Оставь Надежду и иди, срывая планы и одежды,
когда полжизни впереди, когда на белые надежды
есть два билета и трамвай на раскалённых летом рельсах
по направленью птичьих стай на отменённых утром рейсах.

Оставь Марину и плыви, руками разгребая море.
Всего семь баллов до любви по теореме Пифагора.
А в уравнении с иксом на ноль делить – себе дороже,
где подворотня лает псом – печаль сама себя умножит.

Оставь её самой себе. Она сильнее, чем ты думал,
на малом кипятит огне бульон из сердца Монтесумы
и ставит на пасхальный стол, раздав любовникам по ложке.
В зелёной чашке димедрол и ждёт у дома неотложка.

И есть ещё последний шанс на день египетского рабства,
но я опять, в который раз, не понимаю по-арабски.
Прими надежду и усни. Приснится нежное такое –
всего семь баллов до любви, всего три шага до покоя.

День пионерии.

Ты пионер? Ты детям всем пример.
Она всего на сантиметров двадцать выше
и ты ей где-то в шею дышишь.
В тринадцать лет не тот ещё размер.

Сосновый лес нагрет до кипятка.
Растрескалась кора, но мох на север.
Пошли за земляникой. Пахнет клевер.
Вожатая целует физрука.

На танцах руки — камни на плечах,
а хочется зарыться в дымный волос
и заорать от счастья в полный голос,
целуясь за скульптурой Ильича.

У пионерки губы набекрень.
В глазах, как в омуте — темно и тянет к низу.
В саду за корпусом четыре. Тише, Лиза.
Под старой грушей пуще гуще тень.

Есть деньги на троллейбус? Утром в город.
И по домам. Ещё не доросли.
А с понедельника идут дожди
и снятый галстук не стесняет ворот.

Если хочешь, давай поговорим.
Я не хочу, но тебе до этого нет дела.
Все дороги вели когда-то в Рим.
А теперь только туда, где тебе наболело.
Чистишь меня, как картошку ножом,
не прерывая холодной спирали очисток.
А я был в мундире, он обожжён враньём,
друзьями, не поздоровавшимся трубочистом,
отсутствием тех, кому мог звонить
по ночам и забив на любые условности.
А теперь что делать? Молчать и пить,
и искать у родных суицидные склонности?
Ну, хочешь, я перестану молчать,
втыкаться пальцами в резину и кости клавиш.
Прекращу вставлять везде слово блядь,
ходить с бородой, в чёрном и в шляпе, как амиши.
Ну, в принципе, всё, пока не уснул.
У меня, как в знаменитой пещере: "Сим, а Сим?"
Уже на подмостках, а в зале гул!
Все пути ведут к тебе. "Камо грядеши, хам?" В Рим.

"Как я был ювелиром, или первый раз во Львове"

В 1986 году я служил в армии. Оставалось мне служить примерно месяцев девять. В середине февраля вызвал меня к себе замполит нашей части полковник Кусков. Полковник был фигурой героической. У него был значок ВДВ и орден Красной звезды за Прагу, полученный в 1968 году. Ему пора было на пенсию по выслуге лет. Чтобы ещё пару лет прослужить, он перевёлся с должности замначполитотдела армии к нам, на учебный центр, где на 47 солдат приходилось 15 офицеров и прапоров, включая телефонистку сержанта-сверхсрочницу Машку, от которой рядовой и сержантский состав регулярно подхватывал гонорею и лобковых вшей, вне зависимости от времени года. Мандавошки появлялись у Машки примерно в декабре и держались до июля, а гонорея, или, как говорили солдаты «трипак», присутствовала с мая по ноябрь. Видимо потом, он, в смысле трипак, отлетал вместе с птицами в тёплые страны, а потом с ними же возвращался. Машке это всё жить и служить не мешало. Призывы менялись каждые полгода и всегда находились желающие разминировать её минное поле без спецсредств. Всё начальство на полигоне знало об этих её особенностях, но ничего с ней не делало. Подозреваю, что дело было в других ее достоинствах и, вечно красных, будто натёртых, коленях, которые нагло семафорили, будучи не прикрыты не по уставу короткой, форменной юбкой. Ну, да речь не о Машке.

Кусков. Ленивый, толстый, первым приходивший снимать пробу на кухню и вылавливавший куски мяса из солдатского котла. Герой, сука, Праги. Державший в сейфе печенье и коньячок и пропускавший уже в девять утра. Кровь и плоть системы. Короче, вызвал и говорит ...

Продолжение рассказа https://ewgenigorodetski.com/kak-ya-byl-yuvelirom-ili-pervyj-raz-vo-lvove/

Дортмунд

Я вышел в город. Старые дома
почти лет двести кланяются Б-гу.
Один из них успел сойти с ума,
глядясь в цветные окна синагоги,

отстроенной уже после войны,
когда вернулись те, кто жив остался,
с обратной, тёмной стороны Луны,
под звуки недоигранного вальса.

До водокачки старого депо
идти всего каких-то три минуты.
Мне холодно в распахнутом пальто,
а ноги будто вовсе не обуты.

Отсюда в Ригу, Замосць, Аушвиц.
Ключи в замках замёрзнут, ожидая.
Мне так не достаёт еврейских лиц,
Их пеплом наши души засыпает.

Из нас двоих ты выбираешь третье, похожее на меньшее из зол, а промедление подобно долгой смерти, которая не тянет на позор, но на бесславное метание по полю, среди убитых, раненых друзей и хочется за лес, за Днепр, на волю, подальше от врагов, но нет людей, нет провожатых, знающих где броды, где просто невозможно утонуть, где есть ещё соломинка свободы, где лампами мерцает Млечный Путь, похожий на извечный эскалатор и по ступеням вверх, зовёт труба, несутся все, кто перешёл экватор и я, так поздно встретивший тебя.

Нет-нет, постой, постой, не раздевайся,
давай сначала всласть поговорим.
Я заварю любимый твой китайский.
Не помню. Ну какой-нибудь жасмин.

Нет, не кури. Не закрывайся дымом,
а пепел указательным – тук-тук.
А к чаю есть ещё печенье с тмином
и дрожь моих нетерпеливых рук.

Но я держусь. И задаю вопросы,
которые важны, по существу.
Вот у тебя есть в строчках переносы,
которые противны естеству,

как аритмия левого предсердья.
Как будто зависаешь над водой.
В гортани остывает запах меди.
Нет, не целуй меня ещё, постой.

От чашки на столе круги-разводы.
Жасмин-жасмин, китайский мандарин.
А если переносы – переводы?
Налей вина любой из наших вин

и выпей быстро, будто ложку яда.
Уснуть, уснуть, и снова видеть сны?
Не раздевайся, оставайся рядом.
Мы будем одинаково грустны.

Закрыл глаза, иду на ощупь,
прошло каких-то сорок лет,
на этом месте снова роща
в честь годовщины и побед.

На этом месте снова камень
и непонятны письмена:
«Барак построен при Обаме»,
но президент отправлен на.

Копну на штык, полезут корни,
землей увязаны в жгуты,
и белый проникает в чёрный —
мулаты будем я и ты.

Темнеет от загара кожа
и высыхает в белизну.
Я по растресканным ладоням
узнаю город и страну.

По фонарям горком и скверик,
а по разрухе стадион
и даже попытаюсь сверить
часов на башне сиплый звон

с горящим на табло вокзальном
прибытием со всех сторон
дрезин, вагонов и товарных,
столыпинских, которых ждём.

Но, не дождавшись, выпью виски
из закарпатских коньяков.
Я тоже местный, по прописке,
но тридцать лет, как был таков.

Ты знаешь, всё будет не ровно.
Отрезано кое-как.
Написано не подробно
и справа налево. Так,
что хочется гладить буквы,
которые не поймёшь,
и почерком твёрдым, крупным,
спросить или ты придёшь.
Но не получить ответа.
Восточные языки
тебе раздают советы,
которые далеки
от точных и ясных смыслов,
уклончивы и вкусны,
и пахнут зачем-то пряно
твои короткие сны,
похожи на твёрдый почерк,
который наоборот,
отличен от всяких прочих
и справа налево идёт.

Не части. Разговаривай медленно, вылепляя губами слова.
Языком разворачивай бережно их обёртки и их покрова.
Запинаясь, рассказывай главное, не боясь, что тебя не пойму.
Я дождусь ещё суффиксов снежного и предлогов весны кутерьму.
Рассыпай ударения грозами, угрожай, я тебя не страшусь.
Не части. Эти звуки морозные прямо с неба мотаю на ус.

Шаббат Шалом!

Я шагал по Суле, по воде аки посуху
по дорожке из лунных остатков небес.
Мне грозил водяной своим буковым посохом
и тянул в камыши мелкотравчатый бес.

Над страной, над Днепром, над крестами и звёздами,
я летел, как Хома, от Черкасс до весны.
Мне светили леса разорёнными гнёздами,
да у Вия глаза, бесконечно ясны.

Я по Припяти плыл и доплыл до Чернобыля,
посмотреть на могилы еврейских святых.
В моём меховом штраймле разводятся соболи,
буду цадиком им, молодым и седым.

6 июня 1799-го года родился А. С. Пушкин

Мы можем превратить эту историю в фарс и говорить о любви на фарси. Я не помню, доехал ли Пушкин в Карс, или застрял в грязи на Роси, беспомощно хлопал себя по бокам, измазанными глиной дорог из Петербурга до Карачая, невесть куда, где застанет Б-г. В Полтаве встретился дух Мазепы, пивший с ним у еврея в шинке. Просил привезти из Москвы газеты, прятал нож в рукаве. Поминал какого-то мутного шведа, кричал и бился: «Зачем?» и спал головой на столе до обеда, ел карасей и пел длинные песни о ковыльных травах в дикой и вольной степи, о Матрене, о вкусе полынной отравы, о последней любви. Лучше в Одессу, в пыль Хаджибея, в ракушки жемчужной рай. У моря прохладнее, не теплее. Вобюлиманс за край. Езжай, не езжай, результаты те же, выстрел и рёв толпы. Кого там везут? Самого Грибоеда. Руки его чисты. Счастье его в пронзительном чёрном мглой накрывает Тифлис. Надо бы выпить за поминовение духа. До положения риз. Чёрное платье, Чёрная речка, чёрная кровь на снегу. «Господи, дал бы ему осечку. Извини, сынок, не могу».

*Вобюлиманс – анаграмма из письма Елизаветы Воронцовой Пушкину

И опять метёт всю дорогу.
Засыпает снегом дома.
Я, лицо задирая к Б-гу,
про себя говорю слова.

Про себя, а не громко, в голос.
Про себя — это о себе.
И, как пепел на тонкий волос,
снег ложится на лоб воде.

Замерзает шуга и коркой
расцарапывает стекло
и на нём вырастает горкой,
как ненужное барахло.

Руки мёрзнут и стынут мысли.
Про себя — это о себе.
Неделимы простые числа.
Снег идёт, значит быть беде.

Придёт зима. Ты будешь мёрзнуть
и кутать ноги в тёплый плед.
Иди ко мне, пока не поздно —
на восемь бед один ответ.

На семь обмеров шесть отрезов,
за пять часов четыре сна.
В трёх соснах не узнаешь леса,
на два — останешься одна.

Иди ко мне. Возьмёшь за руки
в карманах моего пальто
и пальцами услышишь звуки
ударов крови: «Кто ты, кто?»

Как-то очень тихо сегодня.
Как под Рождество.
Вечер. И ветер, уже в исподнем,
по улице, по пустой,

гонит бумажки и серые листья —
конец декабря.
А когда-то шёл снег, и шапка лисья
была у тебя.

Пахло пылью в сухом парадном.
Подмигивал свет.
Я съел килограммы твоей помады.
Тридцать пять лет.

Где ты теперь? Вымерзли губы
рыбой в сетке морщин.
Это не я, водопроводные трубы
отпели твоих мужчин.

​Письмо Деду Морозу!

Моя подруга Стелла сделала мне замечание, что в последнее время я всё чаще пишу грустные сказки. А на Новый год надо писать весёлые, подающие надежду. Мол, надежда умирает последней. Последней, но всё-таки умирает. Опять грустно.

Не знаю, почему всё так грустно. Может из-за тяжёлого прошедшего года. Из-за болезни, из-за ушедших близких. Отсутствия ясной перспективы жизни и свободы передвижения в наступающем году. Не знаю.

Конечно, хочется праздника. Но есть сознание того, что он уже никогда не будет таким, как пятьдесят лет назад, когда мне подарили набор немецких ёлочных игрушек. Как сорок лет назад, в новой квартире И., вдвоём, на диване, единственном предмете мебели, который мы с товарищем притащили от её мамы, падая на гололёде и ржа, как лошади. Как тридцать пять лет назад, на турбазе «Лесной берег» с З., приехавшей ко мне из Москвы.

А потом наступила взрослая жизнь — эмиграция, работа, семья, ребёнок.

И всё больше и больше прошедших Новых годов.

Говорят, надо что-то попросить у тебя. А ты есть, вообще? И почему у тебя?

Мой раввин говорит, что просить надо у Б-га. Говорит, что когда ребёнку что-то надо, то он идёт к папе и маме и просит у них. Или жалуется, когда болит. Вот и нам, сказал он, надо идти и говорить с Папой, с нашим Отцом. И он услышит.

А мне для себя просить особо нечего. Я счастлив. Здоров, в принципе. Родители живы. В семье всё хорошо. Значит, нужно просить для других.

Прошу!

Год без войны.
Год без ухода близких и друзей.
Год без болезней.
Год без голода и несчастий.
Год достатка и процветания.

Хотя, это и для себя!

С Новым годом!

Будьте живы и счастливы!

По понедельникам, по понедельникам
Мне хочется прослыть бездельником.
Бродить в халате по пустынным этажам,
Читать газеты из столиц соседних стран.
По понедельникам, по понедельникам,
Я стать хочу твоим подельником.
Держать весь день тебя за руку
И даже стать твоей подругой.

А вот по вторникам, по вторникам
Я перестану быть затворником.
И поведу тебя в кино,
В какое, будет всё равно.
По вторникам, по безрассудным вторникам
Мы будем просто беспризорники,
Без мебели и без вещей.
И ты ничья, и я ничей.

Что мы среде, что нам среда,
Нас ждут другие города
Мне всё равно, куда лететь,
Где будем танцевать и петь.
Что нам среда, что мы среде?
Дождь прячет капли в бороде,
По средам в городах дожди,
От них хорошего не жди.

По четвергам, по синим четвергам,
Я буду честен, но упрям
И вышлю сотни телеграмм
По всем известным адресам,
В которых ты по четвергам.
Но в голове такой бедлам,
Не напишу, где буду сам.
Такой бедлам по четвергам.

А пятница, такая не страстная пятница
Упрямо нам на встречу пятится.
По пятницам здесь тишь и благодать.
Но хочется чего-то ждать.
А пятница тихонько дальше катится.
И к ночи медленно истратятся
Запасы пятничных минут,
Там, где нас, милая, не ждут.

Суббота точно принесёт покой,
Где я с тобой, а ты со мной.
Мы делим книги на двоих,
Забыв, что нет делимых книг.
Суббота снова принесёт слова,
Сладчайшие, как пахлава,
Но послевкусие от них
Нам вяжет нёбо и язык.

Что там осталось? Воскресенье!
С ним, с обречённостью осенней,
Умрёт прошедшая неделя.
Мы дотянули еле-еле.
Нам напоследок воскресенье,
Как обещание спасенья.
А завтра будет понедельник.
И я, твой пленник и подельник.

Чумацкий шлях прекрасен в своей млечности
и осыпается серебряным дождём
и, преступленьем против человечества,
мы по нему когда-нибудь уйдём.

Следов не будет, но воспоминания,
как камни — преткновения шагов,
и меньше встреч, и дальше расстояния
от бывших острых до тупых углов.

Дортмунд, 19.07.2021, из цикла “Французский поцелуй”

Не сделаны дела.
Но это полбеды.
Написаны слова.
Но это полводы.
Нашиты галуны.
Но на одном плече.
Устали шалуны
греть руки на свече.
Немного посветлей
и слышен разговор
случайных здесь людей,
пришедших к нам во двор.
И станет потемней,
когда они уйдут.
Они из тех друзей,
которых вечно ждут.
А нам бы пошуметь,
да нету голосов.
Любовь бы да совет
не наблюдать часов.
Не выпивать в обед,
а наливать с утра —
на восемь наших бед
останется одна.
Жаль, времени в обрез,
жаль стрелки на восход.
Да, было слово «без»,
но выпало «не смог».

©7.07.2022

Что-то зреет внутри,
наливается соком и кровью.
Мы выходим на три,
на двоих прорастая любовью.

Говорят, так нельзя!
Говорят, это пошлая рифма.
Мне за это грозят —
у Есенина острая бритва.

Что-то зреет внутри —
прорывается перитонитом.
Если сможешь — утри
и процеживай в частое сито.

Говорят, так нельзя,
потому, что собьются комочки,
потому, что судья
не даёт в приговоре отсрочку.

Что-то зреет внутри,
осыпается гроздями гнева.
Если можешь — смотри —
мы с тобой из потомков Калеба

и вернёмся сюда,
как домой дворовые собаки.
Обещаю тебе
кулаки не сжимать после драки.