НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ УБИВАТЬ ПАМЯТЬ

Когда человек теряет память, он заболевает деменцией и его личность постепенно разрушается. Когда общество теряет память, оно точно так же разрушается и превращается в хаотическое собрание разрозненных единиц. Человек, потерявший память, становится или невероятно агрессивным, или впадает в ступор. Точно так же и в обществе без памяти расцветает агрессия, или же члены его погружаются в пассивное безмолвие. А чаще происходит и то и другое…

Сегодня у нас продуманно, последовательно отнимают память. Стирают с лица земли остатки ГУЛАГовских лагерей, чтобы не осталось места, где можно было бы вспомнить о том, что здесь творили. Музей истории политических репрессий «Пермь-36» уничтожают. Пытаются срывать таблички «Последнего адреса». Пытаются задушить штрафами Сахаровский центр. Пытаются помешать увековечить память Немцова. Закрывают доступ к архивам. Собираются сгноить в лагере Юрия Дмитриева.

И теперь новый удар — генеральная прокуратура подает иск о закрытии Международного Мемориала* — одной из самых первых правозащитных организаций в России, места, где работает множество благородных, самоотверженных людей, которые пытаются несмотря ни на что сохранить нашу память.

Я помню набитый зал в 1989 году, когда проходила учредительная конференция Мемориала. В тот момент казалось, что создается основа для осмысления прошлого, для его очищения и для начала совершенно новой жизни. Не вышло. Пока не вышло…

Ну что же. Продолжаем разговор.

При всей чудовищности того, что сейчас происходит с Мемориалом, я думаю о том, как Солженицын ходил кругами по саду в Переделкине и таскал за собой вилы, чтобы отбиваться в случае чего, а потом возвращался в дом и снова садился за рукопись «ГУЛАГа». Представляю, как Шаламов, вышедший из своего ада, садился и писал про стланик. Представляю Юрия Дмитриева в камере и людей, приезжающих в Сандармох или на 12 километр под Екатеринбургом, чтобы оставить там фотографии своих убитых родных, прикрепить листок с их именами к дереву. Думаю о тех, кто создает таблички «Последнего адреса».

И я точно знаю, что память жива. Ее пытаются убить, затоптать, но она жива. И главное, что нам следует делать, — поддерживать ее всеми силами.

Я уверена, что даже если прекрасным сотрудникам Мемориала не удастся отстоять свою организацию, то они все равно найдут способ продолжить свое благородное служение и снова, снова и снова, несмотря ни на что, раздувать угасающий огонек и сохранять историческую память.

И наша задача — тоже участвовать в этом. Участвовать так, как каждый может и как по силам каждому. Рассказывать детям о том, что было в прошлом, и о том, что происходит сейчас. Не забывать великие книги, как бы ни было тяжело их читать, не верить тем, кто говорит, «а зато Сталин выиграл войну» или «взял с сохой, а оставил с атомной бомбой» (тоже мне достижение — и, кстати, Черчилль такой глупости не говорил).

Вот только я точно знаю, что я не буду делать: я не буду стенать о том, что в очередной раз снизу постучали, или восклицать: «не забудем — не простим».

Давайте вместо этого приложим все усилия, чтобы историческая память осталась жива, а ложь как можно меньше засоряла наши мозги.

Пойду готовиться к следующей лекции про Сталина.

*Минюст внес Мемориал в реестр иностранных агентов, с чем ни я, ни организация не согласны.

НАШИ ДРУЗЬЯ ДРАКОНЫ

Когда я стала готовиться к лекции о драконах (да-да, сегодня будет лекция о драконах и других волшебных существах), то, конечно, стала читать серьезные работы специалистов по мифологии, древнему искусству — они, надо сказать, много пишут о драконах, грифонах, волшебных птицах и черепахах.

Но куда удивительнее то, как много пишут о драконах не ученые, а любители — в прямом смысле слова — те, кому нравятся драконы. Конечно, мы знаем книги, где драконы выглядят не слишком приятно — можно вспомнить мерзкого Смауга, с которым Бильбо Бэггинс неосторожно вступил в беседу, или полуслепого дракона, охранявшего сокровища Беллатрисы Лестрейндж в банке Гринготтс, и других драконов из «Гарри Поттера». Впрочем, даже там, хоть они и показаны страшными и злобными, но как же Хагрид любит своего малыша Норберта и как он пытается, несмотря ни на что, воспитывать дракончика в своем домишке. В «Игре Престолов» воспоминания о драконах вызывают ужас, но Таргариены каким-то образом находили с ними общий язык…

А уж если посмотреть на выходящие в последнее время разнообразные детские книги о драконах, то через пять минут уже захочешь, чтобы у тебя дома тоже жил дракончик и попыхивал огонечком, будешь читать о том, как приручить дракона, или отправляться по всему свету вместе с защитниками драконов на поиски бедных и симпатичных многоголовых созданий, очень нуждающихся в нашей помощи.

Вот ведь интересно — в европейской традиции драконы, а также многочисленные змеи с множеством голов — по сути те же драконы — обычно всегда злодеи, враги героя, «вредители» по классификации В.Я.Проппа.

На востоке, правда, все обстоит по-другому — там драконы обычно оказываются благодетельными существами. Так что же произошло? Неужели мы предали наследие Геракла, сражавшегося с лернейской гидрой или Иванушки, смело ночь за ночью выходившего к Калиновому мосту, или Бильбо, не побоявшегося разговаривать с драконом, и Барда Лучника, сумевшего выстрелить в то самое местечко, где броня дракона не была непробиваемой?

Конечно нет. Сказки остаются сказками, и герои в них очень часто сражаются с какими-то жуткими чудищами, а нам нравится про это читать.

Но в то же время нынешняя любовь к драконам просто говорит о том, что нас в нашем сегодняшнем компьютеризированном, рациональном, прагматичном мире все равно завораживает все чудесное и сказочное. И так же, как когда-то средневековые географы выводили на карте в местах, о которых они ничего не знали: «Здесь живут драконы» — в уверенности, что уж там-то, за горами, за лесами, волшебство точно существует, так и мы в глубине души думаем: а вдруг?

И еще одно — легенды о драконах или о каких-то похожих на них существах почему-то бытовали практически у всех народов мира. Если не дракон, то крылатый змей или грифон, или еще какое-то чудище. Почему-то наши предки были уверены, что все эти странные и совершенно невозможные в обычной жизни создания все-таки существуют.

Зачем-то они были нужны, и дело, безусловно, не просто в желании придумать что-то удивительное. Драконы в мире появились не просто так. А почему? Об этом пойдет речь в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман».

РАЗГОВОРЫ С ВИДОМ НА АКРОПОЛЬ

Хвастаться нехорошо, но я и правда пишу этот текст в номере с видом на Акрополь. А вчера вся наша группа, которая отправляется в поездку, посвященную мифам и легендам древней Греции, ужинала с видом на Акрополь. И это, наверное, означает, что мы выпали из обычного времени с его ужасами, мерзостями, жестокостями и дурной погодой и попали в мифологическое время, где вся жизнь идет совершенно по-другому.

Чтобы мы не сомневались в том, что попали в волшебный мир, к нам пришел Сократ. Вот честное слово. Он с нами ужинал и — что же еще должен делать Сократ? — разговаривал.

Так зовут нашего гида. Его родители, жившие в момент его рождения в Советском Союзе, назвали сына Сократом. А еще, по его словам, у него есть друг Менелай. Но такие имена характерны для греков, родившихся в СССР. Здесь-то, в Греции, детей называют попросту — Деметриос, Спиридон — а вот имена античных персонажей давали детям советские греки, чтобы таким образом сохранить идентичность.

С греческой идентичностью (как и с любой другой) в СССР было непросто. Сократ сказал, что его предки жили в Батуми, а сам он родился в Латвии. Судя по всему, такое перемещение связано с тем, что в 1937-38 годах происходили аресты греков в южных регионах. Всего было арестовано около 15 тысяч человек. Что-то мне подсказывает, что прежде, чем оказаться в Латвии, родные Сократа побывали в лагерях, а потом в Средней Азии, где многие из греков оказались в ссылке. Обнаружила в Википедии очень характерную фразу: «основными регионами по реализации плана по грекам стали Краснодарский край РСФСР и Донецкая область Украины». План, значит, в 1937 году спускали не только на количество смертных казней, но и на аресты представителей конкретных народов. Логично — социализм — это учет и контроль.

Ну а теперь Сократ уже четверть века живет в Греции и работает гидом.

Еще к вопросу об идентичности — во всех греческих школах чуть ли не с первого класса учат древнегреческий язык. Он, во-первых, не похож на современный греческий, а во-вторых, очень сложный. Но как же без него? Я представила себе, что в российских школах изучали бы старославянский, из-за которого столько поколений студентов филфаков обливается кровавыми слезами, — а потом читали бы в первом классе «Слово о полку Игореве» в оригинале. Вот жизнь была бы… Все-таки хорошо, что «наше всё» писало уже на том языке, который, хоть и не совсем понятен нынешним школьникам, но во всяком случае не требует отдельного изучения.

Впрочем, вспоминаю знаменитую историю, как школьников попросили проиллюстрировать строчки «Бразды пушистые взрывая, Летит кибитка удалая, Ямщик сидит на облучке, В тулупе, в красном кушаке» — и в результате получили летящую по небу кибитку, сбрасывающую бомбы на странных пушистых зверюшек — браздов…

На мой вопрос о том, значит ли изучение древнегреческого, что любой выпускник греческой школы может запросто взять — и прочитать «Илиаду» в подлиннике, Сократ ответил, что в школах, к сожалению, учат плохо, но те, кто хорошо учились, наверное, могут. Кто-то, значит, все-таки может после школы прийти домой, открыть Гомера — и список кораблей прочесть до середины. Или даже дальше. Завидую. Я люблю список кораблей — совершенно непонятный и поэтому завораживающий…

«Рать беотийских мужей предводили на бой воеводы! Аркесилай и Леит, Пенелей, Профоенор и Клоний./ Рать от племен, обитавших в Гирии, в камнистой Авлиде; Схен населявших, Скол, Этеон лесисто-холмистый».

Всегда говорила своим ученикам, что знание, не обладающее практической ценностью, — самое прекрасное. Вот был когда-то Этеон «лесисто-холмистый». Там находилось святилище Деметры и показывали могилу несчастного Эдипа. И оттуда люди отправились воевать под Трою. Совершенно ненужное мне знание, которое доставляет истинное наслаждение. Так и перекатывается во рту — «Этеон лесисто-холмистый»… Вот оно, счастье — смотреть на Акрополь и повторять «Этеон лесисто-холмистый». Жаль, что не могу это произнести на древнегреческом…

Добрый день, дорогие друзья!

Спешу написать вам об очень-очень радостном для меня событии: наша команда закончила подготовку программы поездки в Мексику.

Мы долго шли к этой поездке, не верили, что она получится, готовились, сомневались, размышляли, как выбрать из всего невероятного богатства культуры и истории этой замечательной страны то, что можно уложить в одну короткую поездку.

И вот — программа готова! Мы решили сосредоточиться на древних культурах Мезоамерики — ацтеках, майя и других — и у меня просто дыхание захватывает при мысли, что мы увидим пирамиды майя, сможем подняться на воздушном шаре над загадочными пирамидами Солнца и Луны в Теотиуакане, посетить удивительные мексиканские музеи. Конечно, мы еще будем любоваться пейзажами, смотреть на произведения знаменитых мексиканских художников, осматривать колониальную архитектуру, проплывем на лодке по каньону Сумидеро, но все-таки главным центром нашей поездки будут древние культуры.

И просто передать вам не могу, как мне уже хочется скорее начать о них рассказывать...

Присоединяйтесь к нашей Культурной Экспедиции в мир древних цивилизаций Мезоамерики!

Программа и условия участия по ссылке.

До встречи!
Тамара Эйдельман

НАХАЛЬНЫЙ СОКРАТ

Как и полагается туристам, мы ходили по афинской агоре — площади, куда жители города приходили сделать покупки, обсудить новости, людей посмотреть, себя показать. Идешь мимо не очень понятных камней и думаешь: «А здесь ходил Фемистокл… И Перикл… И Сократ…».

Про Сократа много думаю последнее время. Главное, что делал Сократ и чем так раздражал жителей Афин — он задавал вопросы.

Сократ любил Yes-No questions, вызывавшие у его собеседника сомнение во всех тех понятиях и представлениях, которые казались ему с детства незыблемыми. Казалось, все устои начинали шататься, но на самом-то деле Сократ был убежден в существовании истины, просто истину, с его точки зрения, надо было не получать свыше от каких бы то ни было авторитетов, а идти к ней, подвергая все сомнению и исследованию, а затем с помощью свободной мысли находить ответ…

За это его обвинили в безбожии и развращении молодежи…

И он мог отделаться условным сроком (ой нет) — я хотела сказать, легким испугом, заплатить штраф и пойти домой, к сварливой Ксантиппе, и продолжать заниматься философией, ну, может быть, потише, чем раньше. Можно было заняться просто изучением того, что говорили и писали до него — вполне благородное занятие.

Но тот Сократ, о котором нам написал Платон, явно специально провоцировал судей. В Афинах профессиональных судейских не было — Сократа судили 500 человек, выбранных по жребию, а те, кого мы сегодня назвали бы истцами и ответчиком, должны были говорить сами. Это было противостояние города и отдельного человека, и человек вел себя вызывающе.

Он начал с того, что попросил прощения, мол, я ваших обычаев на суде не знаю. Вроде бы напомнил: мне скоро 70 лет, а я никогда не привлекался. Потом начал рассуждать о том, что оракул в Дельфах назвал его самым умным человеком в мире, а он никак не мог понять, почему так, а потом понял — он осознает свое незнание, а другие даже этого не могут… Уже в это время, если верить Платону, Сократ восклицает: «Я же просил вас, не шумите, афиняне!» — так и видишь афинских граждан, которые возмущенно переговариваются между собой.

Потом Сократ посадил в лужу своего обвинителя Мелета, спросив, считает ли тот, что человек может хотеть жить в окружении плохих людей. (Мне-то кажется, что запросто, но в тех координатах, в которых жили Сократ и Мелет, ответ, конечно, был отрицательным). А если не может, то значит, Сократ не мог осознанно учить молодежь плохому, следовательно, он не виноват…

Все эти словесные изыски разозлили судей, и они признали Сократа виновным. И он все еще мог отделаться легким испугом. В Афинах была интересная процедура, когда обвиняемый должен был сам назначить себе наказание. Судьи не обязаны были следовать его предложению, но это должно было продемонстрировать — вот, мол, признаю вину, раскаиваюсь.

А Сократ сказал, что его друзья советуют ему назначить себе большой штраф и обещают быстро собрать деньги, и он, ладно уж, назначает штраф, но вообще-то он бы за свои многолетние труды приговорил себя к обеду в Пританее — это был торжественный обед, который проводили для человека, победившего на Олимпийских играх.

Вот эту наглость судьи уже совсем не хотели терпеть и приговорили философа к смерти. А он еще сообщил им, что прекрасно знал, как на них воздействуют, когда плачут, просят прощения, приводят своих детей, — но только он, Сократ, так делать не хочет, и если бы ему сказали, что ради сохранения жизни он должен отречься от своей философии, то он бы этого не сделал.

И отправился в темницу, откуда еще отказался бежать, и через месяц спокойно выпил чашу с цикутой, утешая рыдавших учеников и объясняя им, что после смерти либо ничего нет, тогда и бояться нечего, либо человек получает по заслугам, тогда все отлично, потому что он ни в чем не виноват…

И почему-то эта история оказывалась актуальной во все времена, и наше время — не исключение.

РАЗГЛЯДЫВАЯ ПАМЯТНИКИ

Город Нафплион — самый настоящий памятник. Нафплионом владели крестоносцы и турки, а влияние Венеции ощущается просто на каждом шагу. Идешь по мощеным плитами улицам, смотришь на здание музея, где изображен лев святого Марка, и понимаешь, как далеко когда-то протянулись руки Серениссимы. Здешнюю (потрясающую) крепость в 1821-22 годах штурмовали греческие повстанцы, и несколько лет город даже считался столицей греческого государства.

Странный памятник — без статуй — воздвигнут Дмитрию Ипсиланти. Его предки были фанариотами — знатными греками, жившими на территории Османской империи и служившими султанам. Отец Дмитрия и его куда более знаменитого в России брата Александра был господарем Молдавии, а затем Валахии, а его сыновья находились на русской службе. Александр дослужился аж до генерала.

Братья Ипсиланти рассчитывали, что Александр I, унаследовавший от бабушки мечту о православном государстве на Балканах, поможет грекам освободиться от власти султана. Царь был не прочь, но у него происходила своеобразная психологическая «ошибка». Он был одним из создателей Священного Союза, который должен был поддерживать власть законных государей. И он же был российским царем, стремившимся укрепить влияние России на Балканах. Отсюда, с одной стороны, желание помочь грекам и усилить позиции России в стратегически важном регионе. Но ради этого надо поддержать восстание против законного государя.

Александр I, как всегда, колебался, а братья Ипсиланти решили действовать. Восстание Александра Ипсиланти оказалось провалом — он вывел свой отряд из Кишинева, вступил на территорию Дунайских княжеств, но никто его особо не поддержал, в результате он перешел австрийскую границу, попал в плен к австрийцам и там умер.

Его брат Дмитрий оказался более удачливым — он высадился в Греции и вел войну там. Как раз в Нафплионе он встретился с богатой гречанкой Манто Маврогенус, которая стала его возлюбленной — и, кстати, отдала все свои деньги на строительство кораблей для повстанцев.

Через несколько лет в игру вступил еще один знатный грек, находившийся на российской службе — памятник ему тоже стоит на площади в Нафплионе. Иоанн Каподистрия занимал многочисленные дипломатические посты при Александре I и тоже оказался заложником противоречивости российской политики. Все 20-е годы он, с одной стороны, пытался убедить царя помочь грекам, а с другой — должен был воздерживаться от открытой поддержки повстанцев.

В 1827 году Греческое национальное собрание избрало графа Каподистрия правителем Греции — и он прибыл в Нафплион. Управлять страной, где каждый второй командир считал себя совершенно независимым, было нелегко. Дмитрий Ипсиланти поссорился с правителем и отошел от политики, а Петро-бея, вождя клана Мавромихали, Каподистрия бросил в тюрьму. В результате сын и брат Петро Мавромихали напали на Каподистрию, когда тот выходил из церкви, и убили его.

На той же площади, где стоят памятники Дмитрию Ипсиланти и Иоанну Каподистрии, установлен и памятник первому королю с совсем не греческим именем Оттон. После убийства Каподистрии в Греции учредили монархию. Страной много лет управлял сын баварского короля, а его жена Амалия Ольденбургская, вдохновившись видом греческой национальной одежды, разработала форму для почетного караула дворца, которая до сих пор поражает туристов, наблюдающих в Афинах за сменой караула.

Улицы Нафплиона полны воспоминаний. Конечно, есть отель «Байрон», есть изображение Ласкарины Бубулины, владевшей целым флотом, поддерживавшим повстанцев. Изображают ее не просто как богатую женщину, а как настоящую пиратку, с кинжалом за поясом.

Прямо на улице выставлена картина, показывающая убийство Каподистрии и толпу, которая вот-вот набросится на убийц.

Как удивительно, что воспоминания об аристократах, состоявших на русской службе, сыне баварского короля, дочери Ольденбургского герцога, пиратке албанского происхождения и великом английском поэте стали важной частью греческой идентичности.

Как странно всё происходит в истории…

ПРЕЗИРАЮ СПАРТАНЦЕВ

Даже представить себе не могла, что Спарта находилась среди такой неземной красоты. Давно уже я не видела таких поразительных пейзажей, как вокруг Спарты, от которых захватывает дух и слезы наворачиваются на глаза.

Спартанский акрополь весь зарос оливковыми деревьями, некоторые из которых если и не видели, как уходили на бой 300 спартанцев, то во всяком случае крестоносцев вполне могли застать. А вокруг, куда ни глянь, совершенно поразительные линии гор.

Но потом возникают вопросы. Каким образом спартанцы, жившие среди этой невероятной, возвышающей душу красоты, могли думать только о войне? Я понимаю, что многие рассказы о Спарте — выдумки. Детей со скалы не сбрасывали. В той расщелине, куда спартанцы бросали людей, обреченных на смерть, детских скелетов не найдено. А казнили, сбрасывая со скалы, не только спартанцы, но и утонченные афиняне, и фиванцы…

Не было никакого мальчика, который прятал под одеждой лисенка, пока тот не прогрыз ему все внутренности. Почему лисенок не вырвался у него из рук, а принялся его грызть? Почему никто из старших не заметил, что мальчик истекает кровью? Это все страшилки.

Но Спарта действительно была малоприятным государством. Как замечательно сегодня сказал наш гид Сократ, спартанские законы «подморозили» развитие полиса. В то время, как в других местах развивалась торговля, расширялись связи с другими городами и странами, а одновременно поднималась культура, спартанцы заботились только о том, как удержать завоеванные ими земли, отправляли молодежь убивать покоренных илотов, сохраняли у себя государственную экономику, вместо денег использовали железные прутья — длинные, чтобы их нельзя было спрятать, и хрупкие, чтобы их даже в хозяйстве нельзя было использовать.

Детей воспитывало государство, взрослые мужчины жили в общежитиях, тайком прокрадываясь к женам, от которых прежде всего ждали рождения сыновей, трапезы были общественными, и ели на них мерзкую чечевичную похлебку.

Матери желали сыновьям вернуться либо со щитом, то есть с победой, либо на щите, то есть мертвым, а когда полководца Павсания обвинили в предательстве и он укрылся в храме Афины, то его собственная мать принесла первый камень, чтобы замуровать вход в храм и обречь предателя на голодную смерть…

Люди, которые так жили, явно не любовались извилистой линией гор Тайгета, не восхищались оливковыми деревьями. У них не было поэтов и скульпторов, а главное развлечение было — петь хором воинственные песни. Вот и говорите после этого, что прекрасное окружение воздействует на людей…

Но еще больше меня удивляет то, какое восхищение спартанцы вызывали в самые разные времена.

Когда Платон описывал свое зверское государство, которым управляет кучка философов, опирающихся на стражей, не имеющих ни семьи, ни дома, ни собственности, — он явно держал в голове пример Спарты. Даже развил их опыт. Если в Спарте старейшины решали, кто с кем должен заключать брак, чтобы дети получались здоровыми и полезными для государства, то у Платона пары (браком это даже не назовешь) составлялись по жребию, но философы вполне могли себе позволить подделать жребий, чтобы соединить лучших мужчин и женщин. Думаю, спартанские старейшины одобрили бы такой шаг…

А с каким уважением Плутарх описывал жизнеописание спартанского законодателя Ликурга, как потом упивались этим описанием жизни, полностью подчиненной государству, благородные революционеры и мечтатели разных стран и времен. Как до сих пор славится Спарта — я уж не говорю о школьниках, всегда с восторгом слушающих о спартанцах, но ведь и взрослые люди, которые, может быть, историю Греции совсем не знают, а про спартанцев и про детей, которых бросали со скалы, слышали.

Чем нас притягивают эти фрики? Почему жизнь людей, ставших винтиками, кажется нам полной благородства и отваги? Мне всегда это было непонятно, но увидев, среди какой красоты, не замечая ее, жили спартанцы, я прониклась к ним глубоким презрением. Это, может быть, неисторичное высказывание, но уж простите…

​​Друзья, сегодня своей подборкой книг МИФа делится заслуженный учитель России, историк и писатель Тамара Натановна Эйдельман 

Я с нетерпением жду того момента, когда моим маленьким внучкам можно будет уже начать читать книги — не просто показывать картинки, а именно читать, обсуждать с ними прочитанное. Очень волнуюсь, потому что есть мнение, что «нынешнее поколение…» ну вы знаете, дескать, нынешнее поколение не читает и читать не собирается.

Честно говоря, мне не очень понятны такие разговоры, потому что в каждом поколении есть те, кому интересно читать, и те, кому не очень. И во многом это зависит от того, давали ли им в детстве хорошие книги, почувствовали ли они в какой-то момент, что чтение — это отличное занятие. А для этого нужно «всего лишь», чтобы книги были интересными, а еще, чтобы их было приятно держать в руках, разглядывать, рассматривать — ну а дальше уже поневоле начнешь читать и увлечешься.

Не случайно оформлению книг, как детских, так и взрослых, во все времена уделяли так много внимания. Совершенно разные вещи — читать «слепой» и некрасивый текст или видеть перед собой страницу, превращенную к произведение искусства.

И вот я держу в руках детские книги издательства МИФ — и сердце радуется.

Семь чудес Древнего мира
Конечно, я, может быть, и сама смогу рассказать своим внучкам про эти чудеса, но насколько приятнее это будет делать, раскрывая pop-up книгу, на страницах которой поднимается пирамида, раскрываются врата храма Зевса в Олимпии, плывут корабли рядом с Колоссом Родосским. А рядом — еще и увлекательные и короткие, вполне подходящие для деток рассказы о том, как все эти чудеса создавались.

Драконы. Удивительные создания со всего света
Прелесть этой книги не только в чудесных рисунках, но прежде всего в том, что она написана от лица… защитников драконов, которые построили специальный ковчег и путешествуют по всему миру.

Атлас русалок
Меня, как большого любителя географии, сразу привлекло то, что здесь, как и полагается в атласе, много красиво нарисованных карт, а на них отмечено, где, в каких странах какие русалки «обитают», как они выглядят, как их зовут, какие легенды с ними связаны. Читаешь милую книжку и заодно развиваешь знания географии.

Как человек стал человеком
Эта книга уже для детей постарше, среднего школьного возраста, но она тоже невероятно привлекательна и познавательна. Это история великих открытий, сформировавших цивилизацию — развитие человечества показано через книги, города, дома и замки, орудия труда и оружие. И всюду текст неразрывно сплетен с яркими иллюстрациями.

Мифы Древней Греции
Мифы Древней Греции в пересказе Марчеллы Уорд и Сэндера Берга во-первых, написана простым и ясным языком, во-вторых, конечно же, иллюстрирована, причем, что не совсем обычно — не рисунками с греческих ваз, а работами современного художника. Кому-то, может быть, это не понравится, но зато придает книге оригинальный вид. И организованы здесь мифы совсем не так, как мы привыкли — по географическому принципу. Мифы, связанные с Афинами, с Парнасом, с Фивами, или.. «Над морем» и «Подземное царство».

Мифические существа из сказок и легенд всего мира
Ну и конечно меня, как большую любительницу путешествий, просто восхищает книга «Мифические существа из сказок и легенд всего мира». Здесь рассказывается о драконах, великанах, богах, духах, — но не просто так, а с привязкой к определенным местам, куда отправляются профессор Оксфорда Байрон Мортимер и его дочка Милли. То есть с одной стороны эту книжку можно просто читать — и узнавать про Лох-Несское чудовище или про Кракена, а можно открывать, если действительно отправляешься в путешествие в Шотландию или Норвегию. А еще к ней приложен «волшебный фонарь», позволяющий разглядывать рисунки и выискивать фантастические создания — да это же просто сказка!

Сейчас все эти книги можно купить со скидкой 50%, а на книгу «Мифические существа из сказок и легенд всего мира» мы сделали промокод glow, работает до конца недели.

ПОКЛОН ФАЛЕСУ МИЛЕТСКОМУ

В глубокой древности в городе Милете жил мудрец Фалес. Он, как и полагалось древнегреческому мудрецу, занимался практически всеми науками, существовавшими в то время — астрономией и географией, геометрией и хронологией. А еще он задавал вопросы о том, как устроено мироздание, и пытался на них ответить.

Одним из главных вопросов, волновавших Фалеса Милетского был вопрос о том, какая из четырех стихий — огня, воды, земли и воздуха — лежит в основе мироздания. И, поразмыслив, он пришел к выводу, что в основе мира находится вода.

Сегодня это утверждение может показаться странным, но я всегда представляю себе Фалеса, сидящим на берегу моря и вглядывающимся в даль. Сегодня море отступило, а во времена Фалеса Милет был портом, сюда приходили корабли из разных концов эллинского мира. Мне всегда кажется, что Фалес видел мир, окутанный загадочной мифологической дымкой, и как будто бы раздвигал ее, рассеивал туман — и ему открывалось огромное, бесконечное море. Ну, конечно, тут можно решить, что в основе мира — именно вода.

Но вот прошло уже две с половиной тысячи лет с тех пор, как Фалес Милетский положил начало древнегреческой философии, и, в общем-то, его поэтическое предположение не кажется таким уж странным. Сегодня мы знаем, что мир устроен не совсем так, как казалось древним философам, но известно нам и то, как много в нашей жизни значит вода.

Вода — это древний океан, в котором зародилась жизнь на Земле. Это реки, ручьи, родники, моря и океаны. Это ледники и снег, дождь и влажный туман. Это оазисы в пустыне и фонтаны в городах. Вода — это жизнь, это богатство и сила, это власть и влияние, это контроль над жизнью тысяч людей.

А еще, увы, вода — это часто предмет раздоров, споров, конфликтов и войн. Это ресурс, ценность которого всегда была огромна, но сегодня особенно возросла.

Фараоны приказывали прорывать каналы, китайские императоры строили плотины, а римские императоры проводили акведуки. Средневековые города задыхались от нечистот, и спасти их могла только вода. Современные города, казалось бы, справились с прежними проблемами — в них проведены водопровод и канализация, есть системы очистки воды, и все, казалось бы, хорошо.

Но зато появились новые проблемы — промышленные отходы и химические примеси, уничтоженный Арал и высыхающая Африка. Долго ли продержится человечество на тех запасах воды, которые есть на нашей планете? Сможем ли мы решить все новые и новые проблемы?

Впрочем, может быть, они не так уж новы? Может быть, это просто все те же древние проблемы, исходящие из простого постулата — у кого есть чистая вода, у того и власть?
Может быть, не так уж и не прав был Фалес, и вода, действительно, лежит в основе всей нашей жизни?

О том, как древние проблемы дошли до наших дней и как они влияют на нашу жизнь, мы и поговорим в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман».

ДЕЛЬФЫ КАК ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ПОБЕДЫ ДОБРА НАД ЗЛОМ

Наше греческое путешествие подошло к концу. Вчера мы обсуждали, кому что больше всего запомнилось за эту прекрасную неделю. Кто-то вспоминал Парфенон, кто-то Олимпию, кто-то посещение винодельни или оливковой фермы, спартанский акрополь. И, конечно, Дельфы.

Для меня Дельфы — воплощение абсолютной победы добра над злом. Здесь Аполлон убил дракона Пифона — и это один из многочисленных символов, созданных человечеством, чтобы воспеть победу Солнца над тьмой. А значит, здесь можно было убедиться в том, что Хаос отступает и мы существуем в прекрасном и разумно устроенном Космосе.

Люди приходили сюда в течение двух тысяч лет, чтобы получить ответ на волновавшие их вопросы, потому что верили в разумно устроенный мир, в то, что можно вступить в контакт с высшими силами, получить от них помощь и совет — пусть в самом странном и темном виде.

Здесь царь Крез получил роковой для него ответ на вопрос, воевать ли ему с Киром: «Если ты перейдешь реку Галис, то погубишь великое царство» — но без объяснения того, какое царство он погубит, свое или чужое. Но здесь же Аполлон устами жрицы-пифии возвестил о том, что мудрейшим из людей следует считать Сократа, и здесь же у входа в храм можно было прочесть два великих афоризма, определивших не только греческую, но во многом и мировую культуру: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры».

И сегодня, когда от прекрасного храма, который, как говорили, был построен по восковой модели, принесенной людям священными пчелами Аполлона, остались только руины, здесь каждую секунду ощущаешь то, что в нашем мире так легко забыть — в мире есть красота, добро и гармония.

Когда «восходишь» к Дельфам, то осознаешь — здесь особое место. Греция полна оливковых деревьев. В Дельфах оливы тоже есть — но на территории святилища их совсем мало — пейзаж определяют темные, остроконечные кипарисы и пинии, и это многое меняет. Все вокруг становится куда более величественным и таинственным — как и должно быть в таком месте.

А потом поднимаешься на склон, смотришь вокруг — и перехватывает дыхание: неужели на свете может существовать такая красота, такая абсолютная гармония?

Знаю-знаю, что не такой уж светлой и гармоничной была древняя Греция, как нам часто кажется — здесь казнили Сократа, здесь полисы постоянно воевали друг с другом, здесь были рабы, а женщины безвылазно сидели в гинекеях. Да и в самих Дельфах не так все было гармонично — пифия, сидевшая на треножнике, опьянялась поднимавшимся из-под земли газом, впадала в экстаз, выкрикивала что-то бессвязное, а жрецы потом толковали услышанное. Похоже, что хаос, хоть и был побежден, но всегда находился где-то поблизости, всегда готовый вырваться наружу.

Но именно поэтому так прекрасны Дельфы. Всем своим видом они как будто говорят: да, в мире так много страшного, Пифон побежден, но есть другие силы, вечно жаждущие творить зло. Мы знаем о них, видим их, ощущаем их присутствие и, несмотря ни на что, верим в гармонию мира, в свет и добро.

«Из тяжести недоброй И я когда-нибудь прекрасное создам» — написал Мандельштам, не подозревая, что через четверть века ему предстоит мученическая смерть на лагерном пересыльном пункте. И так и хочется, стоя на склоне Дельф, крикнуть Аполлону: «Где же твоя гармония? Где свет и справедливость?» А потом оглядываешься вокруг и понимаешь, что он нам отвечает каждую минуту здесь, в Дельфах: «Да вот же они».

И вдруг вспоминаешь писателя, который никогда не был в Дельфах, но все творчество которого было пронизано духом античной трагедии. Уильям Фолкнер, получая Нобелевскую премию, сказал: «Я отказываюсь принять конец
человека… Я верю в то, что человек не только выстоит — он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению».

Почему-то в Дельфах осознаешь, что Фолкнер был прав.

В ЗАЩИТУ ПАМЯТИ

«Геро­дот из Гали­кар­насса собрал и запи­сал эти сведе­ния, чтобы про­шед­шие собы­тия с тече­ни­ем вре­ме­ни не при­шли в забве­ние и вели­кие и удив­ле­ния достой­ные дея­ния как элли­нов, так и вар­ва­ров не оста­лись в без­вест­но­сти, в осо­бен­но­сти же то, поче­му они вели вой­ны друг с дру­гом».

Так начинается книга Геродота, «отца истории», собравшего огромный материал — формально о греко-персидских войнах, а на самом деле — о разных странах и разных событиях, чтобы «не пришли в забвение» важные события. Благодаря его труду люди до сегодняшнего дня помнят о Марафонском и Саламинском сражениях, о том, как погибали 300 спартанцев в Фермопильском ущелье…

Прошли века после создания «Истории» Геродота, и другой великий историк, Корнелий Тацит, начиная свое повествование, написал очень важные слова: «О древ­них делах наро­да рим­ско­го, счаст­ли­вых и несчаст­ли­вых, писа­ли про­слав­лен­ные исто­ри­ки; не было недо­стат­ка в бле­стя­щих даро­ва­ни­ях и для повест­во­ва­ния о вре­ме­ни Авгу­ста, пока их не отвра­ти­ло от это­го все воз­рас­тав­шее пре­смы­ка­тель­ство пред ним. Дея­ния Тибе­рия и Гая, а так­же Клав­дия и Неро­на, покуда они были все­силь­ны, из стра­ха пред ними были изла­гае­мы лжи­во, а когда их не ста­ло — под воздей­ст­ви­ем остав­лен­ной ими по себе еще све­жей нена­ви­сти. Вот поче­му я наме­рен, в немно­гих сло­вах рас­ска­зав о собы­ти­ях под конец жиз­ни Авгу­ста, пове­сти в даль­ней­шем рас­сказ о прин­ци­па­те Тибе­рия и его пре­ем­ни­ков, без гне­ва и при­стра­стия, при­чи­ны кото­рых от меня дале­ки».

Тациту, конечно же, не удалось писать «без гнева и пристрастия», его отвращение к тиранам видно на каждой странице, но именно благодаря ему мы знаем как о злодеяниях Калигулы или Нерона, так и о тех, кто сохранял свое достоинство и в кровавые годы террора.

Великому французскому историку Марку Блоку в 1940 году было 54 года — при этом он, уже прошедший через Первую мировую войну, снова пошел в армию, пережил эвакуацию в Дюнкерке и оказался в Великобритании. Казалось бы, теперь можно было перевести дух. Но этот кабинетный профессор, еврей, отец шести детей, вернулся во Францию, преподавал на юге страны, где формально власти немцев не было, с 1943 года участвовал в движении Сопротивления, был арестован, вынес пытки, никого не выдав, и перед расстрелом крикнул: «Да здравствует Франция!».

В последние годы своей жизни он работал над книгой «Апология истории, или Ремесло историка», потому что ощущал ответственность и самой науки, и ученых за то, что происходило вокруг. В предисловии к этой замечательной книге, он написал: «Наша цивилизация всегда многого ждала от своей памяти». И тут же, оценив смутную и тяжелую ситуацию, добавил: «Всякий раз, когда наши сложившиеся общества, переживая беспрерывный кризис роста, начинают сомневаться в себе, они спрашивают себя, правы ли они были, вопрошая прошлое, и правильно ли они его вопрошали».

Эти вечные сомнения, вечное обращение к истории и одновременно самоанализ, проверка собственной научной честности и точности мышления, Блок называл «экзаменом совести».

Сегодня, когда в нашей стране, кажется, обрушились все критерии, исчезли представления о добре и зле и стали возможными совершенно невозможные вещи, такой «экзамен совести» абсолютно необходим. И я не говорю в данном случае о призывах, откровениях, покаяниях. Речь идет просто о честных историках, не предающих себя и свою науку, сохраняющих не только память, но и основы исторического исследования — потому что это одна из главных основ культуры вообще. Рушится работа разума, рушится культура вообще.

Именно поэтому нам нужно общество «Мемориал»*, которое на этой неделе собираются судить. Как будто можно судить память…

* Минюст внес «Мемориал» в реестр иностранных агентов, с чем ни я, ни организация не согласны.

В детском приложении Arzamas продолжают выходить мои лекции — теперь о Древнем Египте.

ПРОШУ ТЕБЯ, О СЕРДЦЕ, СТАНЬ ГЛУХИМ…

24 ноября 1394 года родился мальчик, который должен был стать воином, правителем, политиком — а стал поэтом…

Карл Орлеанский был сыном Людовика, герцога Орлеанского, — одного из самых влиятельных людей в тогдашней Франции. Людовик был братом короля Карла VI, который с каждым годом все больше погружался в безумие. Людовик явно претендовал на власть в государстве, говорили, что у него роман с королевой. Не известно, как бы все дальше сложилось, если бы в 1407 году герцог Орлеанский не был убит неизвестными. Все были уверены, что убийцы подосланы его злейшим врагом — герцогом Бургундским.

Тринадцатилетний Карл стал наследником отца, главой мощной орлеанской партии, которую потом будут называть партией арманьяков — по имени влиятельного феодала и одно время тестя Карла. Мать Карла, умирая, взяла с сына клятву, что он обязательно отомстит за отца.

Герцог Бургундский действительно был убит сторонниками арманьяков, но только Карл уже не имел к этому никакого отношения. В 1415 году он принимал участие в сражении при Азенкуре, где французские войска были разгромлены англичанами. Карл вместе с другими аристократами попал в плен.

Ничего страшного там с ним не происходило — его содержали в прекрасных условиях, перевозили из одного королевского замка в другой, вот только вернуться на родину не разрешали. Английский король специально запретил брать выкуп за освобождение герцога Орлеанского, понимая, что племянник короля может оказаться претендентом на престол. И Карл провел в плену 25 лет.

Выкупили его только в 1440 году — уже после смерти Карла VI, после появления Жанны д’Арк, коронации двоюродного брата нашего героя — короля Карла VII… В переговорах о возвращении герцога Орлеанского большую роль сыграл новый герцог Бургундский — Филипп, сын убийцы Людовика.

Карл — теперь уже немолодой человек, говоривший по-английски лучше, чем по-французски, вернулся на родину и женился на племяннице Филиппа Бургундского — внучке убийцы его отца — таким образом был заключен мир между двумя когда-то непримиримыми группировками.

Как теперь надо было жить Карлу Орлеанскому? Как привыкать к старой/новой жизни? Чем заниматься? Он писал стихи.

Карл получил прекрасное образование, уже в молодости владел огромной библиотекой — после его пленения ее специально перевозили подальше от боевых действий, чтобы она не попала в руки врагов. Стихи он писал уже в плену — причем, как теперь доказано, — и на французском, и на английском.

Вернувшись на родину, он жил в основном в Блуа, окружив себя просвещенными людьми, музыкантами, поэтами. Его прославленные «литературные турниры» привлекали многих — мы знаем, что Карл был патроном Франсуа Вийона и соревновался с ним, сочиняя балладу на тему «От жажды умираю у ручья».

Начиная с XIX века и вплоть до сегодняшнего дня полузабытые стихи Карла стали открывать заново. Некоторые из них положены на музыку Элгаром и Дебюсси…

Время сбросило одеянье
Ветра, холода и дождей
Как парча, на природе всей
Солнца радостное сиянье.
Всюду жизнь, везде ликованье —
Щебет птиц и крики зверей.
Ветра, холода и дождей.
Струй серебряных трепетанье
И река несет, и ручей,
В каждой капле — отблеск лучей,
Полон снова мир обаянья!
Время сбросило одеянье
Ветра, холода и дождей.

Конечно, можно сказать, что не велика беда прожить большую часть своей жизни в английских, а не французских замках, не испытывая бедности, страданий, ужасов. Безусловно так. Но как грустно находиться вдалеке от всех главных событий, происходящих на твоей родине, понимать, что жизнь уходит, печально перелистывать книги и мечтать о свободе…

«Прошу тебя, о сердце, стань глухим
К суровому потоку черной грусти» — так начинается еще одно стихотворение Карла Орлеанского.

А заканчивается оно так:
«Недуг, что нам приносит грусть, неизлечим,
Ведь это не болезнь простая,
Что быстро от лечения растает.
Я верю, дух мой разумом храним,
Прошу тебя, о сердце, будь глухим»…