Человек с крыльями, который не может взлететь. Немного о меланхолии, Сатурне и попытках договориться с собственным безумием.
В 1514 году Альбрехт Дюрер создаёт одну из самых загадочных гравюр европейского искусства — «Меланхолия I».
В центре сидит крылатая фигура, окружённая инструментами, геометрическими телами и измерительными приборами. Рядом лестница, ведущая куда-то вверх. У неё есть циркуль, знания, способность исследовать мир. Есть даже крылья, в конце концов.
Но она никуда не движется.
Будто способна измерить мир, но совершенно не понимает, что ей с ним делать.
В эпоху Возрождения меланхолию связывали с Сатурном. Причём планета символизировала не только тяжесть, ограничения и печаль, но и исключительные интеллектуальные способности.
Получался довольно странный парадокс: то, что считалось источником человеческого страдания, одновременно могло рассматриваться как условие гениальности.
Ещё в античном трактате «Проблемы», традиционно приписываемом Аристотелю, задавался вопрос: почему выдающиеся философы, поэты и художники так часто оказываются меланхоликами?
И тут Дюрер помещает в пространство своей меланхолии совершенно удивительную вещь — магический квадрат Юпитера.
Таблицу из шестнадцати чисел, сумма которых в каждом ряду, столбце и по обеим главным диагоналям равна 34. А в нижнем ряду зашифрован год создания гравюры — 1514.
Казалось бы, при чём здесь Юпитер?
Но в ренессансной астрологии Юпитер считался планетой, способной уравновешивать неблагоприятное влияние Сатурна. Магические квадраты использовали как талисманы, предположительно защищающие человека от определённых планетарных воздействий.
И здесь появляется первый герой нашей истории — историк искусства Аби Варбург.
В начале XX века он исследовал, как древние религиозные, магические и астрологические представления продолжают существовать в европейской культуре.
Варбург предложил интерпретацию гравюры Дюрера, согласно которой квадрат Юпитера служит символическим противовесом сатурнианской меланхолии.
Получается любопытная конструкция: художник изображает существо, обладающее всеми средствами познания, но неспособное ими воспользоваться, и одновременно помещает рядом предполагаемое средство избавления от этого состояния.
Сам Варбург видел в подобных изображениях не просто суеверия прошлого. Его интересовало, как человек пытается справиться со страхом перед неподвластными ему силами, создавая символические системы, позволяющие хотя бы отчасти упорядочить непостижимое.
И вот что удивительно.
В 1921 году Варбург сам оказывается в психиатрической клинике Людвига Бинсвангера. Он переживает тяжёлое психическое расстройство, сопровождающееся бредовыми переживаниями и мучительными страхами.
А 21 апреля 1923 года, всё ещё находясь в клинике, читает перед врачами и пациентами лекцию о змеином ритуале североамериканских народов пуэбло.
Таким способом он пытается продемонстрировать восстановление способности к научной работе.
Но почему именно змеи?
Потому что змея — один из древнейших символов, объединяющих совершенно противоречивые значения: смертельную опасность, плодородие, обновление, бессмертие.
Варбурга интересовало, как человек обращается с угрожающими силами природы, придавая им символическую форму. Как то, перед чем человек бессилен, становится предметом изображения, ритуала и размышления.
И здесь обнаруживается почти невероятное совпадение.
Человек, посвятивший жизнь исследованию того, как люди превращают страх в символ, пытается восстановить собственную способность мыслить, исследуя символ страха.
Причём ранее он уже изучал подобную попытку у Дюрера.
Конечно, лекция сама по себе не исцелила Варбурга. Как и магический квадрат не обладал доказанной способностью избавлять от меланхолии. Но обе истории затрагивают одну чрезвычайно интересную проблему.
Что происходит, когда человек обнаруживает пределы собственных возможностей?
Он не может отменить болезнь, устранить все источники страха или заставить реальность соответствовать своей воле. Но иногда ему удаётся превратить само переживание собственной беспомощности в предмет исследования.
И тогда возникает довольно необычная ситуация: человек по-прежнему не способен изменить то, что с ним происходит, но обнаруживает возможность иначе с этим обращаться.
Здесь, кстати, можно вспомнить и саму гравюру Дюрера.
Крылатая фигура остаётся неподвижной. Инструменты разбросаны, лестница никуда её не приводит, циркуль в руке, но никакие измерения не разрешают её затруднения.
И всё-таки сам Дюрер изображает творческое бессилие, создавая одно из самых сложных произведений своей эпохи.
В этом нет доказательства, что страдание необходимо для творчества. Иногда оно действительно лишает человека практически всех возможностей.
Но есть здесь другой парадокс: невозможность что-либо сделать сама может стать предметом того, что человек делает.
И, возможно, способность осмыслить собственное состояние не обязательно предполагает способность его преодолеть.
В общем, где-то между Сатурном, Юпитером, психиатрической клиникой и змеями обнаруживается довольно странная история о том, что происходит с человеческим разумом, когда он сталкивается с собственной беспомощностью.
И вот ведь какая хтонь — у Дюрера крылатая фигура так и не взлетела. А сама «Меланхолия» пережила уже пять столетий.
В 1514 году Альбрехт Дюрер создаёт одну из самых загадочных гравюр европейского искусства — «Меланхолия I».
В центре сидит крылатая фигура, окружённая инструментами, геометрическими телами и измерительными приборами. Рядом лестница, ведущая куда-то вверх. У неё есть циркуль, знания, способность исследовать мир. Есть даже крылья, в конце концов.
Но она никуда не движется.
Будто способна измерить мир, но совершенно не понимает, что ей с ним делать.
В эпоху Возрождения меланхолию связывали с Сатурном. Причём планета символизировала не только тяжесть, ограничения и печаль, но и исключительные интеллектуальные способности.
Получался довольно странный парадокс: то, что считалось источником человеческого страдания, одновременно могло рассматриваться как условие гениальности.
Ещё в античном трактате «Проблемы», традиционно приписываемом Аристотелю, задавался вопрос: почему выдающиеся философы, поэты и художники так часто оказываются меланхоликами?
И тут Дюрер помещает в пространство своей меланхолии совершенно удивительную вещь — магический квадрат Юпитера.
Таблицу из шестнадцати чисел, сумма которых в каждом ряду, столбце и по обеим главным диагоналям равна 34. А в нижнем ряду зашифрован год создания гравюры — 1514.
Казалось бы, при чём здесь Юпитер?
Но в ренессансной астрологии Юпитер считался планетой, способной уравновешивать неблагоприятное влияние Сатурна. Магические квадраты использовали как талисманы, предположительно защищающие человека от определённых планетарных воздействий.
И здесь появляется первый герой нашей истории — историк искусства Аби Варбург.
В начале XX века он исследовал, как древние религиозные, магические и астрологические представления продолжают существовать в европейской культуре.
Варбург предложил интерпретацию гравюры Дюрера, согласно которой квадрат Юпитера служит символическим противовесом сатурнианской меланхолии.
Получается любопытная конструкция: художник изображает существо, обладающее всеми средствами познания, но неспособное ими воспользоваться, и одновременно помещает рядом предполагаемое средство избавления от этого состояния.
Сам Варбург видел в подобных изображениях не просто суеверия прошлого. Его интересовало, как человек пытается справиться со страхом перед неподвластными ему силами, создавая символические системы, позволяющие хотя бы отчасти упорядочить непостижимое.
И вот что удивительно.
В 1921 году Варбург сам оказывается в психиатрической клинике Людвига Бинсвангера. Он переживает тяжёлое психическое расстройство, сопровождающееся бредовыми переживаниями и мучительными страхами.
А 21 апреля 1923 года, всё ещё находясь в клинике, читает перед врачами и пациентами лекцию о змеином ритуале североамериканских народов пуэбло.
Таким способом он пытается продемонстрировать восстановление способности к научной работе.
Но почему именно змеи?
Потому что змея — один из древнейших символов, объединяющих совершенно противоречивые значения: смертельную опасность, плодородие, обновление, бессмертие.
Варбурга интересовало, как человек обращается с угрожающими силами природы, придавая им символическую форму. Как то, перед чем человек бессилен, становится предметом изображения, ритуала и размышления.
И здесь обнаруживается почти невероятное совпадение.
Человек, посвятивший жизнь исследованию того, как люди превращают страх в символ, пытается восстановить собственную способность мыслить, исследуя символ страха.
Причём ранее он уже изучал подобную попытку у Дюрера.
Конечно, лекция сама по себе не исцелила Варбурга. Как и магический квадрат не обладал доказанной способностью избавлять от меланхолии. Но обе истории затрагивают одну чрезвычайно интересную проблему.
Что происходит, когда человек обнаруживает пределы собственных возможностей?
Он не может отменить болезнь, устранить все источники страха или заставить реальность соответствовать своей воле. Но иногда ему удаётся превратить само переживание собственной беспомощности в предмет исследования.
И тогда возникает довольно необычная ситуация: человек по-прежнему не способен изменить то, что с ним происходит, но обнаруживает возможность иначе с этим обращаться.
Здесь, кстати, можно вспомнить и саму гравюру Дюрера.
Крылатая фигура остаётся неподвижной. Инструменты разбросаны, лестница никуда её не приводит, циркуль в руке, но никакие измерения не разрешают её затруднения.
И всё-таки сам Дюрер изображает творческое бессилие, создавая одно из самых сложных произведений своей эпохи.
В этом нет доказательства, что страдание необходимо для творчества. Иногда оно действительно лишает человека практически всех возможностей.
Но есть здесь другой парадокс: невозможность что-либо сделать сама может стать предметом того, что человек делает.
И, возможно, способность осмыслить собственное состояние не обязательно предполагает способность его преодолеть.
В общем, где-то между Сатурном, Юпитером, психиатрической клиникой и змеями обнаруживается довольно странная история о том, что происходит с человеческим разумом, когда он сталкивается с собственной беспомощностью.
И вот ведь какая хтонь — у Дюрера крылатая фигура так и не взлетела. А сама «Меланхолия» пережила уже пять столетий.
О ДЕРЕВЕ, КОТОРОЕ СПАСЛА БЕСПОЛЕЗНОСТЬ И ГУСЕ, КОТОРОГО ОНА ПОГУБИЛА
Однажды философ Чжуан-цзы путешествовал по горам и увидел огромное дерево. Рядом стоял дровосек, но почему-то не собирался его рубить.
Философ спросил, в чём дело.
Оказалось, древесина совершенно бесполезна: ствол искривлён, ветви ни на что не годятся.
Чжуан-цзы обрадовался и объяснил ученикам, что именно благодаря своей бесполезности дерево сможет прожить долгую жизнь. Никто не захочет его срубить.
На следующий день философ остановился у знакомого. Хозяин решил угостить гостя и велел зарезать гуся.
Слуга спросил:
— У нас два гуся. Один умеет гоготать, другой нет. Которого зарезать?
— Того, который не умеет.
Ученики Чжуан-цзы оказались в замешательстве. Вчера бесполезность спасла дерево, сегодня она же погубила гуся. Так кем же лучше быть: полезным или бесполезным?
Философ рассмеялся. Сначала он предложил занять положение между полезностью и бесполезностью, но тут же признал, что и это не гарантирует избавления от неприятностей.
Его дальнейший ответ обращается к даосской идее изменчивости: не закрепляться навечно ни в одной позиции, а сообразовываться с происходящим.
ХТОНИЧНЫЙ РАЗБОР:
Обычно подобные притчи заканчиваются красивым нравоучением о том, что необязательно быть полезным, чтобы иметь право существовать. Однако, Чжуан-цзы делает нечто гораздо более интересное: сначала показывает ценность бесполезности, а потом уничтожает возможность превратить её в универсальный принцип.
То есть если отказ от полезности можно превратить в очередную стратегию получения выгоды, то можно пытаться быть более бесполезным, потому что это полезнее благополучия. И по итогу человек настолько стремится освободиться от необходимости быть эффективным, что начинает искать наиболее эффективный способ быть неэффективным.
И что теперь прикажете делать с желанием найти окончательно правильный способ жить? Правда, по опыту поиск этого способа и делает жизнь мучительной. Ведь тогда даже философия освобождения может превратиться в очередную инструкцию, которой теперь необходимо соответствовать.
И вот ведь какая хтонь: даже бесполезным нельзя побыть спокойно. 😒
Однажды философ Чжуан-цзы путешествовал по горам и увидел огромное дерево. Рядом стоял дровосек, но почему-то не собирался его рубить.
Философ спросил, в чём дело.
Оказалось, древесина совершенно бесполезна: ствол искривлён, ветви ни на что не годятся.
Чжуан-цзы обрадовался и объяснил ученикам, что именно благодаря своей бесполезности дерево сможет прожить долгую жизнь. Никто не захочет его срубить.
На следующий день философ остановился у знакомого. Хозяин решил угостить гостя и велел зарезать гуся.
Слуга спросил:
— У нас два гуся. Один умеет гоготать, другой нет. Которого зарезать?
— Того, который не умеет.
Ученики Чжуан-цзы оказались в замешательстве. Вчера бесполезность спасла дерево, сегодня она же погубила гуся. Так кем же лучше быть: полезным или бесполезным?
Философ рассмеялся. Сначала он предложил занять положение между полезностью и бесполезностью, но тут же признал, что и это не гарантирует избавления от неприятностей.
Его дальнейший ответ обращается к даосской идее изменчивости: не закрепляться навечно ни в одной позиции, а сообразовываться с происходящим.
ХТОНИЧНЫЙ РАЗБОР:
Обычно подобные притчи заканчиваются красивым нравоучением о том, что необязательно быть полезным, чтобы иметь право существовать. Однако, Чжуан-цзы делает нечто гораздо более интересное: сначала показывает ценность бесполезности, а потом уничтожает возможность превратить её в универсальный принцип.
То есть если отказ от полезности можно превратить в очередную стратегию получения выгоды, то можно пытаться быть более бесполезным, потому что это полезнее благополучия. И по итогу человек настолько стремится освободиться от необходимости быть эффективным, что начинает искать наиболее эффективный способ быть неэффективным.
И что теперь прикажете делать с желанием найти окончательно правильный способ жить? Правда, по опыту поиск этого способа и делает жизнь мучительной. Ведь тогда даже философия освобождения может превратиться в очередную инструкцию, которой теперь необходимо соответствовать.
И вот ведь какая хтонь: даже бесполезным нельзя побыть спокойно. 😒
Одилон Редон. «Болотный цветок — печальная человеческая голова», 1885.
РОЗА, КОТОРОЙ НЕ НУЖНЫ ПРИЧИНЫ БЫТЬ
У Ангелуса Силезиуса в «Херувимском страннике» есть двустишие:
Существование розы не обязательно должно ссылаться на что-то за своими пределами, чтобы получить оправдание существования.
Роза не цветёт ради будущего состояния, в котором её цветение наконец окажется заслуженным. (Не то что Камочка!) Ей не нужен зритель, который подтвердит, что всё произошло не напрасно. Роза не говорит: «Вот выросту! Вот стану кустом!…»
А теперь посмотри на цветок Редона. Интересно, что произойдёт с розой Силезиуса, если выдать ей человеческую голову?
Хочется попросить лицо попроще сделать, а то столько вопросов в нем..
Наверняка, ведь пытается понять, кто он, что с ним происходит и что все это означает. Еще пока цветок, а вопросы в голове вполне хтонические: только обрел способность спрашивать о собственном существовании — и теперь не знает, куда деть этот вопрос.
РОЗА, КОТОРОЙ НЕ НУЖНЫ ПРИЧИНЫ БЫТЬ
У Ангелуса Силезиуса в «Херувимском страннике» есть двустишие:
«Роза — без “почему”: она цветёт, потому что цветёт;
не заботится о себе и не спрашивает, видят ли её».
Перевод ИИ с нем.; 1 книга, стих. 289.
Существование розы не обязательно должно ссылаться на что-то за своими пределами, чтобы получить оправдание существования.
Роза не цветёт ради будущего состояния, в котором её цветение наконец окажется заслуженным. (Не то что Камочка!) Ей не нужен зритель, который подтвердит, что всё произошло не напрасно. Роза не говорит: «Вот выросту! Вот стану кустом!…»
А теперь посмотри на цветок Редона. Интересно, что произойдёт с розой Силезиуса, если выдать ей человеческую голову?
Хочется попросить лицо попроще сделать, а то столько вопросов в нем..
Наверняка, ведь пытается понять, кто он, что с ним происходит и что все это означает. Еще пока цветок, а вопросы в голове вполне хтонические: только обрел способность спрашивать о собственном существовании — и теперь не знает, куда деть этот вопрос.
Рене Магритт. «Пронзённое время», 1938
ФИЛОСОФ, САХАР И НЕВОЗМОЖНОСТЬ ПОЛУЧИТЬ ВСЕ СРАЗУ
У автора цитаты выше есть классный пример с сахаром. Чтобы приготовить стакан сладкой воды, приходится ждать, пока растворится сахар. Мы заранее знаем результат, но это знание само по себе не устраняет протекания процесса. Для сознания это ощущется как "Я знаю, что это будет, но сейчас этого же пока нет!", и все равно приходится столкнуться с нетерпением и чувством потраченных нескольких минут своей жизни.
А Бергсон к тому же задает дополнительные вопросы: Почему вообще все не дано сразу? Почему требуется время, вместо того чтобы предъявилось прошлое, настоящее и будущее одновременно? И тут же отвечает: потому что в происходящем СЕЙЧАС возникает новое, еще до конца не определенное целиком нынешним состоянием мира. А ведь настоящее легче воспринимать как условие возникновения будущего, а не просто как заранее предопределенную цепочку от настоящего к будущему.
Чтобы показать этоо различие еще четче, он сопоставляет сборку пазла и создание картины.
Пазл можно собирать быстрее, ведь изображение уже существует: нужно только верно расположить части. Но перед художником другая задача. Можно знать его манеру, видеть предмет, которые он рисует, его краски и даже представить картину в вообрщании, но все же не знать, какой именно получится картина. Плюс само время работы входит в ее создание, ведь может меняться не только расположение красок, но и сама мысль художника в процессе.
А вот с жизнью мы иногда обращаемся как с пазлом, хотя она в настоящем всегда только пишется. И некоторые ответы на вопросы о будущем появятся только в процессе — вместе с нашими новыми поступками, встречами и личными изменениями.
Не всякая неизвестность скрывает готовый ответ, иногда ответу еще только предстоить возникнуть. Хорошо, что нам совсем не обязательно проживать его последствия заранее.
И вот ведь какая хтонь! Время может предъявить желаемое будущее, но уже не сохранив того, кто его загадал.
ФИЛОСОФ, САХАР И НЕВОЗМОЖНОСТЬ ПОЛУЧИТЬ ВСЕ СРАЗУ
«Время — это изобретение, или оно вообще ничто».
Анри Бергсон «Творческая эволюция», глава IV
У автора цитаты выше есть классный пример с сахаром. Чтобы приготовить стакан сладкой воды, приходится ждать, пока растворится сахар. Мы заранее знаем результат, но это знание само по себе не устраняет протекания процесса. Для сознания это ощущется как "Я знаю, что это будет, но сейчас этого же пока нет!", и все равно приходится столкнуться с нетерпением и чувством потраченных нескольких минут своей жизни.
А Бергсон к тому же задает дополнительные вопросы: Почему вообще все не дано сразу? Почему требуется время, вместо того чтобы предъявилось прошлое, настоящее и будущее одновременно? И тут же отвечает: потому что в происходящем СЕЙЧАС возникает новое, еще до конца не определенное целиком нынешним состоянием мира. А ведь настоящее легче воспринимать как условие возникновения будущего, а не просто как заранее предопределенную цепочку от настоящего к будущему.
Чтобы показать этоо различие еще четче, он сопоставляет сборку пазла и создание картины.
Пазл можно собирать быстрее, ведь изображение уже существует: нужно только верно расположить части. Но перед художником другая задача. Можно знать его манеру, видеть предмет, которые он рисует, его краски и даже представить картину в вообрщании, но все же не знать, какой именно получится картина. Плюс само время работы входит в ее создание, ведь может меняться не только расположение красок, но и сама мысль художника в процессе.
А вот с жизнью мы иногда обращаемся как с пазлом, хотя она в настоящем всегда только пишется. И некоторые ответы на вопросы о будущем появятся только в процессе — вместе с нашими новыми поступками, встречами и личными изменениями.
Не всякая неизвестность скрывает готовый ответ, иногда ответу еще только предстоить возникнуть. Хорошо, что нам совсем не обязательно проживать его последствия заранее.
И вот ведь какая хтонь! Время может предъявить желаемое будущее, но уже не сохранив того, кто его загадал.
У Кафки есть фраза:
Зверь пытается освободиться, но свободу представляет только как возможность занять место хозяина. Отняв у него кнут, он присваивает и его жестокость. Для того, кто получает удары, ничего не меняется.
В этом образе можно узнать человека, который давно ушёл от того, кто его унижал, но продолжает относиться к себе с тем же презрением. Теперь он сам запрещает себе слабость, требует невозможного и наказывает за неудачи. Причём всё это может считать своей силой: никто больше не заставляет, он сам предъявляет к себе такие требования.
Избавиться от человека оказалось куда проще, чем перестать смотреть на себя его глазами.
Особенно мучительно то, что жестокость к себе здесь становится доказательством независимости. Позволить себе устать, испугаться или отступить — будто снова оказаться побеждённым. Поэтому приходится продолжать, даже когда защищаться уже не от кого.
Но и понимание происходящего не обязательно освобождает. Можно заметить в себе чужую жестокость и тут же возненавидеть себя за то, что до сих пор ей подчиняешься. Начать требовать немедленных изменений, презирать себя за возвращение к прежнему, злиться на собственную неспособность наконец стать свободным.
Получается, даже против внутреннего насилия человек восстаёт привычным способом — все также насилуя себя.
И вот такая хтонь! Человек принял усвоенную жестокость за собственную волю и теперь защищает её как свою независимость.
«Зверь вырывает у хозяина кнут и хлещет себя, чтобы стать хозяином…»
Зверь пытается освободиться, но свободу представляет только как возможность занять место хозяина. Отняв у него кнут, он присваивает и его жестокость. Для того, кто получает удары, ничего не меняется.
В этом образе можно узнать человека, который давно ушёл от того, кто его унижал, но продолжает относиться к себе с тем же презрением. Теперь он сам запрещает себе слабость, требует невозможного и наказывает за неудачи. Причём всё это может считать своей силой: никто больше не заставляет, он сам предъявляет к себе такие требования.
Избавиться от человека оказалось куда проще, чем перестать смотреть на себя его глазами.
Особенно мучительно то, что жестокость к себе здесь становится доказательством независимости. Позволить себе устать, испугаться или отступить — будто снова оказаться побеждённым. Поэтому приходится продолжать, даже когда защищаться уже не от кого.
Но и понимание происходящего не обязательно освобождает. Можно заметить в себе чужую жестокость и тут же возненавидеть себя за то, что до сих пор ей подчиняешься. Начать требовать немедленных изменений, презирать себя за возвращение к прежнему, злиться на собственную неспособность наконец стать свободным.
Получается, даже против внутреннего насилия человек восстаёт привычным способом — все также насилуя себя.
И вот такая хтонь! Человек принял усвоенную жестокость за собственную волю и теперь защищает её как свою независимость.
Одилон Редон. «Человек-кактус», 1882.
Я сегодня разбирала чужие переживания на интервизии и узнавала себя в одном из случаев. Одновременно думала о собственном одиночестве, тревоге за финансовую опору и недоверии к той части себя, которую может захватить интенсивность. А в другом переживании появилась очень конкретная фраза о маленькой части меня: «Она хочет, чтобы я её любила».
У Юнга рассуждение начинается с помощи другому, прощении другого, проявлении к нему милосердия. Затем он задает вопрос. Что произойдет, если тот, кому нужна помощь, обнаружится в тебе самом, причём в облике, который вызывает неприязнь? Сохранится ли твоё милосердие? Или начнутся осуждение, презрение и желание спрятать нежелательного обитателя от посторонних глаз?
Помощь другому дает хоть какую-то дистанцию, ведь понимать и выдержать чужое переживание легче. Но собственная нуждаемость лишает этой дистанции. Приходится оказаться сразу по обе стороны — и той, которая понимает происходящее, и той, которой от понимания нужно что-то большее, чем просто понимание.
Но иногда мы обращаемся с собой так, будто заботу ещё надо заслужить хорошим поведением. Погрустить по понятной причине можно. А вот завидовать, мучительно зависеть от другого, требовать любви — уже как-то неправильно. Сразу хочется себя одернуть: сначала перестань вот это вот все, потом и поговорим.
И по итогу, что получается? Помощь доступна той версии себя, которая меньше всего в ней нуждается.
Смотришь на человека-кактус Редона и думаешь: к нему ведь толком не прикоснуться. Но из того, что существо покрыто колючками, никак не следует, что забота ему не нужна. Возможно, с собой мы поступаем примерно так же: обнаруживаем что-то неприятное и уже не особенно интересуемся, что за этим стоит и почему нам так тяжело.
Только вот в хтонь в том, что тот, кого я пытаюсь из себя изгнать, и тот, кого я так отчаянно хочу спасти, — один и тот же человек.
«А если я сам — тот враг, которого нужно любить, — что тогда?»
Карл Густав Юнг
Я сегодня разбирала чужие переживания на интервизии и узнавала себя в одном из случаев. Одновременно думала о собственном одиночестве, тревоге за финансовую опору и недоверии к той части себя, которую может захватить интенсивность. А в другом переживании появилась очень конкретная фраза о маленькой части меня: «Она хочет, чтобы я её любила».
У Юнга рассуждение начинается с помощи другому, прощении другого, проявлении к нему милосердия. Затем он задает вопрос. Что произойдет, если тот, кому нужна помощь, обнаружится в тебе самом, причём в облике, который вызывает неприязнь? Сохранится ли твоё милосердие? Или начнутся осуждение, презрение и желание спрятать нежелательного обитателя от посторонних глаз?
Помощь другому дает хоть какую-то дистанцию, ведь понимать и выдержать чужое переживание легче. Но собственная нуждаемость лишает этой дистанции. Приходится оказаться сразу по обе стороны — и той, которая понимает происходящее, и той, которой от понимания нужно что-то большее, чем просто понимание.
Но иногда мы обращаемся с собой так, будто заботу ещё надо заслужить хорошим поведением. Погрустить по понятной причине можно. А вот завидовать, мучительно зависеть от другого, требовать любви — уже как-то неправильно. Сразу хочется себя одернуть: сначала перестань вот это вот все, потом и поговорим.
И по итогу, что получается? Помощь доступна той версии себя, которая меньше всего в ней нуждается.
Смотришь на человека-кактус Редона и думаешь: к нему ведь толком не прикоснуться. Но из того, что существо покрыто колючками, никак не следует, что забота ему не нужна. Возможно, с собой мы поступаем примерно так же: обнаруживаем что-то неприятное и уже не особенно интересуемся, что за этим стоит и почему нам так тяжело.
Только вот в хтонь в том, что тот, кого я пытаюсь из себя изгнать, и тот, кого я так отчаянно хочу спасти, — один и тот же человек.
«Скрытая гармония сильнее явной».
Гераклит
Нашла историю Аби Варбурга, который последние годы жизни составлял совершенно безумный «Атлас Мнемозины».
Он собирал на огромных черных панелях изображения античных богов, астрологические карты, произведения искусства, религиозные символы, газетные фотографии. Переставлял их, менял последовательность, искал связи между вещами, разделёнными столетиями.
Варбург даже употреблял по отношению к собственному исследовательскому мышлению слово Verknüpfungszwang. Его можно перевести как «принуждение связывать».
Довольно жуткое название для интеллектуального занятия, если подумать. Особенно если учесть, что Варбург пережил тяжёлое психическое расстройство и несколько лет провёл в психиатрической клинике.
Ему хотелось понять, каким образом человеческие страхи, желания и представления о мире сохраняются в культуре, меняя обличья. Почему древние боги продолжают появляться в произведениях художников, живших спустя тысячелетия? Как астрологические символы превращаются в способы осмысления судьбы? Почему определённые архетипы человечество воспроизводит снова и снова?
Последняя версия атласа насчитывала 63 панели и 971 изображение.
Варбург умер в 1929 году, так и не закончив работу.
Я часто думаю о человеческой способности обнаруживать связи. Мы можем соединить в одной системе психологические механизмы, философские концепции, символику планет и все что угодно при желании. Обнаружить повторяющиеся структуры там, где первоначально видели множество совершенно независимых явлений.
И круто это уметь. Так мы вообще можем заниматься наукой, строить теории и создавать произведения искусства. Только есть одно «но». Обнаруженную связь еще не является истиной. А некоторые из найденных соответствий вообще принадлежат исключительно области символического мышления. Они могут быть удивительно выразительными, ничего при этом не сообщая о причинном устройстве мира.
Тем не менее, человек потратил годы, пытаясь изобразить связи между тысячелетиями человеческой культуры. Пережил психическое заболевание, вернулся к исследованиям, собрал почти тысячу изображений. Но все равно не успел довести свой замысел до конца.
А ведь и сам мир, который он пытался описать, продолжил изменяться после его смерти.
Итоговая хтонь: человек способен изучать устройство мира всю жизнь, а мир даже не обязан дождаться, пока его изучат.