когда роли распределены, не нужно угадывать как себя вести, психологически ты на автомате встраиваешься в заранее определённый порядок вещей. Порядок, который больше не работает. Мне важно было прочитать именно о том, как это происходит, как меняется мышление, поэтому собственные исследования Кэрол Гиллиган – опросы детей, подростков и родителей, – придают этой книге существенный вес, несмотря на объём. А за такую чёткость и лаконичность можно простить некое количество драматической воды в начале и в конце.