РАЗГЛЯДЫВАЯ ПАМЯТНИКИ

Город Нафплион — самый настоящий памятник. Нафплионом владели крестоносцы и турки, а влияние Венеции ощущается просто на каждом шагу. Идешь по мощеным плитами улицам, смотришь на здание музея, где изображен лев святого Марка, и понимаешь, как далеко когда-то протянулись руки Серениссимы. Здешнюю (потрясающую) крепость в 1821-22 годах штурмовали греческие повстанцы, и несколько лет город даже считался столицей греческого государства.

Странный памятник — без статуй — воздвигнут Дмитрию Ипсиланти. Его предки были фанариотами — знатными греками, жившими на территории Османской империи и служившими султанам. Отец Дмитрия и его куда более знаменитого в России брата Александра был господарем Молдавии, а затем Валахии, а его сыновья находились на русской службе. Александр дослужился аж до генерала.

Братья Ипсиланти рассчитывали, что Александр I, унаследовавший от бабушки мечту о православном государстве на Балканах, поможет грекам освободиться от власти султана. Царь был не прочь, но у него происходила своеобразная психологическая «ошибка». Он был одним из создателей Священного Союза, который должен был поддерживать власть законных государей. И он же был российским царем, стремившимся укрепить влияние России на Балканах. Отсюда, с одной стороны, желание помочь грекам и усилить позиции России в стратегически важном регионе. Но ради этого надо поддержать восстание против законного государя.

Александр I, как всегда, колебался, а братья Ипсиланти решили действовать. Восстание Александра Ипсиланти оказалось провалом — он вывел свой отряд из Кишинева, вступил на территорию Дунайских княжеств, но никто его особо не поддержал, в результате он перешел австрийскую границу, попал в плен к австрийцам и там умер.

Его брат Дмитрий оказался более удачливым — он высадился в Греции и вел войну там. Как раз в Нафплионе он встретился с богатой гречанкой Манто Маврогенус, которая стала его возлюбленной — и, кстати, отдала все свои деньги на строительство кораблей для повстанцев.

Через несколько лет в игру вступил еще один знатный грек, находившийся на российской службе — памятник ему тоже стоит на площади в Нафплионе. Иоанн Каподистрия занимал многочисленные дипломатические посты при Александре I и тоже оказался заложником противоречивости российской политики. Все 20-е годы он, с одной стороны, пытался убедить царя помочь грекам, а с другой — должен был воздерживаться от открытой поддержки повстанцев.

В 1827 году Греческое национальное собрание избрало графа Каподистрия правителем Греции — и он прибыл в Нафплион. Управлять страной, где каждый второй командир считал себя совершенно независимым, было нелегко. Дмитрий Ипсиланти поссорился с правителем и отошел от политики, а Петро-бея, вождя клана Мавромихали, Каподистрия бросил в тюрьму. В результате сын и брат Петро Мавромихали напали на Каподистрию, когда тот выходил из церкви, и убили его.

На той же площади, где стоят памятники Дмитрию Ипсиланти и Иоанну Каподистрии, установлен и памятник первому королю с совсем не греческим именем Оттон. После убийства Каподистрии в Греции учредили монархию. Страной много лет управлял сын баварского короля, а его жена Амалия Ольденбургская, вдохновившись видом греческой национальной одежды, разработала форму для почетного караула дворца, которая до сих пор поражает туристов, наблюдающих в Афинах за сменой караула.

Улицы Нафплиона полны воспоминаний. Конечно, есть отель «Байрон», есть изображение Ласкарины Бубулины, владевшей целым флотом, поддерживавшим повстанцев. Изображают ее не просто как богатую женщину, а как настоящую пиратку, с кинжалом за поясом.

Прямо на улице выставлена картина, показывающая убийство Каподистрии и толпу, которая вот-вот набросится на убийц.

Как удивительно, что воспоминания об аристократах, состоявших на русской службе, сыне баварского короля, дочери Ольденбургского герцога, пиратке албанского происхождения и великом английском поэте стали важной частью греческой идентичности.

Как странно всё происходит в истории…

ПРЕЗИРАЮ СПАРТАНЦЕВ

Даже представить себе не могла, что Спарта находилась среди такой неземной красоты. Давно уже я не видела таких поразительных пейзажей, как вокруг Спарты, от которых захватывает дух и слезы наворачиваются на глаза.

Спартанский акрополь весь зарос оливковыми деревьями, некоторые из которых если и не видели, как уходили на бой 300 спартанцев, то во всяком случае крестоносцев вполне могли застать. А вокруг, куда ни глянь, совершенно поразительные линии гор.

Но потом возникают вопросы. Каким образом спартанцы, жившие среди этой невероятной, возвышающей душу красоты, могли думать только о войне? Я понимаю, что многие рассказы о Спарте — выдумки. Детей со скалы не сбрасывали. В той расщелине, куда спартанцы бросали людей, обреченных на смерть, детских скелетов не найдено. А казнили, сбрасывая со скалы, не только спартанцы, но и утонченные афиняне, и фиванцы…

Не было никакого мальчика, который прятал под одеждой лисенка, пока тот не прогрыз ему все внутренности. Почему лисенок не вырвался у него из рук, а принялся его грызть? Почему никто из старших не заметил, что мальчик истекает кровью? Это все страшилки.

Но Спарта действительно была малоприятным государством. Как замечательно сегодня сказал наш гид Сократ, спартанские законы «подморозили» развитие полиса. В то время, как в других местах развивалась торговля, расширялись связи с другими городами и странами, а одновременно поднималась культура, спартанцы заботились только о том, как удержать завоеванные ими земли, отправляли молодежь убивать покоренных илотов, сохраняли у себя государственную экономику, вместо денег использовали железные прутья — длинные, чтобы их нельзя было спрятать, и хрупкие, чтобы их даже в хозяйстве нельзя было использовать.

Детей воспитывало государство, взрослые мужчины жили в общежитиях, тайком прокрадываясь к женам, от которых прежде всего ждали рождения сыновей, трапезы были общественными, и ели на них мерзкую чечевичную похлебку.

Матери желали сыновьям вернуться либо со щитом, то есть с победой, либо на щите, то есть мертвым, а когда полководца Павсания обвинили в предательстве и он укрылся в храме Афины, то его собственная мать принесла первый камень, чтобы замуровать вход в храм и обречь предателя на голодную смерть…

Люди, которые так жили, явно не любовались извилистой линией гор Тайгета, не восхищались оливковыми деревьями. У них не было поэтов и скульпторов, а главное развлечение было — петь хором воинственные песни. Вот и говорите после этого, что прекрасное окружение воздействует на людей…

Но еще больше меня удивляет то, какое восхищение спартанцы вызывали в самые разные времена.

Когда Платон описывал свое зверское государство, которым управляет кучка философов, опирающихся на стражей, не имеющих ни семьи, ни дома, ни собственности, — он явно держал в голове пример Спарты. Даже развил их опыт. Если в Спарте старейшины решали, кто с кем должен заключать брак, чтобы дети получались здоровыми и полезными для государства, то у Платона пары (браком это даже не назовешь) составлялись по жребию, но философы вполне могли себе позволить подделать жребий, чтобы соединить лучших мужчин и женщин. Думаю, спартанские старейшины одобрили бы такой шаг…

А с каким уважением Плутарх описывал жизнеописание спартанского законодателя Ликурга, как потом упивались этим описанием жизни, полностью подчиненной государству, благородные революционеры и мечтатели разных стран и времен. Как до сих пор славится Спарта — я уж не говорю о школьниках, всегда с восторгом слушающих о спартанцах, но ведь и взрослые люди, которые, может быть, историю Греции совсем не знают, а про спартанцев и про детей, которых бросали со скалы, слышали.

Чем нас притягивают эти фрики? Почему жизнь людей, ставших винтиками, кажется нам полной благородства и отваги? Мне всегда это было непонятно, но увидев, среди какой красоты, не замечая ее, жили спартанцы, я прониклась к ним глубоким презрением. Это, может быть, неисторичное высказывание, но уж простите…

​​Друзья, сегодня своей подборкой книг МИФа делится заслуженный учитель России, историк и писатель Тамара Натановна Эйдельман 

Я с нетерпением жду того момента, когда моим маленьким внучкам можно будет уже начать читать книги — не просто показывать картинки, а именно читать, обсуждать с ними прочитанное. Очень волнуюсь, потому что есть мнение, что «нынешнее поколение…» ну вы знаете, дескать, нынешнее поколение не читает и читать не собирается.

Честно говоря, мне не очень понятны такие разговоры, потому что в каждом поколении есть те, кому интересно читать, и те, кому не очень. И во многом это зависит от того, давали ли им в детстве хорошие книги, почувствовали ли они в какой-то момент, что чтение — это отличное занятие. А для этого нужно «всего лишь», чтобы книги были интересными, а еще, чтобы их было приятно держать в руках, разглядывать, рассматривать — ну а дальше уже поневоле начнешь читать и увлечешься.

Не случайно оформлению книг, как детских, так и взрослых, во все времена уделяли так много внимания. Совершенно разные вещи — читать «слепой» и некрасивый текст или видеть перед собой страницу, превращенную к произведение искусства.

И вот я держу в руках детские книги издательства МИФ — и сердце радуется.

Семь чудес Древнего мира
Конечно, я, может быть, и сама смогу рассказать своим внучкам про эти чудеса, но насколько приятнее это будет делать, раскрывая pop-up книгу, на страницах которой поднимается пирамида, раскрываются врата храма Зевса в Олимпии, плывут корабли рядом с Колоссом Родосским. А рядом — еще и увлекательные и короткие, вполне подходящие для деток рассказы о том, как все эти чудеса создавались.

Драконы. Удивительные создания со всего света
Прелесть этой книги не только в чудесных рисунках, но прежде всего в том, что она написана от лица… защитников драконов, которые построили специальный ковчег и путешествуют по всему миру.

Атлас русалок
Меня, как большого любителя географии, сразу привлекло то, что здесь, как и полагается в атласе, много красиво нарисованных карт, а на них отмечено, где, в каких странах какие русалки «обитают», как они выглядят, как их зовут, какие легенды с ними связаны. Читаешь милую книжку и заодно развиваешь знания географии.

Как человек стал человеком
Эта книга уже для детей постарше, среднего школьного возраста, но она тоже невероятно привлекательна и познавательна. Это история великих открытий, сформировавших цивилизацию — развитие человечества показано через книги, города, дома и замки, орудия труда и оружие. И всюду текст неразрывно сплетен с яркими иллюстрациями.

Мифы Древней Греции
Мифы Древней Греции в пересказе Марчеллы Уорд и Сэндера Берга во-первых, написана простым и ясным языком, во-вторых, конечно же, иллюстрирована, причем, что не совсем обычно — не рисунками с греческих ваз, а работами современного художника. Кому-то, может быть, это не понравится, но зато придает книге оригинальный вид. И организованы здесь мифы совсем не так, как мы привыкли — по географическому принципу. Мифы, связанные с Афинами, с Парнасом, с Фивами, или.. «Над морем» и «Подземное царство».

Мифические существа из сказок и легенд всего мира
Ну и конечно меня, как большую любительницу путешествий, просто восхищает книга «Мифические существа из сказок и легенд всего мира». Здесь рассказывается о драконах, великанах, богах, духах, — но не просто так, а с привязкой к определенным местам, куда отправляются профессор Оксфорда Байрон Мортимер и его дочка Милли. То есть с одной стороны эту книжку можно просто читать — и узнавать про Лох-Несское чудовище или про Кракена, а можно открывать, если действительно отправляешься в путешествие в Шотландию или Норвегию. А еще к ней приложен «волшебный фонарь», позволяющий разглядывать рисунки и выискивать фантастические создания — да это же просто сказка!

Сейчас все эти книги можно купить со скидкой 50%, а на книгу «Мифические существа из сказок и легенд всего мира» мы сделали промокод glow, работает до конца недели.

ПОКЛОН ФАЛЕСУ МИЛЕТСКОМУ

В глубокой древности в городе Милете жил мудрец Фалес. Он, как и полагалось древнегреческому мудрецу, занимался практически всеми науками, существовавшими в то время — астрономией и географией, геометрией и хронологией. А еще он задавал вопросы о том, как устроено мироздание, и пытался на них ответить.

Одним из главных вопросов, волновавших Фалеса Милетского был вопрос о том, какая из четырех стихий — огня, воды, земли и воздуха — лежит в основе мироздания. И, поразмыслив, он пришел к выводу, что в основе мира находится вода.

Сегодня это утверждение может показаться странным, но я всегда представляю себе Фалеса, сидящим на берегу моря и вглядывающимся в даль. Сегодня море отступило, а во времена Фалеса Милет был портом, сюда приходили корабли из разных концов эллинского мира. Мне всегда кажется, что Фалес видел мир, окутанный загадочной мифологической дымкой, и как будто бы раздвигал ее, рассеивал туман — и ему открывалось огромное, бесконечное море. Ну, конечно, тут можно решить, что в основе мира — именно вода.

Но вот прошло уже две с половиной тысячи лет с тех пор, как Фалес Милетский положил начало древнегреческой философии, и, в общем-то, его поэтическое предположение не кажется таким уж странным. Сегодня мы знаем, что мир устроен не совсем так, как казалось древним философам, но известно нам и то, как много в нашей жизни значит вода.

Вода — это древний океан, в котором зародилась жизнь на Земле. Это реки, ручьи, родники, моря и океаны. Это ледники и снег, дождь и влажный туман. Это оазисы в пустыне и фонтаны в городах. Вода — это жизнь, это богатство и сила, это власть и влияние, это контроль над жизнью тысяч людей.

А еще, увы, вода — это часто предмет раздоров, споров, конфликтов и войн. Это ресурс, ценность которого всегда была огромна, но сегодня особенно возросла.

Фараоны приказывали прорывать каналы, китайские императоры строили плотины, а римские императоры проводили акведуки. Средневековые города задыхались от нечистот, и спасти их могла только вода. Современные города, казалось бы, справились с прежними проблемами — в них проведены водопровод и канализация, есть системы очистки воды, и все, казалось бы, хорошо.

Но зато появились новые проблемы — промышленные отходы и химические примеси, уничтоженный Арал и высыхающая Африка. Долго ли продержится человечество на тех запасах воды, которые есть на нашей планете? Сможем ли мы решить все новые и новые проблемы?

Впрочем, может быть, они не так уж новы? Может быть, это просто все те же древние проблемы, исходящие из простого постулата — у кого есть чистая вода, у того и власть?
Может быть, не так уж и не прав был Фалес, и вода, действительно, лежит в основе всей нашей жизни?

О том, как древние проблемы дошли до наших дней и как они влияют на нашу жизнь, мы и поговорим в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман».

ДЕЛЬФЫ КАК ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ПОБЕДЫ ДОБРА НАД ЗЛОМ

Наше греческое путешествие подошло к концу. Вчера мы обсуждали, кому что больше всего запомнилось за эту прекрасную неделю. Кто-то вспоминал Парфенон, кто-то Олимпию, кто-то посещение винодельни или оливковой фермы, спартанский акрополь. И, конечно, Дельфы.

Для меня Дельфы — воплощение абсолютной победы добра над злом. Здесь Аполлон убил дракона Пифона — и это один из многочисленных символов, созданных человечеством, чтобы воспеть победу Солнца над тьмой. А значит, здесь можно было убедиться в том, что Хаос отступает и мы существуем в прекрасном и разумно устроенном Космосе.

Люди приходили сюда в течение двух тысяч лет, чтобы получить ответ на волновавшие их вопросы, потому что верили в разумно устроенный мир, в то, что можно вступить в контакт с высшими силами, получить от них помощь и совет — пусть в самом странном и темном виде.

Здесь царь Крез получил роковой для него ответ на вопрос, воевать ли ему с Киром: «Если ты перейдешь реку Галис, то погубишь великое царство» — но без объяснения того, какое царство он погубит, свое или чужое. Но здесь же Аполлон устами жрицы-пифии возвестил о том, что мудрейшим из людей следует считать Сократа, и здесь же у входа в храм можно было прочесть два великих афоризма, определивших не только греческую, но во многом и мировую культуру: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры».

И сегодня, когда от прекрасного храма, который, как говорили, был построен по восковой модели, принесенной людям священными пчелами Аполлона, остались только руины, здесь каждую секунду ощущаешь то, что в нашем мире так легко забыть — в мире есть красота, добро и гармония.

Когда «восходишь» к Дельфам, то осознаешь — здесь особое место. Греция полна оливковых деревьев. В Дельфах оливы тоже есть — но на территории святилища их совсем мало — пейзаж определяют темные, остроконечные кипарисы и пинии, и это многое меняет. Все вокруг становится куда более величественным и таинственным — как и должно быть в таком месте.

А потом поднимаешься на склон, смотришь вокруг — и перехватывает дыхание: неужели на свете может существовать такая красота, такая абсолютная гармония?

Знаю-знаю, что не такой уж светлой и гармоничной была древняя Греция, как нам часто кажется — здесь казнили Сократа, здесь полисы постоянно воевали друг с другом, здесь были рабы, а женщины безвылазно сидели в гинекеях. Да и в самих Дельфах не так все было гармонично — пифия, сидевшая на треножнике, опьянялась поднимавшимся из-под земли газом, впадала в экстаз, выкрикивала что-то бессвязное, а жрецы потом толковали услышанное. Похоже, что хаос, хоть и был побежден, но всегда находился где-то поблизости, всегда готовый вырваться наружу.

Но именно поэтому так прекрасны Дельфы. Всем своим видом они как будто говорят: да, в мире так много страшного, Пифон побежден, но есть другие силы, вечно жаждущие творить зло. Мы знаем о них, видим их, ощущаем их присутствие и, несмотря ни на что, верим в гармонию мира, в свет и добро.

«Из тяжести недоброй И я когда-нибудь прекрасное создам» — написал Мандельштам, не подозревая, что через четверть века ему предстоит мученическая смерть на лагерном пересыльном пункте. И так и хочется, стоя на склоне Дельф, крикнуть Аполлону: «Где же твоя гармония? Где свет и справедливость?» А потом оглядываешься вокруг и понимаешь, что он нам отвечает каждую минуту здесь, в Дельфах: «Да вот же они».

И вдруг вспоминаешь писателя, который никогда не был в Дельфах, но все творчество которого было пронизано духом античной трагедии. Уильям Фолкнер, получая Нобелевскую премию, сказал: «Я отказываюсь принять конец
человека… Я верю в то, что человек не только выстоит — он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению».

Почему-то в Дельфах осознаешь, что Фолкнер был прав.

В ЗАЩИТУ ПАМЯТИ

«Геро­дот из Гали­кар­насса собрал и запи­сал эти сведе­ния, чтобы про­шед­шие собы­тия с тече­ни­ем вре­ме­ни не при­шли в забве­ние и вели­кие и удив­ле­ния достой­ные дея­ния как элли­нов, так и вар­ва­ров не оста­лись в без­вест­но­сти, в осо­бен­но­сти же то, поче­му они вели вой­ны друг с дру­гом».

Так начинается книга Геродота, «отца истории», собравшего огромный материал — формально о греко-персидских войнах, а на самом деле — о разных странах и разных событиях, чтобы «не пришли в забвение» важные события. Благодаря его труду люди до сегодняшнего дня помнят о Марафонском и Саламинском сражениях, о том, как погибали 300 спартанцев в Фермопильском ущелье…

Прошли века после создания «Истории» Геродота, и другой великий историк, Корнелий Тацит, начиная свое повествование, написал очень важные слова: «О древ­них делах наро­да рим­ско­го, счаст­ли­вых и несчаст­ли­вых, писа­ли про­слав­лен­ные исто­ри­ки; не было недо­стат­ка в бле­стя­щих даро­ва­ни­ях и для повест­во­ва­ния о вре­ме­ни Авгу­ста, пока их не отвра­ти­ло от это­го все воз­рас­тав­шее пре­смы­ка­тель­ство пред ним. Дея­ния Тибе­рия и Гая, а так­же Клав­дия и Неро­на, покуда они были все­силь­ны, из стра­ха пред ними были изла­гае­мы лжи­во, а когда их не ста­ло — под воздей­ст­ви­ем остав­лен­ной ими по себе еще све­жей нена­ви­сти. Вот поче­му я наме­рен, в немно­гих сло­вах рас­ска­зав о собы­ти­ях под конец жиз­ни Авгу­ста, пове­сти в даль­ней­шем рас­сказ о прин­ци­па­те Тибе­рия и его пре­ем­ни­ков, без гне­ва и при­стра­стия, при­чи­ны кото­рых от меня дале­ки».

Тациту, конечно же, не удалось писать «без гнева и пристрастия», его отвращение к тиранам видно на каждой странице, но именно благодаря ему мы знаем как о злодеяниях Калигулы или Нерона, так и о тех, кто сохранял свое достоинство и в кровавые годы террора.

Великому французскому историку Марку Блоку в 1940 году было 54 года — при этом он, уже прошедший через Первую мировую войну, снова пошел в армию, пережил эвакуацию в Дюнкерке и оказался в Великобритании. Казалось бы, теперь можно было перевести дух. Но этот кабинетный профессор, еврей, отец шести детей, вернулся во Францию, преподавал на юге страны, где формально власти немцев не было, с 1943 года участвовал в движении Сопротивления, был арестован, вынес пытки, никого не выдав, и перед расстрелом крикнул: «Да здравствует Франция!».

В последние годы своей жизни он работал над книгой «Апология истории, или Ремесло историка», потому что ощущал ответственность и самой науки, и ученых за то, что происходило вокруг. В предисловии к этой замечательной книге, он написал: «Наша цивилизация всегда многого ждала от своей памяти». И тут же, оценив смутную и тяжелую ситуацию, добавил: «Всякий раз, когда наши сложившиеся общества, переживая беспрерывный кризис роста, начинают сомневаться в себе, они спрашивают себя, правы ли они были, вопрошая прошлое, и правильно ли они его вопрошали».

Эти вечные сомнения, вечное обращение к истории и одновременно самоанализ, проверка собственной научной честности и точности мышления, Блок называл «экзаменом совести».

Сегодня, когда в нашей стране, кажется, обрушились все критерии, исчезли представления о добре и зле и стали возможными совершенно невозможные вещи, такой «экзамен совести» абсолютно необходим. И я не говорю в данном случае о призывах, откровениях, покаяниях. Речь идет просто о честных историках, не предающих себя и свою науку, сохраняющих не только память, но и основы исторического исследования — потому что это одна из главных основ культуры вообще. Рушится работа разума, рушится культура вообще.

Именно поэтому нам нужно общество «Мемориал»*, которое на этой неделе собираются судить. Как будто можно судить память…

* Минюст внес «Мемориал» в реестр иностранных агентов, с чем ни я, ни организация не согласны.

В детском приложении Arzamas продолжают выходить мои лекции — теперь о Древнем Египте.

ПРОШУ ТЕБЯ, О СЕРДЦЕ, СТАНЬ ГЛУХИМ…

24 ноября 1394 года родился мальчик, который должен был стать воином, правителем, политиком — а стал поэтом…

Карл Орлеанский был сыном Людовика, герцога Орлеанского, — одного из самых влиятельных людей в тогдашней Франции. Людовик был братом короля Карла VI, который с каждым годом все больше погружался в безумие. Людовик явно претендовал на власть в государстве, говорили, что у него роман с королевой. Не известно, как бы все дальше сложилось, если бы в 1407 году герцог Орлеанский не был убит неизвестными. Все были уверены, что убийцы подосланы его злейшим врагом — герцогом Бургундским.

Тринадцатилетний Карл стал наследником отца, главой мощной орлеанской партии, которую потом будут называть партией арманьяков — по имени влиятельного феодала и одно время тестя Карла. Мать Карла, умирая, взяла с сына клятву, что он обязательно отомстит за отца.

Герцог Бургундский действительно был убит сторонниками арманьяков, но только Карл уже не имел к этому никакого отношения. В 1415 году он принимал участие в сражении при Азенкуре, где французские войска были разгромлены англичанами. Карл вместе с другими аристократами попал в плен.

Ничего страшного там с ним не происходило — его содержали в прекрасных условиях, перевозили из одного королевского замка в другой, вот только вернуться на родину не разрешали. Английский король специально запретил брать выкуп за освобождение герцога Орлеанского, понимая, что племянник короля может оказаться претендентом на престол. И Карл провел в плену 25 лет.

Выкупили его только в 1440 году — уже после смерти Карла VI, после появления Жанны д’Арк, коронации двоюродного брата нашего героя — короля Карла VII… В переговорах о возвращении герцога Орлеанского большую роль сыграл новый герцог Бургундский — Филипп, сын убийцы Людовика.

Карл — теперь уже немолодой человек, говоривший по-английски лучше, чем по-французски, вернулся на родину и женился на племяннице Филиппа Бургундского — внучке убийцы его отца — таким образом был заключен мир между двумя когда-то непримиримыми группировками.

Как теперь надо было жить Карлу Орлеанскому? Как привыкать к старой/новой жизни? Чем заниматься? Он писал стихи.

Карл получил прекрасное образование, уже в молодости владел огромной библиотекой — после его пленения ее специально перевозили подальше от боевых действий, чтобы она не попала в руки врагов. Стихи он писал уже в плену — причем, как теперь доказано, — и на французском, и на английском.

Вернувшись на родину, он жил в основном в Блуа, окружив себя просвещенными людьми, музыкантами, поэтами. Его прославленные «литературные турниры» привлекали многих — мы знаем, что Карл был патроном Франсуа Вийона и соревновался с ним, сочиняя балладу на тему «От жажды умираю у ручья».

Начиная с XIX века и вплоть до сегодняшнего дня полузабытые стихи Карла стали открывать заново. Некоторые из них положены на музыку Элгаром и Дебюсси…

Время сбросило одеянье
Ветра, холода и дождей
Как парча, на природе всей
Солнца радостное сиянье.
Всюду жизнь, везде ликованье —
Щебет птиц и крики зверей.
Ветра, холода и дождей.
Струй серебряных трепетанье
И река несет, и ручей,
В каждой капле — отблеск лучей,
Полон снова мир обаянья!
Время сбросило одеянье
Ветра, холода и дождей.

Конечно, можно сказать, что не велика беда прожить большую часть своей жизни в английских, а не французских замках, не испытывая бедности, страданий, ужасов. Безусловно так. Но как грустно находиться вдалеке от всех главных событий, происходящих на твоей родине, понимать, что жизнь уходит, печально перелистывать книги и мечтать о свободе…

«Прошу тебя, о сердце, стань глухим
К суровому потоку черной грусти» — так начинается еще одно стихотворение Карла Орлеанского.

А заканчивается оно так:
«Недуг, что нам приносит грусть, неизлечим,
Ведь это не болезнь простая,
Что быстро от лечения растает.
Я верю, дух мой разумом храним,
Прошу тебя, о сердце, будь глухим»…

«Специалист подобен флюсу», — говаривал Козьма Прутков, и трудно с этим не согласиться. Конечно, хорошо знать свое дело глубоко, но как же прекрасно узнавать мир за пределами своих профессиональных интересов. Меня всегда сжигало желание узнать о том, чему меня не учили в школе и университете, услышать о чем-то новом, причем не от псевдоученых, а от настоящих специалистов.

Можно попробовать сделать свое образование куда более разносторонним с помощью образовательной платформы Level One, на которой собраны десятки курсов и сотни лекций, подготовленных экспертами.

Кино, психология, история моды, экономика, финансовая грамотность… Я уже рассказывала про курс «Ключ к памяти: как запомнить все», но также посмотрела бы курсы «Открывая сказки» и «Как замечать архитектуру». А по теме моего канала — курс «История России в ХХ веке: эпоха крайностей».

А в Черную пятницу в Level One
проходит крупнейшая распродажа года — выбирайте подходящие вам курсы и получайте скидку до 55%, которая действует до конца месяца.

Каждый курс сопровождается интерактивными уроками для закрепления материала, а на протяжении всего обучения вы можете получать поддержку и задавать вопросы в чате с единомышленниками. Если вы не успеете принять участие онлайн, доступ ко всем материалам сохраняется на год.

Переходите по ссылке и делайте свою жизнь лучше.

#реклама

Приглашаю вас на мой очередной он-лайн курс в «Прямой речи» для школьников. С 29 ноября по 2 декабря мы будем говорить о «Людях, которые двигали историю». Переходите по ссылке и записывайтесь.

ВЕЛИКАЯ ДУША

Махатма Ганди был непростым человеком. Он обладал такой силой убеждения и таким обаянием, что за ним шли сначала тысячи, а потом и миллионы. Он был готов бороться — и идти в своей борьбе до конца, но при этом останавливал самые удачные кампании, как только узнавал о вспыхнувшем насилии. Он проповедовал добро и любовь, но в быту, как часто бывает с харизматичными лидерами, был жестким и деспотичным. Он достигал невероятных духовных высот и прозрений, но при этом считал необходимым постоянно делать клизму и проводил странные, даже шокирующие эксперименты, целью которых было убедиться в том, что он полностью избавился от сексуального влечения.

Однажды на лекции о Ганди меня спросили, почему он смог повести за собой миллионы, а проповедь Льва Толстого, несмотря на всемирную славу писателя, породила куда меньшее число последователей?

Они ведь учили похожим вещам — ненасильственному сопротивлению, отказу от подчинения несправедливым законам. Они оба видели в частной собственности большой вред, оба стремились к опрощению, оба всеми силами хотели отказаться от секса…

У меня нет ответа на этот вопрос. Вернее, есть несколько, но ни один из них не кажется мне абсолютно убедительным. Идеи Ганди были теснее связаны с индийской традицией, чем идеи Толстого с русской? Распространение идей Ганди шло на фоне общего национального подъема Индии и борьбы за независимость? В Индии сильнее корни ненасильственного сопротивления, чем в России?

Я не знаю, почему именно Ганди смог оказаться одновременно и религиозным мыслителем, и влиятельным политиком. И очень сложно понять, насколько именно он определил дальнейшее развитие Индии — с его сильными и слабыми сторонами. Есть образ «идеального» Махатмы — который дал Индии все хорошее, а все, что было и есть плохого, происходило вопреки ему и его учению. Есть «очерняющие» биографии, в которых говорится, что фанатизм и неуступчивость Махатмы принесли большой вред.

Слово «махатма» буквально означает «Великая душа». Это не описание душевных качеств человека, а определение существа, обладающего особыми, надчеловеческими качествами. Это слово применительно к Ганди впервые использовал другой великий индиец — Рабиндранат Тагор.

Был он священным существом, носителем мирового духа, или британским юристом, «изображающим из себя полуголого факира», как называл его Черчилль?

Попробуем если не найти ответы, то во всяком случае в очередной раз поставить вопросы, связанные с Ганди, в лекции на канале «Уроки истории с Тамарой Эйдельман».

«ПРЕКРАСЕН НАШ СОЮЗ…»

Сегодня — день смерти моего отца. А в субботу я была в гостях у его одноклассника — ему только что исполнилось 92 года… Было немного странно в последнюю субботу ноября отправляться в гости, потому что уже много лет всем, кто был связан с выпуском 110-й школы 1947 года, было известно, что это день встречи класса…

Сначала в течение долгих лет день назывался «мальчишник» — школа-то была мужской, — на «мальчишник» не пускали ни жен, ни детей. Потом время шло, «мальчики», увы, стали умирать. И тогда оставшиеся помягчели — последние лет тридцать на «мальчишниках» собираются жены и вдовы, дети и внуки. Теперь из-за ковида последние четверо одноклассников только перезваниваются. Вспоминают своих друзей, свой поразительный, блистательный класс, из которого вышел выдающийся врач и замечательные физики, капитан дальнего плавания и другой моряк, который оставил флот, чтобы стать директором музея, а вернее, поместья, когда-то принадлежавшего его деду. А еще режиссер, архитектор, инженер, историк, латиноамериканист…

Впрочем, зачем все это перечислять? Главное, что это были люди, несмотря на все огромные различия между ними удивительным образом сохранившие ощущение братства.

Каждый раз, когда папа писал о пушкинском Лицее, он вспоминал своих школьных друзей, — в этом можно не сомневаться. Во вступлении к книге «Прекрасен наш союз», как раз посвященной истории лицейского братства и судьбам лицеистов, он пишет:

«Эта книга — история одного класса.
Класс как класс — тридцать человек; мальчишки как мальчишки, проучившиеся вместе с двенадцати до восемнадцати лет и после никогда о том не забывавшие.
Легко догадаться, что в этой книге читателю, конечно, встретятся школьные труды и веселые проказы, юные споры и первая любовь, ожидание будущего и сожаление о прошедшем; всегдашнее (и в двадцать, и в сорок, и в восемьдесят лет) «а помнишь?..»; и традиционные вечера встречи в некий определенный день. Здесь будут и серьезные, обидные объяснения с тем, кто казался всегда своим; но вдруг оказался совсем на себя непохож; здесь и первые утраты, прощание навсегда…
Книга о друзьях. Тот, кто ее откроет, не сможет не задуматься о своем: а как же у меня, у нас все было и будет? И почему порою именно так, как у них? И отчего же не так? И нам, которым еще жить, нужно познакомиться с одним классом, который уже прошел по жизни до конца. Прошел много лет назад…»
В первые годы после школы, как рассказывал папа, они собирались не так уж часто, но позже, по мере того, как мальчики взрослели, а потом уже и старели, они все сильнее ощущали необходимость увидеться — с кем-то чуть ли не каждый день, а вот так — всем классом — пусть хотя бы раз в год, — и вспомнить невероятного директора Ивана Кузьмича Новикова, учителей — прекрасных, смешных, деспотических — разных. Школа была, конечно, традиционной, со строгими правилами, со стеклянными вставками в дверях классов, чтобы Иван Кузьмич мог, проходя по коридору, видеть, что происходит (однажды так он заметил, что ученик Натан Эйдельман ест прямо на уроке). И учителя были очень разные.

Но каким-то образом здесь в те страшные годы, когда одного из мальчиков увели прямо из класса, и одноклассники увидели его только через много лет, когда вокруг становилось все страшнее, Иван Кузьмич вел «Урок газеты» и говорил: «Учитесь читать между строк» (Это в 40-е годы!). Он сумел создать такую обстановку, в которой дети наркомов не считали, что им позволено больше, чем детям журналистов, а когда ему было приказано не давать еврейским мальчикам золотых медалей, то он не стал ломать комедию, а честно вызвал нескольких из них, в том числе моего отца, и предложил самим выбрать себе по четверке. И еще каким-то образом в те годы, когда жены отрекались от мужей, а дети от родителей, этих мальчиков научили дружить так, что дружба эта сохраняется и сегодня, через 70 с лишним лет после выпуска. Это, наверное, значит не меньше, чем любые их профессиональные достижения.»