Очень сложноформулируемые чувства вызвало это интервью. Просто скидывать сюда пост с ним я не хочу, но и делать вид, что ничего не вижу и не слышу, желания нет. Я точно (т.е. лично) знаю, что Коля, задающий вопросы, и Илья, на них отвечающий, порядочные люди, отличающие добро от зла. Какого хуя они встретились вот в таких во всех смыслах декорациях, я не знаю.
Telegram
Ж
YouTube
VK видео
Илья Манякин — поэт, маг, редактор, преподаватель стихосложения. Родился в 1997 году в Чебоксарах. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького, сейчас живёт в Москве. Не мелькал ярко в литпроцессе, но публиковался на портале "Полутона"…
VK видео
Илья Манякин — поэт, маг, редактор, преподаватель стихосложения. Родился в 1997 году в Чебоксарах. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького, сейчас живёт в Москве. Не мелькал ярко в литпроцессе, но публиковался на портале "Полутона"…
пустая строка III
Набрёл на это изделие где-то на отшибах вк, много лет назад, автор мне неизвестен. Когда-то предполагалось, что это Хармс, но смотрите сами. ———————————— Случившееся Она была девочкой, когда случилось несчастье с отцом. Полусонная, она видела в комнате…
Ю. Трифонов
Однажды душной ночью
Выходим на улицу втроем: Яков, Ачилов и я. Ждем такси, которое вызвали час назад. Пустынная улочка окраины Ашхабада. Одноэтажные домишки. Теплая темь. Редкие фонари вдали, за деревьями. И — небо, полное звезд.
Как всегда в южных городах, откуда-то тянет запахом уборной.
Мы немного навеселе. Громко разговариваем. Какой-то человек приближается к нам из темноты и говорит что-то невразумительное, вполголоса. Вот он подошел, остановился.
Мы удивленно смотрим на него.
— Что вам нужно?
— У вас есть топор? — наконец внятно спрашивает человек. Он маленького роста, сухой, темнолицый, в темном костюме и кепочке, какие носят рабочие.
— Зачем вам топор?
— Нас два товарища: один — русский, другой — испанец. Я испанец, — торопливо объясняет человек и зачем-то вынимает бумажник, достает паспорт.
— Не надо, мы вам верим. Ну и что?
— Мы живем одна комната. Он куда-то ушел, дверь закрыл, а я что должен — на улице ночевать?
Испанец говорит заикаясь, нервным тихим голосом и таким тоном, точно мы виноваты в том, что он оказался на улице. Глаза у него круглые и светлые: это видно даже в темноте. Может быть, он пьян. Может быть, он вовсе не испанец. Всё это как-то нелепо и неожиданно.
— А зачем все-таки вам топор? — помедлив, спрашивает Ачилов.
— Дверь ломать! Зачем топор? Дверь ломаю, войду в комнату!
Испанец глядит на нас обиженно и сердито, и вместе с тем в его хрупкой фигурке, в его глазах и маленьком сухом ротике — что-то жалкое, детское.
— У тебя есть топор? — спрашиваю я Ачилова.
— Не знаю. Где-то был без ручки…
— Дайте без ручки, хорошо! — Испанец говорит на таком же ломаном русском языке, как Ачилов.
Толстый Ачилов не торопясь идет в дом. В одной из комнат зажигается свет. В остальных окнах и во всех домах на улице темно. Третий час ночи.
— Значит, вы испанец? — спрашивает Яков.
— Я испанец, да. — Он снова лезет за бумажником.
— Да мы верим вам!
— Нет, если вы думаете, что я вор или кто-нибудь…
— Вы из тех испанских детей, которые приехали в тридцать восьмом?
— Нет, я не детей! Я взрослый приехал.
Он и сейчас похож на подростка. Сколько же ему было лет, когда он приехал? Девятнадцать. Он приехал из Франции в 1941 году.
— Я работаю бетеринар. Колхоз Чапаева, далеко…
— А учились в Москве?
— Почему Москве? Франция учился! Бетеринарная школа.
Каждую фразу он произносит с обиженным недоумением. Желая блеснуть эрудицией, Яков заводит разговор об испанской войне. Узнав, что наш собеседник — наваррец, он утверждает, что Наварра, Астурия и вообще север были самыми надежными районами республики. Испанец вдруг необычайно оживляется. Он говорит о войне так, точно она была вчера. Он горячится. Он ругает Даладье и генерала Миаху, восхищается Барселоной и Мадридом и клеймит Толедо.
Боже мой, как это было давно! О, магические, волнующие имена детства: Каса дель Кампо, генерал Вальтер, генерал Лукач… А что было потом? О, потом! Целая жизнь. Миллион жизней. Потрясения и надежды. Но для испанца не существует «потом». Он все еще бредит выжженной Сиеррой-Невадой, и проклинает Франко, и горячится. Сердитый маленький человечек, вечный юноша, вечный испанец…
И так странно слышать его воспаленную речь — может быть, он действительно немного пьян? — на этой ночной ашхабадской улице, где лают собаки, и пахнет уборной, и все еще нет такси (шофер, наверно, заехал домой попить чайку), и огромное азиатское небо полно звезд и одинаково равнодушно к генералу Вальтеру, и к генералу Миахе, и ко всем испанцам на свете!
— Парле ву франсе? — жадно спрашивает он у Якова.
Тот отрицательно качает головой.
— Есть тут еще испанцы?
— Нет. Я один Ашхабад.
— А семья у вас есть?
— Жена есть. Она на Украине, в Херсоне. А здесь я один.
Почему он здесь, а жена на Украине? И почему он выбрал Ашхабад? Испанцев много, он мог бы жить в других городах и встречаться с соотечественниками, говорить с ними о Каса дель Кампо и генерале Вальтере. Я не решаюсь спрашивать.
— Жена у меня украинка, — говорит он.
— А почему вы не живете с ней? Вы могли бы работать ветеринаром и в Херсоне, — говорит Яков. — Или она могла бы приехать к вам.
Однажды душной ночью
Выходим на улицу втроем: Яков, Ачилов и я. Ждем такси, которое вызвали час назад. Пустынная улочка окраины Ашхабада. Одноэтажные домишки. Теплая темь. Редкие фонари вдали, за деревьями. И — небо, полное звезд.
Как всегда в южных городах, откуда-то тянет запахом уборной.
Мы немного навеселе. Громко разговариваем. Какой-то человек приближается к нам из темноты и говорит что-то невразумительное, вполголоса. Вот он подошел, остановился.
Мы удивленно смотрим на него.
— Что вам нужно?
— У вас есть топор? — наконец внятно спрашивает человек. Он маленького роста, сухой, темнолицый, в темном костюме и кепочке, какие носят рабочие.
— Зачем вам топор?
— Нас два товарища: один — русский, другой — испанец. Я испанец, — торопливо объясняет человек и зачем-то вынимает бумажник, достает паспорт.
— Не надо, мы вам верим. Ну и что?
— Мы живем одна комната. Он куда-то ушел, дверь закрыл, а я что должен — на улице ночевать?
Испанец говорит заикаясь, нервным тихим голосом и таким тоном, точно мы виноваты в том, что он оказался на улице. Глаза у него круглые и светлые: это видно даже в темноте. Может быть, он пьян. Может быть, он вовсе не испанец. Всё это как-то нелепо и неожиданно.
— А зачем все-таки вам топор? — помедлив, спрашивает Ачилов.
— Дверь ломать! Зачем топор? Дверь ломаю, войду в комнату!
Испанец глядит на нас обиженно и сердито, и вместе с тем в его хрупкой фигурке, в его глазах и маленьком сухом ротике — что-то жалкое, детское.
— У тебя есть топор? — спрашиваю я Ачилова.
— Не знаю. Где-то был без ручки…
— Дайте без ручки, хорошо! — Испанец говорит на таком же ломаном русском языке, как Ачилов.
Толстый Ачилов не торопясь идет в дом. В одной из комнат зажигается свет. В остальных окнах и во всех домах на улице темно. Третий час ночи.
— Значит, вы испанец? — спрашивает Яков.
— Я испанец, да. — Он снова лезет за бумажником.
— Да мы верим вам!
— Нет, если вы думаете, что я вор или кто-нибудь…
— Вы из тех испанских детей, которые приехали в тридцать восьмом?
— Нет, я не детей! Я взрослый приехал.
Он и сейчас похож на подростка. Сколько же ему было лет, когда он приехал? Девятнадцать. Он приехал из Франции в 1941 году.
— Я работаю бетеринар. Колхоз Чапаева, далеко…
— А учились в Москве?
— Почему Москве? Франция учился! Бетеринарная школа.
Каждую фразу он произносит с обиженным недоумением. Желая блеснуть эрудицией, Яков заводит разговор об испанской войне. Узнав, что наш собеседник — наваррец, он утверждает, что Наварра, Астурия и вообще север были самыми надежными районами республики. Испанец вдруг необычайно оживляется. Он говорит о войне так, точно она была вчера. Он горячится. Он ругает Даладье и генерала Миаху, восхищается Барселоной и Мадридом и клеймит Толедо.
Боже мой, как это было давно! О, магические, волнующие имена детства: Каса дель Кампо, генерал Вальтер, генерал Лукач… А что было потом? О, потом! Целая жизнь. Миллион жизней. Потрясения и надежды. Но для испанца не существует «потом». Он все еще бредит выжженной Сиеррой-Невадой, и проклинает Франко, и горячится. Сердитый маленький человечек, вечный юноша, вечный испанец…
И так странно слышать его воспаленную речь — может быть, он действительно немного пьян? — на этой ночной ашхабадской улице, где лают собаки, и пахнет уборной, и все еще нет такси (шофер, наверно, заехал домой попить чайку), и огромное азиатское небо полно звезд и одинаково равнодушно к генералу Вальтеру, и к генералу Миахе, и ко всем испанцам на свете!
— Парле ву франсе? — жадно спрашивает он у Якова.
Тот отрицательно качает головой.
— Есть тут еще испанцы?
— Нет. Я один Ашхабад.
— А семья у вас есть?
— Жена есть. Она на Украине, в Херсоне. А здесь я один.
Почему он здесь, а жена на Украине? И почему он выбрал Ашхабад? Испанцев много, он мог бы жить в других городах и встречаться с соотечественниками, говорить с ними о Каса дель Кампо и генерале Вальтере. Я не решаюсь спрашивать.
— Жена у меня украинка, — говорит он.
— А почему вы не живете с ней? Вы могли бы работать ветеринаром и в Херсоне, — говорит Яков. — Или она могла бы приехать к вам.
пустая строка III
Набрёл на это изделие где-то на отшибах вк, много лет назад, автор мне неизвестен. Когда-то предполагалось, что это Хармс, но смотрите сами. ———————————— Случившееся Она была девочкой, когда случилось несчастье с отцом. Полусонная, она видела в комнате…
— Могла бы? — переспрашивает он, загадочно усмехаясь. — Нет…
— Почему же?
Он вновь усмехается и пожимает плечами. Вид у него очень таинственный.
— Человек не живет сам, — говорит он тихо и несколько напыщенно и поднимает палец. — А жизнь сама знает, как лучше. Правильно?
— Безусловно.
— Ну вот. И не надо спрашивать.
Из дома выходит Ачилов.
— Топора нет, — говорит он. — Искали, искали — нет нигде. У нас ремонт дома.
Испанец вздыхает.
— Ну что ж… Буду ночевать на улице.
Он не уходит, а мы продолжаем стоять.
— Хотите закурить? — спрашиваю я.
— Нет. Я не курю. Спасибо.
— Вы — испанец? — говорит Ачилов и издали деликатно тычет в маленького человека пальцем.
— Да, да. Я испанец.
Помолчав, Ачилов говорит:
— Это хорошо…
И мы снова молчим. Испанец все еще не уходит. Мы ждем такси. И наконец оно подкатывает. Испанец садится с нами, с Яковом и со мной: он тоже хочет поехать в гостиницу. Он не хочет ночевать на улице. Ачилов прощается, и мы едем. В машине душно даже теперь, ночью.
— Теплая ночь, — говорю я.
— В Испании еще жарче, чем здесь, — говорит испанец.
— Жарче?
— Да. Гораздо жарче.
— Ну, не везде! — говорит Яков, желая еще раз блеснуть эрудицией. — В горах Невады, вероятно…
— Жарче, — говорит испанец твердо. — Всегда жарче.
1960
— Почему же?
Он вновь усмехается и пожимает плечами. Вид у него очень таинственный.
— Человек не живет сам, — говорит он тихо и несколько напыщенно и поднимает палец. — А жизнь сама знает, как лучше. Правильно?
— Безусловно.
— Ну вот. И не надо спрашивать.
Из дома выходит Ачилов.
— Топора нет, — говорит он. — Искали, искали — нет нигде. У нас ремонт дома.
Испанец вздыхает.
— Ну что ж… Буду ночевать на улице.
Он не уходит, а мы продолжаем стоять.
— Хотите закурить? — спрашиваю я.
— Нет. Я не курю. Спасибо.
— Вы — испанец? — говорит Ачилов и издали деликатно тычет в маленького человека пальцем.
— Да, да. Я испанец.
Помолчав, Ачилов говорит:
— Это хорошо…
И мы снова молчим. Испанец все еще не уходит. Мы ждем такси. И наконец оно подкатывает. Испанец садится с нами, с Яковом и со мной: он тоже хочет поехать в гостиницу. Он не хочет ночевать на улице. Ачилов прощается, и мы едем. В машине душно даже теперь, ночью.
— Теплая ночь, — говорю я.
— В Испании еще жарче, чем здесь, — говорит испанец.
— Жарче?
— Да. Гораздо жарче.
— Ну, не везде! — говорит Яков, желая еще раз блеснуть эрудицией. — В горах Невады, вероятно…
— Жарче, — говорит испанец твердо. — Всегда жарче.
1960
Forwarded from ROAR: Resistance and Opposition Arts Review
IIRI VER
KUSōZU // 九相図
От автора: «Стихотворения представляют собой туфли (в основном для танцев, high heels), внутри которых на изнанке сделаны надписи, то есть эти стихотворения представляют собой поэзию, которую можно носить и она контактирует с кожей. Эти строки можно воспринимать и как моностихи-предметы, и как единое стихотворение. Всё это мысли и ощущения, спрятанные на подкладку в такое время, когда запрещено говорить, даже если то, что ты думаешь — это не прямое высказывание против, а поэтическое.»
https://www.roar-review.com/?p=3829ba70dc438086b046f8ec418a505f&pm=c
KUSōZU // 九相図
От автора: «Стихотворения представляют собой туфли (в основном для танцев, high heels), внутри которых на изнанке сделаны надписи, то есть эти стихотворения представляют собой поэзию, которую можно носить и она контактирует с кожей. Эти строки можно воспринимать и как моностихи-предметы, и как единое стихотворение. Всё это мысли и ощущения, спрятанные на подкладку в такое время, когда запрещено говорить, даже если то, что ты думаешь — это не прямое высказывание против, а поэтическое.»
https://www.roar-review.com/?p=3829ba70dc438086b046f8ec418a505f&pm=c
Forwarded from рыбкина речь (alla gutnikova)
это софья суркова, соавторка стихотворения, за которое гликерий улунов провел в сизо 9 месяцев (дело журнала «флаги»). софье удалось выехать, но она еще находится в розыске и под следствием. ей грозит экстрадиция в россию и огромный срок по двум статьям
софья открывает сбор на адвоката. он стоит 55 тысяч рублей в месяц; нужно собрать сумму на следующие четыре месяца - 220 тысяч рублей
пожалуйста, помогите софье любой посильной для вас суммой. если не можете сейчас помочь сами, пожалуйста, сделайте репост. спасибо
рубли:
916 948 81 33
(Т-банк, с пометкой: «На юридическую помощь»)
евро:
Account holder: Dina Stein
BIC: TRWIBEB1XXX
IBAN: BE26 9675 3251 6929
Wise's address: Avenue Louise 54, Room S52
Brussels, 1050, Belgium
софья открывает сбор на адвоката. он стоит 55 тысяч рублей в месяц; нужно собрать сумму на следующие четыре месяца - 220 тысяч рублей
пожалуйста, помогите софье любой посильной для вас суммой. если не можете сейчас помочь сами, пожалуйста, сделайте репост. спасибо
рубли:
916 948 81 33
(Т-банк, с пометкой: «На юридическую помощь»)
евро:
Account holder: Dina Stein
BIC: TRWIBEB1XXX
IBAN: BE26 9675 3251 6929
Wise's address: Avenue Louise 54, Room S52
Brussels, 1050, Belgium
Forwarded from Arzamas
«А вообще бывают легкие судьбы? Не бывает. Ни у одного человека на земле никогда не было легкой судьбы».
Поэт и переводчик Аркадий Штейнберг провел 11 лет своей жизни в местах лишения свободы, прошел через войну, а пока его не было, власти конфисковали дом, который он построил своими руками. Первая книга его стихов должна была выйти, когда ему уже исполнилось 60 лет, но и этого не случилось. В нее должна была войти поэма «К верховьям», но ее не захотели вставлять в исходном виде, и Аркадий Акимович принципиально отказался от выпуска всей книги.
В подкасте «Входим без звонка» можно послушать отрывки из трех квартирников Аркадия Штейнберга. Там он читает свои стихи, переводы и ту страшнейшую поэму, которую отказались печатать. Слушайте совершенно бесплатно с комментариями историка литературы Владислава Резвого.
Вечер Аркадия Штейнберга. 12 апреля 1980 года
Фото из личного архива Александра Кривомазова
📫 Подписаться на Arzamas 📫
Telegram | ВКонтакте | Рассылка
Поэт и переводчик Аркадий Штейнберг провел 11 лет своей жизни в местах лишения свободы, прошел через войну, а пока его не было, власти конфисковали дом, который он построил своими руками. Первая книга его стихов должна была выйти, когда ему уже исполнилось 60 лет, но и этого не случилось. В нее должна была войти поэма «К верховьям», но ее не захотели вставлять в исходном виде, и Аркадий Акимович принципиально отказался от выпуска всей книги.
В подкасте «Входим без звонка» можно послушать отрывки из трех квартирников Аркадия Штейнберга. Там он читает свои стихи, переводы и ту страшнейшую поэму, которую отказались печатать. Слушайте совершенно бесплатно с комментариями историка литературы Владислава Резвого.
Вечер Аркадия Штейнберга. 12 апреля 1980 года
Фото из личного архива Александра Кривомазова
📫 Подписаться на Arzamas 📫
Telegram | ВКонтакте | Рассылка