Феликс Дуке, научившийся демонтировать идолов
Есть философы, которые возводят соборы понятий, безупречные системы, где каждая деталь подогнана с точностью швейцарского часового механизма. А есть такие, как Феликс Дуке, предпочитающие обитать под открытым небом.
Понял, что давно не выходил на связь, так что исправляюсь 😉
Родившийся в Мадриде в 1943 году, гетеродоксальный ученик немецкого идеализма Дуке посвятил полвека задаче столь же скромной, сколь и радикальной: разбирать философские тексты как сапёр — мину, зная, что механизм может взорваться в любую минуту.
Дуке — философ неуютный. Ни для своих читателей, ни, по его собственному признанию, для самого себя. Его образование в Мадридском университете Комплутенсе — он одновременно изучал философию и психологию с 1965 по 1972 год — уже указывало на ум, отказывающийся принимать герметичные compartmentos. Но именно докторская диссертация обнажила его подлинную одержимость: ту складку, где живое и мыслимое отказываются совпадать.
В пассаже из «Философии для конца времён», который Дуке упорно перечитывает вновь и вновь, он написал: «Философия много раз, без конца повторяла, что индивид — это нечто отбрасываемое, остаток логики и закона». Тот, кто ожидает здесь найти гуманистическую апологию против разума, ошибается. Дуке не отрекается от систем — Платон, Спиноза, Гегель, Ницше — его кровь, но он пронизывает их неудобным вопросом: что происходит с тем, что остаётся лишним, с тем, что не вписывается в понятийный механизм?
Его ответ — это то, что он называет «демонтажом». Не деконструкция, предупреждает он, потому что он не верит ни в какой архэ, даже скрытый под архиписьмом и дифферанс.
Речь идёт о том, чтобы проследить в философских текстах наложенные друг на друга следы — как в стёртом палимпсесте, — которые оставили там интерпретации и исторические перипетии. «Нет никакого происхождения», — утверждает он. Есть только запоздалые перекомпоновки, подчинённые ведущей идее, которая возникает внезапно — больше из нутра, чем из головы.
Пожалуй, самое захватывающее в интеллектуальном пути Дуке — это его недавняя эволюция. Тот, кто десятилетиями демонтировал внешние тексты, в конце концов приложил скальпель к самому себе. «То, что я называл „индивидом“ — моё любимое „Я“, — конституировано-деституировано теми же следами, которые меня об-(о)безобразили». Субстанциализм субъекта растворяется в том же движении, что растворял системы. Нет больше никакого конечного «я», которое было бы убежищем, — есть только подвижные следы, остатки жизни, которые едва можно собрать воедино.
Это дело собирания остатков Дуке называет «состраданием мысли». Не случайно посвящённый ему юбилейный сборник — под редакцией Анхеля Габилондо, Патри Лансероса и Антонио Гомеса Рамоса — получил название «Рана понятия». Потому что философия в руках Дуке не заживляет: она открывает раны и отказывается зашивать их обещаниями смысла.
Премия Ховельяноса, которую он получил в 2003 году за книгу «Хорошие европейцы», могла бы создать образ институционального Дуке, уютно устроившегося в идее единой Европы. Ничего подобного. Его защита Европы — это позиция того, кто знает, что мы пересекли «пограничную черту» метафизики, и никакой новый бог не ждёт нас по ту сторону. «Я не вижу, почему мы должны ждать другого начала», — пишет он, «вместо того чтобы научиться жить под открытым небом».
Это открытое небо — возможно, его самый провокационный завет. Пока современная философия укрывается в технических терминах или предаётся цинизму, Дуке предлагает нечто более трудное: мыслить без страховки, зная, что индивид — нечто отбрасываемое, но отказываясь превращать его в отбросы. Его творчество — пятнадцать опубликованных книг, более восьмидесяти статей, около тридцати томов, если считать изданные на итальянском — это свидетельство человека, который научился обитать в противоречии: любить системы настолько, чтобы разбирать их, и разбирать их настолько, чтобы продолжать любить.
Как он сам говорит, нерасторжимая связь любви-ненависти. И, вероятно, нет более честного способа заниматься философией.
Есть философы, которые возводят соборы понятий, безупречные системы, где каждая деталь подогнана с точностью швейцарского часового механизма. А есть такие, как Феликс Дуке, предпочитающие обитать под открытым небом.
Понял, что давно не выходил на связь, так что исправляюсь 😉
Родившийся в Мадриде в 1943 году, гетеродоксальный ученик немецкого идеализма Дуке посвятил полвека задаче столь же скромной, сколь и радикальной: разбирать философские тексты как сапёр — мину, зная, что механизм может взорваться в любую минуту.
Дуке — философ неуютный. Ни для своих читателей, ни, по его собственному признанию, для самого себя. Его образование в Мадридском университете Комплутенсе — он одновременно изучал философию и психологию с 1965 по 1972 год — уже указывало на ум, отказывающийся принимать герметичные compartmentos. Но именно докторская диссертация обнажила его подлинную одержимость: ту складку, где живое и мыслимое отказываются совпадать.
В пассаже из «Философии для конца времён», который Дуке упорно перечитывает вновь и вновь, он написал: «Философия много раз, без конца повторяла, что индивид — это нечто отбрасываемое, остаток логики и закона». Тот, кто ожидает здесь найти гуманистическую апологию против разума, ошибается. Дуке не отрекается от систем — Платон, Спиноза, Гегель, Ницше — его кровь, но он пронизывает их неудобным вопросом: что происходит с тем, что остаётся лишним, с тем, что не вписывается в понятийный механизм?
Его ответ — это то, что он называет «демонтажом». Не деконструкция, предупреждает он, потому что он не верит ни в какой архэ, даже скрытый под архиписьмом и дифферанс.
Речь идёт о том, чтобы проследить в философских текстах наложенные друг на друга следы — как в стёртом палимпсесте, — которые оставили там интерпретации и исторические перипетии. «Нет никакого происхождения», — утверждает он. Есть только запоздалые перекомпоновки, подчинённые ведущей идее, которая возникает внезапно — больше из нутра, чем из головы.
Пожалуй, самое захватывающее в интеллектуальном пути Дуке — это его недавняя эволюция. Тот, кто десятилетиями демонтировал внешние тексты, в конце концов приложил скальпель к самому себе. «То, что я называл „индивидом“ — моё любимое „Я“, — конституировано-деституировано теми же следами, которые меня об-(о)безобразили». Субстанциализм субъекта растворяется в том же движении, что растворял системы. Нет больше никакого конечного «я», которое было бы убежищем, — есть только подвижные следы, остатки жизни, которые едва можно собрать воедино.
Это дело собирания остатков Дуке называет «состраданием мысли». Не случайно посвящённый ему юбилейный сборник — под редакцией Анхеля Габилондо, Патри Лансероса и Антонио Гомеса Рамоса — получил название «Рана понятия». Потому что философия в руках Дуке не заживляет: она открывает раны и отказывается зашивать их обещаниями смысла.
Премия Ховельяноса, которую он получил в 2003 году за книгу «Хорошие европейцы», могла бы создать образ институционального Дуке, уютно устроившегося в идее единой Европы. Ничего подобного. Его защита Европы — это позиция того, кто знает, что мы пересекли «пограничную черту» метафизики, и никакой новый бог не ждёт нас по ту сторону. «Я не вижу, почему мы должны ждать другого начала», — пишет он, «вместо того чтобы научиться жить под открытым небом».
Это открытое небо — возможно, его самый провокационный завет. Пока современная философия укрывается в технических терминах или предаётся цинизму, Дуке предлагает нечто более трудное: мыслить без страховки, зная, что индивид — нечто отбрасываемое, но отказываясь превращать его в отбросы. Его творчество — пятнадцать опубликованных книг, более восьмидесяти статей, около тридцати томов, если считать изданные на итальянском — это свидетельство человека, который научился обитать в противоречии: любить системы настолько, чтобы разбирать их, и разбирать их настолько, чтобы продолжать любить.
Как он сам говорит, нерасторжимая связь любви-ненависти. И, вероятно, нет более честного способа заниматься философией.
❤4
Фелипе Мартинес Марсоа и его невозможный урок: в центре - пустота
Есть философы, которых читают. А есть философы, в работах которых живут. Фелипе Мартинес Марсоа, родившийся в Виго в 1943 году, принадлежит ко второй породе.
Его письмо плотно, циклично, требовательно: каждая страница предполагает все предыдущие, будто весь корпус его работ — это единый жест, сворачивающийся сам на себя. Читать его, — сродни культовому действу. Не потому, что он что-то скрывает, а потому, что он не позволяет извлечь удобный тезис без живой ткани контекста.
И всё же его эссе «Государство и полис» (1999), с которым удалось познакомиться, предлагает вход. Возьмём его, но с осторожностью человека, понимающего, что ясность здесь всегда предварительна.
Первое, чего требует от нас Марсоа, — отнестись всерьёз к уравнению «модерн = нигилизм». Не как к риторическому диагнозу, а как к строгой исходной точке. Современное гражданское общество и современное государство — не достижения, которые нигилизм потом испортил извне. Они сами суть достижения нигилизма.
Долгие годы Марсоа был марксистом (его «Чтение “Капитала”» остаётся важной работой), но он сумел услышать Ницше и, главное, Хайдеггера. Отсюда его центральный тезис: западная метафизика есть установление неограниченного континуума.
Бытие как безразличная непрерывность, где любое сечение, любая дистанция, любое качество случайны и произвольны. Конец этого пути — господство меновой стоимости как единственной ценности, всеобщая эквивалентность, превращающая мир в постоянно доступный запас. Изменение климата и планетарная катастрофа — не случайности. Они — следствия.
Перед этим пейзажем вопрос Марсоа становится неотложным: как обрести минимальную дистанцию, чтобы увидеть положение дел именно как положение дел? Где найти точку сравнения, ещё не отравленную континуумом?
Есть философы, которых читают. А есть философы, в работах которых живут. Фелипе Мартинес Марсоа, родившийся в Виго в 1943 году, принадлежит ко второй породе.
Его письмо плотно, циклично, требовательно: каждая страница предполагает все предыдущие, будто весь корпус его работ — это единый жест, сворачивающийся сам на себя. Читать его, — сродни культовому действу. Не потому, что он что-то скрывает, а потому, что он не позволяет извлечь удобный тезис без живой ткани контекста.
И всё же его эссе «Государство и полис» (1999), с которым удалось познакомиться, предлагает вход. Возьмём его, но с осторожностью человека, понимающего, что ясность здесь всегда предварительна.
Первое, чего требует от нас Марсоа, — отнестись всерьёз к уравнению «модерн = нигилизм». Не как к риторическому диагнозу, а как к строгой исходной точке. Современное гражданское общество и современное государство — не достижения, которые нигилизм потом испортил извне. Они сами суть достижения нигилизма.
Долгие годы Марсоа был марксистом (его «Чтение “Капитала”» остаётся важной работой), но он сумел услышать Ницше и, главное, Хайдеггера. Отсюда его центральный тезис: западная метафизика есть установление неограниченного континуума.
Бытие как безразличная непрерывность, где любое сечение, любая дистанция, любое качество случайны и произвольны. Конец этого пути — господство меновой стоимости как единственной ценности, всеобщая эквивалентность, превращающая мир в постоянно доступный запас. Изменение климата и планетарная катастрофа — не случайности. Они — следствия.
Перед этим пейзажем вопрос Марсоа становится неотложным: как обрести минимальную дистанцию, чтобы увидеть положение дел именно как положение дел? Где найти точку сравнения, ещё не отравленную континуумом?
❤4👍2🔥1
Его ответ столь же дерзок, сколь и неудобен: архаическая Греция. Но не та Греция, которую идеализируют учебники, а та, о которой мы по большей части знаем лишь по косвенным свидетельствам — через вспышку нескольких экстраординарных десятилетий, ставших одновременно вершиной и взрывом греческого полиса.
⠀
Мартинес Марсоа обращается к Геродоту, к словам, которые тот вкладывает в уста Кира: «Я не боюсь людей, чей нрав определён тем, что центр их городов — пустое пространство, где они собираются, чтобы обманывать друг друга под клятвой». Это пустое пространство — агора. И варвар, сам того не зная, увидел в нём главное: странную общину, которая уже внутренне регулирует обмен. Но ещё не обмен товаров — обмен вещей. Община всё ещё была центральной.
⠀
Вот она, учредительная парадоксия: пустота в центре разрушает непрозрачность общины. Ибо община, полностью непрозрачная для себя, — не община.
⠀
Только когда община раскрывается как община, общинные связи становятся значимыми. Это становление значимым и есть полис. Но это же и его конец. Агора — место собрания и одновременно место разделения. Когда игра становится явной как игра, когда она движется к само-пониманию себя как игры, игра ломается. Она перестаёт быть игрой. Мы понимаем общину только через её взрыв.
⠀
Мартинес Марсоа делает радикальный вывод: если политика есть тематизация общинных связей — попытка распределить то, что нераспределимо, — то политика и есть катастрофа. Она случается как катастрофа. Демос — условие политики, но условие отравленное: в тот миг, когда это условие раскрывается, община исчезает. Тогда демос нуждается в империализации, в гегемонии.
⠀
Политика становится империем, политическим командованием — тем самым, которое Хайдеггер в своих лекциях о Пармениде (1942) описывал как сугубо римскую практику. Как перевод греческого, который уже всегда состоялся. «Мы понимаем политику только по-имперски, как римляне», — сказал Хайдеггер в разгар войны. Марсоа цитирует это не для обличения, а чтобы показать толщину нашего наследия.
⠀
Полис, в тот начальный греческий миг, — это исчезающий акт. Как само бытие. Когда он наконец является, когда показывает себя, это и есть момент его исчезновения.
⠀
Остаётся неудобный урок: демократия, исономия, которая ещё не есть демократия, несёт в себе семя собственного распада. Агора как пустой центр была противоположностью неограниченному континууму. Но её собственный успех толкает её к превращению в этот континуум.
⠀
Сократовская катастрофа — вопрос, который всё делает явным, — не была исторической случайностью. Это была внутренняя необходимость полиса. Вот почему последующие столетия, преломлённые через христианскую веру, выстроят новую легитимность, которая в итоге обернётся фальшивой, нигилистической легитимностью современного государства.
Где равенство, как хорошо знал Гоббс, означает лишь то, что каждый способен убить другого. Единственная легитимность в том, что легитимности нет.
⠀
Кто-то спросит: и что же? Что делать с этим взглядом, показывающим политику как неизбежную катастрофу? Ответ Марсоа — не программа. Это дисциплина: герменевтика. Потому он и посвятил жизнь чтению Гомера, Аристотеля, трагиков — но также Юма и Гоббса, Лейбница и Канта. Потому его публичное творчество — от двух томов «Истории философии», изданных в 29 лет, до поздних работ о санскрите и ведийском языке — было единым и неизменным вопросом: как читать то, что являет себя лишь в момент ухода?
⠀
Окончательного ответа нет. Но, возможно, жест Мартинес Марсоа учит нас тому, что современный нигилизм забыл: пустота в центре — это не отсутствие, которое нужно заполнить. Это единственное место, откуда ещё можно увидеть — на миг, прежде чем оно исчезнет, — что значит быть вместе.
⠀
Мартинес Марсоа обращается к Геродоту, к словам, которые тот вкладывает в уста Кира: «Я не боюсь людей, чей нрав определён тем, что центр их городов — пустое пространство, где они собираются, чтобы обманывать друг друга под клятвой». Это пустое пространство — агора. И варвар, сам того не зная, увидел в нём главное: странную общину, которая уже внутренне регулирует обмен. Но ещё не обмен товаров — обмен вещей. Община всё ещё была центральной.
⠀
Вот она, учредительная парадоксия: пустота в центре разрушает непрозрачность общины. Ибо община, полностью непрозрачная для себя, — не община.
⠀
Только когда община раскрывается как община, общинные связи становятся значимыми. Это становление значимым и есть полис. Но это же и его конец. Агора — место собрания и одновременно место разделения. Когда игра становится явной как игра, когда она движется к само-пониманию себя как игры, игра ломается. Она перестаёт быть игрой. Мы понимаем общину только через её взрыв.
⠀
Мартинес Марсоа делает радикальный вывод: если политика есть тематизация общинных связей — попытка распределить то, что нераспределимо, — то политика и есть катастрофа. Она случается как катастрофа. Демос — условие политики, но условие отравленное: в тот миг, когда это условие раскрывается, община исчезает. Тогда демос нуждается в империализации, в гегемонии.
⠀
Политика становится империем, политическим командованием — тем самым, которое Хайдеггер в своих лекциях о Пармениде (1942) описывал как сугубо римскую практику. Как перевод греческого, который уже всегда состоялся. «Мы понимаем политику только по-имперски, как римляне», — сказал Хайдеггер в разгар войны. Марсоа цитирует это не для обличения, а чтобы показать толщину нашего наследия.
⠀
Полис, в тот начальный греческий миг, — это исчезающий акт. Как само бытие. Когда он наконец является, когда показывает себя, это и есть момент его исчезновения.
⠀
Остаётся неудобный урок: демократия, исономия, которая ещё не есть демократия, несёт в себе семя собственного распада. Агора как пустой центр была противоположностью неограниченному континууму. Но её собственный успех толкает её к превращению в этот континуум.
⠀
Сократовская катастрофа — вопрос, который всё делает явным, — не была исторической случайностью. Это была внутренняя необходимость полиса. Вот почему последующие столетия, преломлённые через христианскую веру, выстроят новую легитимность, которая в итоге обернётся фальшивой, нигилистической легитимностью современного государства.
Где равенство, как хорошо знал Гоббс, означает лишь то, что каждый способен убить другого. Единственная легитимность в том, что легитимности нет.
⠀
Кто-то спросит: и что же? Что делать с этим взглядом, показывающим политику как неизбежную катастрофу? Ответ Марсоа — не программа. Это дисциплина: герменевтика. Потому он и посвятил жизнь чтению Гомера, Аристотеля, трагиков — но также Юма и Гоббса, Лейбница и Канта. Потому его публичное творчество — от двух томов «Истории философии», изданных в 29 лет, до поздних работ о санскрите и ведийском языке — было единым и неизменным вопросом: как читать то, что являет себя лишь в момент ухода?
⠀
Окончательного ответа нет. Но, возможно, жест Мартинес Марсоа учит нас тому, что современный нигилизм забыл: пустота в центре — это не отсутствие, которое нужно заполнить. Это единственное место, откуда ещё можно увидеть — на миг, прежде чем оно исчезнет, — что значит быть вместе.
❤5🔥3🕊2
Мануэль Барриос Касарес: как усложнить жизнь ради избавления от лёгких мыслей
⠀
Есть философы, которые утешают, и философы, которые тревожат. Мануэль Барриос Касарес, профессор метафизики Севильского университета, несомненно принадлежит ко второй группе. И делает это по убеждению, а не по темпераменту.
⠀
Родившийся в Севилье в 1960 году, сын журналиста и писателя Мануэля Барриоса Гутьерреса, этот андалузский мыслитель выстроил творчество, которое систематически отказывается давать рецепты или чудесные решения. Потому что, как он сам утверждает, философия существует не для этого:
«она не для того, чтобы давать нам рецепты или лёгкие решения, а чтобы усложнять нам жизнь, отстраняться от очевидного и критически его отражать – переосмысливать».
⠀
Диалог с Ницше
⠀
Считающийся одним из крупнейших испанских специалистов по творчеству Ницше, Барриос Касарес посвятил значительную часть своей карьеры колоссальной работе по изданию Полного собрания сочинений немецкого философа на испанском языке, а также Посмертных фрагментов 1875–1879 годов в издательстве Tecnos. Будучи членом-основателем Испанского общества исследований Ф.Ницше (SEDEN) и членом консультативного совета журнала Estudios Nietzsche, его имя известно всякому, кто интересуется генеалогией современности в испаноязычном мире.
⠀
Но Барриос – не просто комментатор. Его увлечение Ницше не археологическое, а жизненное. Он считает, что такие мыслители, как Гегель, Гёльдерлин или сам Ницше, уже столкнулись с тем «радикальным переживанием отсутствия прочного основания существования», которое сегодня мы продолжаем выдавать за исключительную черту нашей постмодернистской эпохи. Иными словами: мы не так уж оригинальны в своей беспочвенности.
⠀
Против постмодернизма со скидкой
⠀
Философское поколение Барриоса – наследники яркого эссеистского стиля Эухенио Триаса и Фернандо Саватера. Они начали публиковаться в девяностые годы, в самый разгар постмодернистского интеллектуального климата. И, как многие современники, он поначалу разделял определённое недоверие к просвещенческой модели универсалистского разума, слишком абстрактной и стилизованной, чтобы справляться со сложностями глобализированного мира.
⠀
Однако Барриос дистанцируется от того, что он называет «тоном культурного релятивизма, свойственного постмодернистской вульгате». По его мнению, дело не в том, чтобы отказаться от наследия Просвещения, а в том, чтобы свести с ним счёты аккуратно. Следует признать то, что нас от него отделяет, но также и то, что мы от него унаследовали и что заслуживает сохранения. В этом и состоит его своеобразная генеалогия современности, внимательная как к её критическим течениям, так и к испанской и севильской герменевтике.
⠀
Философ на городской площади
⠀
Декан философского факультета Севильского университета в 2009–2017 годах, Барриос сумел сочетать академическую жизнь с участием в публичных дебатах. Постоянный автор приложения El Cultural к газете El Mundo, а ранее сооснователь журнала Er (1985–2000), этот севильский профессор воплощает столь необходимую и столь редкую фигуру: философа, который спускается на арену, не отказываясь от глубины.
⠀
Потому что в его мышлении есть один центральный урок, который стоит запомнить. В противовес стоической тенденции сводить философствование к работе по саморазвитию, Барриос напоминает нам: подлинная философия доставляет неудобство, выбивает из колеи, отрицает конформизм очевидного. Она приходит не успокаивать, а будить. И, возможно, поэтому в наше время, перенасыщенное быстрыми ответами и истиной на заказ, этот севильский ницшеанец продолжает упорно усложнять нам существование. Благословенное усложнение.
⠀
Есть философы, которые утешают, и философы, которые тревожат. Мануэль Барриос Касарес, профессор метафизики Севильского университета, несомненно принадлежит ко второй группе. И делает это по убеждению, а не по темпераменту.
⠀
Родившийся в Севилье в 1960 году, сын журналиста и писателя Мануэля Барриоса Гутьерреса, этот андалузский мыслитель выстроил творчество, которое систематически отказывается давать рецепты или чудесные решения. Потому что, как он сам утверждает, философия существует не для этого:
«она не для того, чтобы давать нам рецепты или лёгкие решения, а чтобы усложнять нам жизнь, отстраняться от очевидного и критически его отражать – переосмысливать».
⠀
Диалог с Ницше
⠀
Считающийся одним из крупнейших испанских специалистов по творчеству Ницше, Барриос Касарес посвятил значительную часть своей карьеры колоссальной работе по изданию Полного собрания сочинений немецкого философа на испанском языке, а также Посмертных фрагментов 1875–1879 годов в издательстве Tecnos. Будучи членом-основателем Испанского общества исследований Ф.Ницше (SEDEN) и членом консультативного совета журнала Estudios Nietzsche, его имя известно всякому, кто интересуется генеалогией современности в испаноязычном мире.
⠀
Но Барриос – не просто комментатор. Его увлечение Ницше не археологическое, а жизненное. Он считает, что такие мыслители, как Гегель, Гёльдерлин или сам Ницше, уже столкнулись с тем «радикальным переживанием отсутствия прочного основания существования», которое сегодня мы продолжаем выдавать за исключительную черту нашей постмодернистской эпохи. Иными словами: мы не так уж оригинальны в своей беспочвенности.
⠀
Против постмодернизма со скидкой
⠀
Философское поколение Барриоса – наследники яркого эссеистского стиля Эухенио Триаса и Фернандо Саватера. Они начали публиковаться в девяностые годы, в самый разгар постмодернистского интеллектуального климата. И, как многие современники, он поначалу разделял определённое недоверие к просвещенческой модели универсалистского разума, слишком абстрактной и стилизованной, чтобы справляться со сложностями глобализированного мира.
⠀
Однако Барриос дистанцируется от того, что он называет «тоном культурного релятивизма, свойственного постмодернистской вульгате». По его мнению, дело не в том, чтобы отказаться от наследия Просвещения, а в том, чтобы свести с ним счёты аккуратно. Следует признать то, что нас от него отделяет, но также и то, что мы от него унаследовали и что заслуживает сохранения. В этом и состоит его своеобразная генеалогия современности, внимательная как к её критическим течениям, так и к испанской и севильской герменевтике.
⠀
Философ на городской площади
⠀
Декан философского факультета Севильского университета в 2009–2017 годах, Барриос сумел сочетать академическую жизнь с участием в публичных дебатах. Постоянный автор приложения El Cultural к газете El Mundo, а ранее сооснователь журнала Er (1985–2000), этот севильский профессор воплощает столь необходимую и столь редкую фигуру: философа, который спускается на арену, не отказываясь от глубины.
⠀
Потому что в его мышлении есть один центральный урок, который стоит запомнить. В противовес стоической тенденции сводить философствование к работе по саморазвитию, Барриос напоминает нам: подлинная философия доставляет неудобство, выбивает из колеи, отрицает конформизм очевидного. Она приходит не успокаивать, а будить. И, возможно, поэтому в наше время, перенасыщенное быстрыми ответами и истиной на заказ, этот севильский ницшеанец продолжает упорно усложнять нам существование. Благословенное усложнение.
❤6👍1🔥1
В истории испанской мысли есть фигуры, которые подобны звёздам, появляющимся на небосклоне лишь тогда, когда ночь достигает своей глубокой темноты. Она родилась 22 апреля, в один день с Иммануилом Кантом. Мария Самбрано Аларкон (1904–1991) — такая звезда. Философ, изгнанник, женщина, опередившая своё время — она ждала признания на родине почти полвека. И когда оно пришло, оказалось, что старейшина испанской мысли, первая женщина — лауреат премии Сервантеса (1988), получила свои лавры уже на пороге вечности. Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/mariya-sambrano-filosofiya-kak-izgnanie-i-poeticheskoe-vozrozhdenie/
❤4🕊1
Хосе Ортега-и-Гассет и его обстоятельства
Философ и эссеист, представляющий культурное движение Novecentismo, имел огромное влияние в Испании в первой трети ХХ века.
Он родился в Мадриде 9 мая 1883 года и умер в том же городе 18 октября 1955 года. Влияние его идей, выраженных в книгах и статьях, может быть прослежено практически во всех областях искусства, политики и мысли.
Хосе Ортега-и-Гассет принадлежал именно к той категории мыслителей, кто умудряется говорить о самом сложном так, что читатель чувствует себя не студентом на лекции, а собеседником за бокалом вина в старом мадридском кафе. Современники сравнивали его стиль с прозой Сервантеса — живой, ироничный, парадоксальный, он умел сделать философию доступной без упрощения.
«Философия не нуждается в защите, она нуждается в разъяснении», — говорил он. И следовал этому принципу всю жизнь.
Родившийся в 1883 году в Мадриде, в семье издателя влиятельной газеты El Imparcial, Ортега с детства дышал воздухом литературы и политики. Эта среда сформировала его уникальную способность говорить с публикой на равных — без менторского тона, но и без снисходительного подлаживания.
Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/hose-ortega-i-gasset-i-ego-obstoyatelstva/
Философ и эссеист, представляющий культурное движение Novecentismo, имел огромное влияние в Испании в первой трети ХХ века.
Он родился в Мадриде 9 мая 1883 года и умер в том же городе 18 октября 1955 года. Влияние его идей, выраженных в книгах и статьях, может быть прослежено практически во всех областях искусства, политики и мысли.
Хосе Ортега-и-Гассет принадлежал именно к той категории мыслителей, кто умудряется говорить о самом сложном так, что читатель чувствует себя не студентом на лекции, а собеседником за бокалом вина в старом мадридском кафе. Современники сравнивали его стиль с прозой Сервантеса — живой, ироничный, парадоксальный, он умел сделать философию доступной без упрощения.
«Философия не нуждается в защите, она нуждается в разъяснении», — говорил он. И следовал этому принципу всю жизнь.
Родившийся в 1883 году в Мадриде, в семье издателя влиятельной газеты El Imparcial, Ортега с детства дышал воздухом литературы и политики. Эта среда сформировала его уникальную способность говорить с публикой на равных — без менторского тона, но и без снисходительного подлаживания.
Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/hose-ortega-i-gasset-i-ego-obstoyatelstva/
❤9
🇪🇸La sabiduría, no sólo distingue al hombre de las fieras, si no que le da superioridad y preferencia, sobre sus semejantes.
⠀
🇷🇺Мудрость не только отличает человека от зверей, но и дает ему превосходство и предпочтение перед себе подобными.
⠀
11 июня 1797 года родился Хосе Тринидад Рейес-и-Севилья. Он станет известным гондурасским священником, основателем Национального автономного университета Гондураса, называвшегося первоначально «Общество предприимчивости и хорошего вкуса» (La Sociedad del Genio Emprendedor y del Buen Gusto), будет выступать против бедности, помогая и поддерживая право бедных людей на образование в вопросах веры, культуры и науки.
⠀
Именно он считается отцом гондурасского театра, написавшим первые пасторальные произведения и пьесы, защищавшие местную культуру и язык.
❤6
🇪🇸 Хулиан Мариас: философия как радикальная инновация
⠀
Хулиан Мариас — испанский философ, родившийся в 1914 году и ушедший в 2005-м. Он прожил жизнь, которая могла бы служить иллюстрацией к его учению о личности как «радикальной инновации реальности».
⠀
Мариас принадлежал к «мадридской школе». Но это определение требует уточнения. Он не был просто учеником Ортеги-и-Гассета, хотя именно Ортега стал его главным учителем и другом. Мариас принял на себя ответственность, от которой уклонялся его наставник: он решил быть «завершенным». Сам Ортега, по признанию Мариаса, был «существенно неполным» — его философия представляла собой скорее приглашение к размышлению, чем законченную систему. Мариас же поставил перед собой задачу, которая может показаться дерзкой: завершить Ортегу, но не в смысле догматического развития, а в смысле извлечения всех возможностей, заложенных в «рациональной жизни».
⠀
Подробнее здесь 👉 https://akhar.ru/hulian-marias-filosofiya-kak-radikalnaya-innovacziya/
P.S.: Сегодня день рождения Хулиана Мариаса. Я залез в свой архив и обнаружил, что планировал записать несколько лекций о его творчестве еще в 2023 году. Но, видимо, что-то отвлекло и из богатого материала не родилось даже нормальной статьи в научном журнале. В общем, обещаю исправиться 🫶
⠀
Хулиан Мариас — испанский философ, родившийся в 1914 году и ушедший в 2005-м. Он прожил жизнь, которая могла бы служить иллюстрацией к его учению о личности как «радикальной инновации реальности».
⠀
Мариас принадлежал к «мадридской школе». Но это определение требует уточнения. Он не был просто учеником Ортеги-и-Гассета, хотя именно Ортега стал его главным учителем и другом. Мариас принял на себя ответственность, от которой уклонялся его наставник: он решил быть «завершенным». Сам Ортега, по признанию Мариаса, был «существенно неполным» — его философия представляла собой скорее приглашение к размышлению, чем законченную систему. Мариас же поставил перед собой задачу, которая может показаться дерзкой: завершить Ортегу, но не в смысле догматического развития, а в смысле извлечения всех возможностей, заложенных в «рациональной жизни».
⠀
Подробнее здесь 👉 https://akhar.ru/hulian-marias-filosofiya-kak-radikalnaya-innovacziya/
P.S.: Сегодня день рождения Хулиана Мариаса. Я залез в свой архив и обнаружил, что планировал записать несколько лекций о его творчестве еще в 2023 году. Но, видимо, что-то отвлекло и из богатого материала не родилось даже нормальной статьи в научном журнале. В общем, обещаю исправиться 🫶
❤7👍2
🇪🇸 Фернандо Саватер: парадоксы свободы
Фернандо Саватер предпочитает называть себя скромно «философ-компаньон». В этом самоназвании — ключ к пониманию всего его проекта. Философия не должна быть монологом оракула, она обязана стать диалогом, прогулкой, совместным размышлением. Не случайно его знаменитая «Этика для Амадора» адресована сыну — не ученику, не коллеге. Она — обращение к живому человеку. Ведь ему предстоит самостоятельно прокладывать свой путь в мире морального выбора.
Пожалуй, ни один испанский интеллектуал не проделал столь драматической и показательной эволюции. Молодой Саватер вырос в Стране Басков. Поэтому он впитал мятежный дух позднего франкизма, начинал с анархических идей, с бунта против любого авторитета. Это был период, когда он считался учеником Агустина Гарсии Кальво. Его фигура — культовая для левой испанской интеллигенции.
И здесь скрывается первый парадокс Саватера: чтобы обрести себя, ему пришлось оттолкнуться от учителя. «Было фундаментально для моего интеллектуального и морального становления — встретить его, но не менее важно было затем отделиться от него», — пишет он в автобиографии. В этом признании слышится не цинизм, а зрелость: настоящее ученичество заканчивается не подражанием, а самостоятельностью.
Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/fernando-savater-paradoksy-svobody/
Фернандо Саватер предпочитает называть себя скромно «философ-компаньон». В этом самоназвании — ключ к пониманию всего его проекта. Философия не должна быть монологом оракула, она обязана стать диалогом, прогулкой, совместным размышлением. Не случайно его знаменитая «Этика для Амадора» адресована сыну — не ученику, не коллеге. Она — обращение к живому человеку. Ведь ему предстоит самостоятельно прокладывать свой путь в мире морального выбора.
Пожалуй, ни один испанский интеллектуал не проделал столь драматической и показательной эволюции. Молодой Саватер вырос в Стране Басков. Поэтому он впитал мятежный дух позднего франкизма, начинал с анархических идей, с бунта против любого авторитета. Это был период, когда он считался учеником Агустина Гарсии Кальво. Его фигура — культовая для левой испанской интеллигенции.
И здесь скрывается первый парадокс Саватера: чтобы обрести себя, ему пришлось оттолкнуться от учителя. «Было фундаментально для моего интеллектуального и морального становления — встретить его, но не менее важно было затем отделиться от него», — пишет он в автобиографии. В этом признании слышится не цинизм, а зрелость: настоящее ученичество заканчивается не подражанием, а самостоятельностью.
Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/fernando-savater-paradoksy-svobody/
❤5👍2
Хосе Антонио Марина Торрес: танцор в мире идей
Хосе Антонио Марина Торрес (José Antonio Marina Torres) – испанский философ, эссеист и педагог. На днях у него был день рождения. Раньше я уже упоминал об этом замечательном человеке в своем канале. Кроме того, он приходится внуком известному толедскому философу Хуану Марине Муньосу (24.06.1863-9.04.1911).
Философию Хосе Антонио изучал в Мадридском университете Комплутенсе. Там он, кстати, учился вместе со своим другом и коллегой-писателем Альваро Помбо (про Альваро Помбо Гарсия де лос Риоса нужно будет рассказать вам отдельно).
Он родился в Толедо 1 июля 1939 года. По словам самого Хосе Антонио, появиться на свет в этом городе – значит родиться одновременно в камне и в сказании. Возможно, именно поэтому его мысль всегда двигалась в плодотворном напряжении: между строгостью понятий и способностью интеллекта к вымыслам.
Это не проходное замечание. Оно помещает философское предприятие Хосе Антонио на противоположный полюс от всякого наивного позитивизма. Интеллект не пассивно отражает мир – он его ткёт, рассказывает, танцует.
Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/hose-antonio-marina-torres-filosof-tanczuyushhij-s-intellektom/
Хосе Антонио Марина Торрес (José Antonio Marina Torres) – испанский философ, эссеист и педагог. На днях у него был день рождения. Раньше я уже упоминал об этом замечательном человеке в своем канале. Кроме того, он приходится внуком известному толедскому философу Хуану Марине Муньосу (24.06.1863-9.04.1911).
Философию Хосе Антонио изучал в Мадридском университете Комплутенсе. Там он, кстати, учился вместе со своим другом и коллегой-писателем Альваро Помбо (про Альваро Помбо Гарсия де лос Риоса нужно будет рассказать вам отдельно).
Он родился в Толедо 1 июля 1939 года. По словам самого Хосе Антонио, появиться на свет в этом городе – значит родиться одновременно в камне и в сказании. Возможно, именно поэтому его мысль всегда двигалась в плодотворном напряжении: между строгостью понятий и способностью интеллекта к вымыслам.
Я убеждён, что интеллект – это удивительная и упорная создательница фикций, с помощью которых можно справиться с реальностью
Это не проходное замечание. Оно помещает философское предприятие Хосе Антонио на противоположный полюс от всякого наивного позитивизма. Интеллект не пассивно отражает мир – он его ткёт, рассказывает, танцует.
Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/hose-antonio-marina-torres-filosof-tanczuyushhij-s-intellektom/
❤8
Антонио Эскоотадо Экспиноса: испытание свободой
Антонио Эскоотадо Экспиноса принадлежит к числу тех философов, чья биография неотделима от их идей. Его интеллектуальный путь разворачивался на границе теории и личного опыта. В нем каждое убеждение проходило испытание реальностью. Даже главный труд мыслителя появился в тюремной камере. Это то самое обстоятельство, которое для него было очередной проверкой философии на прочность.
Ранее об этом оригинальном мыслителе я уже публиковал небольшую заметку. Но сегодня есть повод продолжить разговор. Ведь Эскоотадо трудно определить через одно слово. По образованию – юрист, по роду занятий – переводчик, по исследовательскому методу – социолог, по призванию – философ. Но ни одна из этих характеристик не исчерпывает его фигуры. Прежде всего Эскоотадо был человеком. Для него поиск истины никогда не существовал отдельно от готовности жить в соответствии с собственными выводами. Знание имело ценность лишь тогда, когда требовало внутреннего мужества.
Философствование было для него не профессией, а способом существования. От раннего увлечения Бертраном Расселом до глубокого разочарования в академической схоластике, от занятий классической метафизикой до исследований экономики, политической философии и истории ■■■■■■■■ * – весь этот путь подчинен одной задаче. Эскоотадо стремился понять, что делает человека свободным и почему свобода столь легко оказывается под угрозой.
Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/antonio-eskootado-ekspinosa-ispytanie-svobodoj/
Примечание: упоминание запрещенных в РФ веществ пришлось, как вы догадались, скрыть в публикации на всякий случай, чтобы избежать проблем с правоохранительными органами. Претензии не ко мне, а к законодателю 😉
Антонио Эскоотадо Экспиноса принадлежит к числу тех философов, чья биография неотделима от их идей. Его интеллектуальный путь разворачивался на границе теории и личного опыта. В нем каждое убеждение проходило испытание реальностью. Даже главный труд мыслителя появился в тюремной камере. Это то самое обстоятельство, которое для него было очередной проверкой философии на прочность.
Ранее об этом оригинальном мыслителе я уже публиковал небольшую заметку. Но сегодня есть повод продолжить разговор. Ведь Эскоотадо трудно определить через одно слово. По образованию – юрист, по роду занятий – переводчик, по исследовательскому методу – социолог, по призванию – философ. Но ни одна из этих характеристик не исчерпывает его фигуры. Прежде всего Эскоотадо был человеком. Для него поиск истины никогда не существовал отдельно от готовности жить в соответствии с собственными выводами. Знание имело ценность лишь тогда, когда требовало внутреннего мужества.
Философствование было для него не профессией, а способом существования. От раннего увлечения Бертраном Расселом до глубокого разочарования в академической схоластике, от занятий классической метафизикой до исследований экономики, политической философии и истории ■■■■■■■■ * – весь этот путь подчинен одной задаче. Эскоотадо стремился понять, что делает человека свободным и почему свобода столь легко оказывается под угрозой.
Читать далее 👉🏻 https://akhar.ru/antonio-eskootado-ekspinosa-ispytanie-svobodoj/
Примечание: упоминание запрещенных в РФ веществ пришлось, как вы догадались, скрыть в публикации на всякий случай, чтобы избежать проблем с правоохранительными органами. Претензии не ко мне, а к законодателю 😉
❤5
11 июля 1561 года (465 лет назад) в Кордове родился Луис де Гонгора-и-Арготе — великий испанский поэт эпохи барокко. Чтобы прикоснуться к его поэзии, процитирую один из его самых известных стихов, датируемых 1582 годом:
⠀
⠀
А вот перевод С. Гончаренко:
⠀
⠀
Mientras por competir con tu cabello
Oro bruñido al sol relumbra en vano,
Mientras con menosprecio en medio el llano
Mira tu blanca frente al lilio bello;
⠀
Mientras a cada labio, por cogello,
Siguen más ojos que al clavel temprano,
Y mientras triunfa con desdén lozano
Del luciente cristal tu gentil cuello,
⠀
Goza cuello, cabello, labio y frente,
Antes que lo que fue en tu edad dorada
Oro, lilio, clavel, cristal luciente,
⠀
No sólo en plata o vïola troncada
Se vuelva, más tú y ello juntamente
En tierra, en humo, en polvo, en sombra, en nada.
⠀
А вот перевод С. Гончаренко:
⠀
Пока руно волос твоих течет,
Как золото в лучистой филиграни,
И не светлей хрусталь в изломе грани,
Чем нежной шеи лебединый взлет,
⠀
Пока соцветье губ твоих цветет
Благоуханнее гвоздики ранней
И тщетно снежной лилии старанье
Затмить чела чистейший снег и лед,
⠀
Спеши изведать наслажденье в силе,
Сокрытой в коже, в локоне, в устах,
Пока букет твоих гвоздик и лилий
⠀
Не только сам бесславно не зачах,
Но годы и тебя не обратили
В золу и в землю, в пепел, дым и прах.
❤8
Сегодня — день рождения Карлоса Париса (1925–2014),
испанского философа, который прожил мыслью всю свою жизнь — от юношеского увлечения фалангизмом до зрелого марксистского взгляда и беспощадной критики современного мира.
Он не был кабинетным затворником. Участник антифранкистского движения, основатель журнала Theoria, президент мадридского «Атенео» — Парис соединял академическую строгость с живым политическим действием.
Что он нам оставил?
🔹 Диагноз ядерной цивилизации — техника обогнала этику, и этот разрыв стал угрозой самому существованию человека.
🔹 Третий путь между Хайдеггером и Маркузе — не онтологический «постав», не одномерный контроль, а укоренённая в биологии и культуре «проективная природа» человека.
🔹 Эпоха лжи — западные институты говорят о свободе, а на деле систематически обманывают. Единственный источник правды, по Парису, — народные массы, способные этот обман распознать.
И главное: человек как проект, вечно выходящий за собственные пределы.
Хотите понять, как философия науки превращается в радикальную этику и почему Парис до сих пор звучит тревожно актуально?
👉 Читайте полный разбор его идей в моей публикации на сайте. Там и спор с классиками, и его антропология, и последнее завещание — книга «Эпоха лжи».
Карлос Парис напоминает: мыслить — значит нести ответственность за этот мир. И сегодня — лучший день, чтобы к нему прислушаться.
#КарлосПарис #философия #критикацивилизации #испанскаямысль #этика #техника #Хайдеггер #Маркузе
испанского философа, который прожил мыслью всю свою жизнь — от юношеского увлечения фалангизмом до зрелого марксистского взгляда и беспощадной критики современного мира.
Он не был кабинетным затворником. Участник антифранкистского движения, основатель журнала Theoria, президент мадридского «Атенео» — Парис соединял академическую строгость с живым политическим действием.
Что он нам оставил?
🔹 Диагноз ядерной цивилизации — техника обогнала этику, и этот разрыв стал угрозой самому существованию человека.
🔹 Третий путь между Хайдеггером и Маркузе — не онтологический «постав», не одномерный контроль, а укоренённая в биологии и культуре «проективная природа» человека.
🔹 Эпоха лжи — западные институты говорят о свободе, а на деле систематически обманывают. Единственный источник правды, по Парису, — народные массы, способные этот обман распознать.
И главное: человек как проект, вечно выходящий за собственные пределы.
Хотите понять, как философия науки превращается в радикальную этику и почему Парис до сих пор звучит тревожно актуально?
👉 Читайте полный разбор его идей в моей публикации на сайте. Там и спор с классиками, и его антропология, и последнее завещание — книга «Эпоха лжи».
Карлос Парис напоминает: мыслить — значит нести ответственность за этот мир. И сегодня — лучший день, чтобы к нему прислушаться.
#КарлосПарис #философия #критикацивилизации #испанскаямысль #этика #техника #Хайдеггер #Маркузе
2❤4
Всем привет!
Тестирую функцию Telegram, поэтому оба своих канала добавил в сообщество «Вагонные споры». Тем, кто подписан на оба - это может быть удобно. Тем, кто подписан на что-то одно (например, на «Испанскую философию») и не хочет подписываться на другое - ничего делать не нужно. Кто-то, возможно, не знал про другие проекты - вам это может быть интересно 🤔
Тестирую функцию Telegram, поэтому оба своих канала добавил в сообщество «Вагонные споры». Тем, кто подписан на оба - это может быть удобно. Тем, кто подписан на что-то одно (например, на «Испанскую философию») и не хочет подписываться на другое - ничего делать не нужно. Кто-то, возможно, не знал про другие проекты - вам это может быть интересно 🤔
👍3
21 июля. День рождения человека, который осмелился сказать, что «общество прав» — это тупик.
⠀
Рафаэль Гамбра — последний крупный мыслитель испанского традиционализма. Он не был реакционером в пошлом смысле слова. Он был диагностом. Гамбра показал, что секуляризация — это не просто упадок религии, а духовная амнезия. Когда мы перестаем слышать «Молчание Бога» (да, у него была книга с таким названием), мир превращается в безликий механизм потребления.
⠀
Он спорил с Ортегой, критиковал либерализм и предупреждал: тоталитарные идеологии расцветают именно там, где разорвана историческая память.
⠀
Особенно рекомендую обратить внимание на его мысли о языке: он считал, что политическая борьба начинается с изменения значений слов. Это написано в 1983 году, но звучит как новость сегодняшнего утра.
⠀
Кому интересно, как католический философ предсказал наши культурные войны, — забирайте текст по ссылке. 📖
⠀
#Гамбра #философияполитики #кризискультуры #испанскаямысль
⠀
Рафаэль Гамбра — последний крупный мыслитель испанского традиционализма. Он не был реакционером в пошлом смысле слова. Он был диагностом. Гамбра показал, что секуляризация — это не просто упадок религии, а духовная амнезия. Когда мы перестаем слышать «Молчание Бога» (да, у него была книга с таким названием), мир превращается в безликий механизм потребления.
⠀
Он спорил с Ортегой, критиковал либерализм и предупреждал: тоталитарные идеологии расцветают именно там, где разорвана историческая память.
⠀
Особенно рекомендую обратить внимание на его мысли о языке: он считал, что политическая борьба начинается с изменения значений слов. Это написано в 1983 году, но звучит как новость сегодняшнего утра.
⠀
Кому интересно, как католический философ предсказал наши культурные войны, — забирайте текст по ссылке. 📖
⠀
#Гамбра #философияполитики #кризискультуры #испанскаямысль
❤6🔥2
Forwarded from PI-ART | ИСКУССТВО И ИСПАНИЯ
Сегодня день рождения гения поэтического перевода - и просто гения - Анатолия Михайловича Гелескула (был бы жив, как бы он на это иронично ответил, но уж теперь простит).
Нам несказанно повезло, все встречи с ним - важнейшие события юности - определили жизнь.
Цитирую подругу любимую Наталью Ванханен, лучше не скажешь:
"Для моего поколения Анатолий Гелескул – легенда. Он – личность реальная и мифическая одновременно, примерно как в авторской песне Окуджава; явление, которого быть не может, но – есть. Переводы Гелескула – не переложения с одного языка на другой, не зарифмованный рассказ о мыслях и чувствах иноязычного автора, а как будто явление этого автора. Его переводы приходили к нам так же, как зачастую приходят стихи и песни, созданные на родном языке: звучали, произнесенные кем-то из близких, или кто-то давал нам раскрытую книгу: "На, прочти".
Помню один такой вечер, теплый, летний – из тех, которые, кажется, никогда не кончаются. Мы сидели на старой открытой террасе, и кто-то прочёл на память:
Детство! Луг, колокольня, зелёные ветки,
разноцветные стекла высоких террас.
Как огромная бабочка смутной расцветки,
вечер ранней весны опускался и гас.
Это было сказано о данном миге, о боли невозвратимого, которое ещё здесь, перед глазами. О нас и не о нас. Странно было услышать, что эти строки появились на свет на испанском языке и написал их неведомый нам тогда Хуан Рамон Хименес, родившийся в далекой Андалусии. Переводчик – непубличный человек, словно голос за кадром. Голосом Анатолия Гелескула заговорили по-русски великие поэты Европы: Сан Хуан де ла Крус и Кеведо, Антонио Мачадо и Гарсиа Лорка, Верлен, Аполлинер, Рильке. Заговорили так, что сразу же стало ясно – вот она, квинтэссенция жизни, данная во всех ощущениях разом, другими словами – поэзия. Звук, цвет, вкус этих строк оглушали:
Как некогда, к сиреневому морю
сбегает сон, акации раздвинув.
(Антонио Мачадо)
Имя Гелескула впервые появилось в печати в конце 1950-х годов. Тогда, прочитав в его переводе стихотворение испанца Леона Фелипе "Дознание", Анна Ахматова воскликнула: "Это я должна была написать!" В письме к Иосифу Бродскому она отмечала: "Перевод невероятный, восхитительный". Зная, что Гелескул берётся за перевод Рильке, она добавляла: "Дай Бог, теперь, может быть, наконец будет русский Рильке".
Открытием для читателя стал Гарсиа Лорка в переводах Гелескула. Полный драматизма "Цыганский романсеро" с его жестокостью, нежностью и страстью распахнул для России новый мир.
А ночь полна карабинов,
и воздух рвется струною.
Детей Пречистая Дева
врачует звездной слюною.
Но снова скачут жандармы,
кострами ночь обжигая,
и бьется в пламени сказка,
прекрасная и нагая.
Традиционными русскими стихами входило в нашу литературу дотоле неведомое мироощущение другого народа, полное тайны, чувственности, трагизма. Гелескул установил тот камертон к которому вольно и невольно прислушивались следующие переводчики Лорки.
Переводы Гелескула поражают естественной чистотой звука. Он всегда ищет в других литературах созвучное, выбирает меч себе по руке. Если "хорошее, но не моё" – не стоит за него браться. Зато уж если "мое"... "Своими", а, следовательно, и нашими оказались стихи португальца Фернандо Пессоа. Сколько раз, идя заснеженной тропкой, хотелось повторять про себя:
Сочельник... По захолустью –
Рождественские снега.
Дохнуло старинной грустью
У каждого очага.
…
Переводчики поэзии обычно сами пишут стихи – это общеизвестно. Гелескул утверждает, что он своего не пишет. Может, правда, а может – нет. Очевидно одно: то, что он делает, – всегда поэзия. Гоголь говорил, что перевод должен быть как прозрачное стекло - таким чистым, словно его и нет вовсе. Гелескул всегда стремится делать именно так, и все-таки его голос всегда узнаваем. В этом и заключается тайна..."
Н. Ванханен. "Книжный клуб", №2, 2006
Нам несказанно повезло, все встречи с ним - важнейшие события юности - определили жизнь.
Цитирую подругу любимую Наталью Ванханен, лучше не скажешь:
"Для моего поколения Анатолий Гелескул – легенда. Он – личность реальная и мифическая одновременно, примерно как в авторской песне Окуджава; явление, которого быть не может, но – есть. Переводы Гелескула – не переложения с одного языка на другой, не зарифмованный рассказ о мыслях и чувствах иноязычного автора, а как будто явление этого автора. Его переводы приходили к нам так же, как зачастую приходят стихи и песни, созданные на родном языке: звучали, произнесенные кем-то из близких, или кто-то давал нам раскрытую книгу: "На, прочти".
Помню один такой вечер, теплый, летний – из тех, которые, кажется, никогда не кончаются. Мы сидели на старой открытой террасе, и кто-то прочёл на память:
Детство! Луг, колокольня, зелёные ветки,
разноцветные стекла высоких террас.
Как огромная бабочка смутной расцветки,
вечер ранней весны опускался и гас.
Это было сказано о данном миге, о боли невозвратимого, которое ещё здесь, перед глазами. О нас и не о нас. Странно было услышать, что эти строки появились на свет на испанском языке и написал их неведомый нам тогда Хуан Рамон Хименес, родившийся в далекой Андалусии. Переводчик – непубличный человек, словно голос за кадром. Голосом Анатолия Гелескула заговорили по-русски великие поэты Европы: Сан Хуан де ла Крус и Кеведо, Антонио Мачадо и Гарсиа Лорка, Верлен, Аполлинер, Рильке. Заговорили так, что сразу же стало ясно – вот она, квинтэссенция жизни, данная во всех ощущениях разом, другими словами – поэзия. Звук, цвет, вкус этих строк оглушали:
Как некогда, к сиреневому морю
сбегает сон, акации раздвинув.
(Антонио Мачадо)
Имя Гелескула впервые появилось в печати в конце 1950-х годов. Тогда, прочитав в его переводе стихотворение испанца Леона Фелипе "Дознание", Анна Ахматова воскликнула: "Это я должна была написать!" В письме к Иосифу Бродскому она отмечала: "Перевод невероятный, восхитительный". Зная, что Гелескул берётся за перевод Рильке, она добавляла: "Дай Бог, теперь, может быть, наконец будет русский Рильке".
Открытием для читателя стал Гарсиа Лорка в переводах Гелескула. Полный драматизма "Цыганский романсеро" с его жестокостью, нежностью и страстью распахнул для России новый мир.
А ночь полна карабинов,
и воздух рвется струною.
Детей Пречистая Дева
врачует звездной слюною.
Но снова скачут жандармы,
кострами ночь обжигая,
и бьется в пламени сказка,
прекрасная и нагая.
Традиционными русскими стихами входило в нашу литературу дотоле неведомое мироощущение другого народа, полное тайны, чувственности, трагизма. Гелескул установил тот камертон к которому вольно и невольно прислушивались следующие переводчики Лорки.
Переводы Гелескула поражают естественной чистотой звука. Он всегда ищет в других литературах созвучное, выбирает меч себе по руке. Если "хорошее, но не моё" – не стоит за него браться. Зато уж если "мое"... "Своими", а, следовательно, и нашими оказались стихи португальца Фернандо Пессоа. Сколько раз, идя заснеженной тропкой, хотелось повторять про себя:
Сочельник... По захолустью –
Рождественские снега.
Дохнуло старинной грустью
У каждого очага.
…
Переводчики поэзии обычно сами пишут стихи – это общеизвестно. Гелескул утверждает, что он своего не пишет. Может, правда, а может – нет. Очевидно одно: то, что он делает, – всегда поэзия. Гоголь говорил, что перевод должен быть как прозрачное стекло - таким чистым, словно его и нет вовсе. Гелескул всегда стремится делать именно так, и все-таки его голос всегда узнаваем. В этом и заключается тайна..."
Н. Ванханен. "Книжный клуб", №2, 2006
🔥6❤2🥰1