МАЛХОЛЛАНД, НО НЕ ДРАЙВ

Я очень люблю фильм «Малхолланд драйв», и частью таинственной атмосферы, царящей в фильме, для меня всегда было его название.

Я понимаю, что Малхолланд драйв — это «просто» улица в Лос-Анджелесе. Ну хорошо, не просто, а очень дорогая, и на ней много лет живет Джек Николсон. Но ее мелодичное название казалось мне прелюдией к странным событиям фильма.

И только недавно я сопоставила это название с именем Уильяма Малхолланда.

Удивительная жизнь Малхолланда началась в 1855 году в Ирландии. В 15 лет отец избил Уильяма за плохие отметки, тот убежал из дома и стал матросом. Он 19 раз пересекал Атлантический океан, был грузчиком, рубил лес.

Малхолланд решил попытать счастья в Калифорнии. Уильям с братом пробрались на корабль, который шел из Нью-Йорка в Калифорнию, но в районе Панамы их высадили. Они пошли пешком через джунгли и все-таки добрались до Лос-Анджелеса.

Малхолланду было 22 года. А городу, куда он пришел в поисках лучшей жизни, еще не было ста лет. Жителей здесь было около 9 тысяч.

Он получил работу в компании, обеспечивавшей город водой. А с водой были проблемы. Малхолланд самоучкой получил инженерное образование, сделал карьеру. И, когда в первых годах ХХ века компания стала частью городских административных структур, Малхолланд был тут уже важным человеком.

Он понял, что город скоро начнет умирать от жажды. В 1900 году население города уже превысило 100 тысяч и продолжало быстро расти. Где взять воду?

Так родился проект постройки акведука длиной несколько сот километров, по которому вода должна была поступать в город из долины Оуэнс. Вот только там жили фермеры, которым тоже нужна была вода.

У федерального органа, занимавшегося орошением западных земель, был план создания системы ирригации в долине. Но это противоречило планам Малхолланда, и началась многолетняя грязная игра, где был и подкуп государственных чиновников, и обман фермеров, и угрозы. У многих фермеров были очень дешево выкуплены права на землю, и в 1908 году началось строительство.

Каким бы жуликом Малхолланд ни был, он сумел организовать стройку, где было проложено 164 туннеля, созданы резервуары и проведены работы, которые сравнивали со строительством Панамского канала.

Малхолланд и его друзья обманули еще и жителей долины Сан-Фернандо, где должен был находиться главный водосборник. Пока об этом никто не знал, цены на землю тут были низкими — и бизнесмены и чиновники из Лос-Анджелеса потихоньку их скупали. Когда стало известно, что сюда потечет вода, цены взлетели до небес, Малхолланд и его друзья еще больше обогатились.

В 1913 году акведук был открыт, Лос-Анджелес получил воду, а долина Оуэнс стала ее стремительно терять. В 20-е годы возмущенные фермеры пытались протестовать и даже взрывать акведук, но к концу десятилетия разорился банк, где брали кредиты жители долины, экономика долины рухнула, и им уже стало не до протестов. Впрочем, примерно в это время развалилась и карьера Малхолланда.

К этому времени Малхолланд был уважаемым в городе человеком, руководившим водоснабжением. Но 12 марта 1928 года обрушилась плотина, которую он инспектировал за 12 часов до катастрофы и дал положительный отзыв. Поток воды унес больше 400 жизней.

Суд не нашел в случившемся уголовного преступления и счел произошедшее результатом ошибки строителей, но Малхолланд был совершенно раздавлен и провел последние годы своей жизни в печальном уединении.

Долина Оуэнс превратилась в засушливую пустыню, озеро там вообще высохло. Сегодня ее жители пытаются добиться от Лос-Анджелеса денег, которые должны пойти на ее возрождение.

В честь Малхолланда названа не только Малхолланд Драйв, но еще несколько мест в ЛА. А в страшном и безысходном фильме Романа Поланского «Китайский квартал» Малхолланд как бы раздвоился, превратившись с одной стороны в благородного инженера, занимающегося водоснабжением, а с другой — в главного злодея фильма, с которым безуспешно борется герой Джека Николсона, великого актера, живущего на Малхолланд-драйв… Круг замкнулся…

Мой курс в «Прямой речи» планировался офлайн, но обстоятельства, как мы знаем, изменились, а это значит, что можно присоединиться к нему и тем ребятам, которые живут далеко от Москвы. Главная идея курса — моя любимая мысль о том, что историк всегда немного детектив. Будем заниматься историческими расследованиями.

ПОКА ЖИВА ПАМЯТЬ, ЖИВЫ И МЫ

С 1991 года в нашем календаре есть День памяти жертв политических репрессий — 30 октября. Каждый год это вызывает все большее и большее удивление — как, мы все еще вспоминаем жертв репрессий? А что, у нас были репрессии? А что, разве еще можно вспоминать, что Сталин был палачом?

Оказывается, можно. И с 2007 года 29 октября проводится несмотря ни на что удивительная акция «Возвращение имен» — одно из самых пронзительных и возвышающих душу действий, в которых мне приходилось участвовать.

И поэтому, наверное, сегодня самый подходящий день для того, чтобы опубликовать небольшую подборку, сделанную мной для Storytel. Это те книги о политических репрессиях, без которых, на мой взгляд, трудно существовать в сегодняшнем мире.

На самом деле, конечно, книг о сталинском терроре (и не только сталинском), о жертвах и о палачах намного больше. Есть научные исследования, есть огромное количество воспоминаний. Есть художественные произведения. Всё просто невозможно перечислить. И хорошо, что невозможно. Это значит, что наша культура снова и снова, не обращая внимания на бодрые марши и фальшивые поделки, возвращается к великой трагедии, все снова и снова пытается проработать ужасающую травму ХХ века.

И это хорошо. Значит, культура жива, историческая память жива — а пока они существуют, и мы живы.подборку, сделанную мной для Storytel. Это те книги о политических репрессиях, без которых, на мой взгляд, трудно существовать в сегодняшнем мире.

На самом деле, конечно, книг о сталинском терроре ( и не только сталинском), о жертвах и о палачах намного больше. Есть научные исследования, есть огромное количество воспоминаний. Есть художественные произведения. Всё просто невозможно перечислить. И хорошо, что невозможно. Это значит, что наша культура снова и снова, не обращая внимания на бодрые марши и фальшивые поделки, возвращается к великой трагедии, все снова и снова пытается проработать ужасающую травму ХХ века.

И это хорошо. Значит, культура жива, историческая память жива — а пока они существуют, и мы живы.

О ГЕНРИХЕ, ЕГО ЖЕНАХ И ЕЩЕ О МНОГОМ ДРУГОМ

Новый выпуск «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» рассказывает о Генрихе VIII. Да-да, и о тех, о ком вы сразу подумали — о его женах. «Divorced-decapitated-died-divorced-decapitated-survived» — так англичане запоминают очередность этих бедных женщин: «Разведена- обезглавлена-умерла-разведена-обезглавлена-выжила».

Когда я начала готовить лекцию о Генрихе VIII, то было ощущение, что это рассказ о множестве моих хороших знакомых. Екатерина Арагонская и Анна Болейн, кардинал Уолси и сэр Томас Мор, эти люди, эта эпоха — они все время с нами.

Первый раз мы знакомимся с ней, еще не подозревая, о чем идет речь, когда в детстве читаем «Принца и нищего» Марка Твена. Король с больной ногой, умирающий в начале книги, который не может понять, что же такое произошло с его сыном — а это на самом-то деле не его сын, а нищий мальчик Том Кенти, — это же и есть Генрих VIII.

Ясно, что и в другие века в английской истории было очень много всего интересного, но вот эта эпоха — время Генриха VIII и его дочери Елизаветы, так недооцененной отцом, — она как будто переполнена невероятными событиями и яркими людьми. На самом-то деле просто нам о них очень много раз рассказывали — в романах, спектаклях, фильмах — и поэтому тюдоровская Англия стала чем-то близким, родным и знакомым, но он этого не менее привлекательным.

А еще, наверное, дело в том, что это все-таки не просто период, когда жил король, который никак не мог получить наследника и заводил себе новых и новых жен. Это время, когда поднималась мощь великой страны, когда в муках рождалась новая экономика, когда рухнула старая церковь и возникла новая, когда король хотел забрать в свои руки все большую и большую власть, но парламент — великий английский парламент — все-таки устоял. И начинал уже бороздить моря английский флот, и жители Лондона ходили на театральные представления, еще не зная, что пройдет несколько десятилетий и появится некий Уилл Шекспир, и строились роскошные королевские резиденции, которые должны были показать величие королевской власти, и король отправлялся охотиться в тех местах, где сегодня в самом центре Лондона ходят туристы, и сражался на турнирах, и посылал войска воевать на континент.

В общем, коротко говоря, это было удивительное время. Жить в то время не так уж было весело — особенно, если ты оказался фермером, согнанным с земли, католиком, не хотевшим смириться с церковной реформой, аристократом, прогневавшим короля, и уж тем более королевской женой. Но рассказывать о нем — одно сплошное наслаждение.

МЫ И ПАМЯТЬ

Я постоянно боюсь что-нибудь забыть. Пару раз назначала лекции в разных местах на одно и то же время. На уроке начинала распекать учеников за то, что те не знают «писателя, известного во всем мире». Ведь он же написал… Пауза. Название известной во всем мире книги куда-то ушло. Приходится изворачиваться: «Ну вот, вы так меня поразили тем, что его не знаете, что я даже забыла название его самой знаменитой книги».

А ведь есть люди с фотографической памятью, которые бросают взгляд на страницу и все запоминают, есть те, кому не нужна записная книжка, потому что они и так помнят все телефоны… Или просто те, кто не запинается в поисках нужного слова или имени… Впрочем, таких с возрастом оказывается все меньше и меньше.

Мне легче запомнить разнообразные наборы цифр, если я ассоциирую их с известными мне историческими событиями, а кто-то связывает незнакомые имена с понятными корнями слов… Кто-то тренирует память и учит стихи, а кто-то считает, что главное — пить витамины.

Как ни крути, сегодня, когда мы носимся по волнам бесконечного информационного моря, нашей памяти все сложнее и сложнее выполнять свою работу. Ей нужно давать посильную нагрузку.

Порекомендую курс Level One, который ведет антрополог Никита Петров — он много лет занимается проблемами памяти и мнемоникой. Обещают много практики под ваши задачи: кому надо — научатся запоминать факты и события, другие смогут разобраться с паролями, пин-кодами и именами.

В основе курса — лекции, но просто слушать на фоне будет мало — обязательно нужно тренироваться в специальных онлайн-тренажерах. Материал будет совершенно уникальный, наработанный годами работы со школьниками, студентами и взрослой аудиторией. Но приемы универсальные и работают для всех.

Записывайтесь по ссылке и используйте промокод EIDELMAN для читателей моего телеграм-канала со скидкой 30%.
#реклама

VIVES ANNOS!

Наступил ноябрь, сейчас пойдут дожди, потом дожди со снегом, начинается осеннее уныние. А на фоне общей невеселой обстановки поневоле начнешь выть на луну как волк.

Ноябрь во многих странах был связан с волками. 14 ноября по старому стилю, 27-го по новому на Руси отмечали куделицу — заканчивался период свадеб, начинался пост, а волки, как считалось, подбирались поближе к человеческому жилью. В «волчий месяц» нельзя было работать с шерстью и с острыми предметами — они ассоциировались с волками. В Болгарии связывали и прятали ножницы, чтобы дети их не открыли. А если будешь в это время шить, то волк съест того, кто будет носить эту одежду.

Одна женщина зашила порванную на плече одежду мужа, тот пошел в лес, а волк бросился на него и откусил кусок плеча…

Сегодня ученые доказывают, что волки не так уж страшны для людей. Если верить Фарли Моуэту, написавшему чудесную (хотя и вызывающую сомнения) книгу «Не кричи: волки!», — то они просто прекрасные, разумные и миролюбивые звери. К тому же очень полезные — санитары леса. Ну, кто его знает, может и так. Но в ноябрьской темноте так легко представить себе, что к твоему дому подкрадывается волчья стая, в темноте видны только сверкающие глаза и раскрытые пасти… Бррр… Какой ужас.

Но когда в начале месяца тебе рассказывают, что духи умерших выходят наружу и бродят по улицам, а в конце, что волки начинают приобретать особую силу, то начинаешь как-то особенно сильно ценить то, что этому противостоит. Веселье Хэллоуина, когда жуткие страшилища становятся смешными и, оказывается, их можно укротить с помощью конфетки. Тепло и свет в доме, куда волки ни за что не пролезут. Уют, доброту и веселье.

Древние римляне правильно поступали — у них на каждый месяц были заготовлены разнообразные праздники. Ноябрь был слегка под подозрением. Конечно, в Риме погода в ноябре отличается от нашей, но все равно наступает осень, приближается зима, надо как-то этому противостоять.

И поэтому ноябрь начинался роскошными Плебейскими играми — состязаниями и представлениями в память о тех событиях, которые помогли простому люду освободиться от тирании и получить возможность участвовать в управлении Городом. Неплохой, между прочим, повод для веселья.

В середине месяца было совсем интересно — когда игры завершались, устраивался пир в честь Юпитера — Epulum Jovis — специальная коллегия жрецов отвечала за то, чтобы передать богам формальное приглашение. После этого их статуи натирали луком и мазали красным суриком. Лук почему-то считался связанным с Юпитером. Когда-то он требовал от мудрого царя Нумы Помпилия, чтобы тот начал приносить ему жертвы головами… но Нума успел опередить бога и воскликнуть: «Головками лука!» — «Нет, — гневно загрохотал Юпитер, — человеческими…» — «Волосами!» — перебил его Нума. Ну а слово, как известно, не воробей, даже для Юпитера. Так римляне и приносили ему жертвы луковицами и волосами. Вот и на ноябрьский праздник Юпитер, Юнона и Минерва получали свои порции лука, им даже завивали волосы, после чего приносили на пир, размещали вокруг стола — Юпитера на ложе, богинь на троне, — и действительно пировали, а прекрасные угощения для богов съедали жрецы…

Завершался месяц Брумалиями (или врумалиями), когда отмечали конец сельскохозяйственных работ, приносили богам в жертву — крестьяне свиней, виноделы — коз, а горожане — вино, мед, оливковое масло, хлеб. А еще, — вы, наверное, уже догадались, по ночам, чтобы осветить тьму и разогнать уныние, устраивались веселые пиршества, которые длились несколько недель — аж до начала декабрьских праздников. И встречаясь во время этих праздников, римляне приветствовали друг друга словами: Vives annos! — Многая лета!

В общем, вы, наверное, уже поняли, к чему я клоню. Давайте не поддаваться осеннему унынию, не бояться приближающихся к нашим домам и клацающих зубами волков. Будем радоваться жизни, веселиться, пировать, восклицать: Vives annos! и помнить, что уже недалеко и до декабрьских праздников.

О НАГЛОМ АЛКИВИАДЕ

Алкивиад был красивым, богатым, знатным, нахальным, развращенным и самоуверенным человеком. Жил он в Афинах в конце V века и вел себя так, как хотел. Сохранилась легенда, как в детстве он играл с другими мальчиками на улице в бабки — древний вариант городков или кеглей. Пришла очередь Алкивиада бросать биту, но на улице появилась тяжелая телега и возчик закричал, чтобы мальчишки дали ему проехать. А Алкивиад лег перед колесами телеги и сказал: «Езжай». Пришлось возчику остановиться и подождать, пока мальчик закончит игру.

Когда Алкивиад вырос, он стал известен в Афинах своим поведением, не вписывавшимся ни в какие тогдашние рамки. Он приказал сшить себе одеяние из драгоценной пурпурной ткани и специально сделать его слишком длинным, чтобы оно волочилось в пыли и все видели, как он пренебрегает своим богатством.

Поспорив с приятелями, пришел к знатному и уважаемому человеку Гиппонику и ударил его. Правда, позже сам явился просить прощения и предложил, чтобы Гиппоник побил его в наказание. А позже посватался к дочери Гиппоника Гиппарете, — и отец согласился.

Счастливо жить с Алкивиадом, правда, никому не удавалось. Красавец постоянно изменял жене с гетерами и молодыми мальчиками. К тому же он с юношеских лет был безумно влюблен в Сократа. Говорили, что он рыдал, слушая речи философа, и сравнивал его с модными тогда в Афинах шкафчиками, которые снаружи были украшены изображениями уродливых сатиров, но зато внутри в них хранились изысканные драгоценности.

Гиппарете разгульное поведение мужа, конечно, не нравилось, и она решила подать на развод. Она переехала жить к своему брату, а потом, как и полагалось по закону, пошла к архонту, чтобы передать просьбу о разводе. Но в тот момент, когда женщина проходила по площади, к ней подбежал муж, взвалил на плечи и унес домой. Все так робели перед Алкивиадом, что никто не вступился за Гиппарету, и так до своей смерти она и оставалась с ним.

Еще Алкивиада, как знатного человека, постоянно подозревали в том, что он может захотеть установить свою диктатуру. Однажды он совершил очередной шокирующий поступок — отрезал хвост своей прекрасной породистой собаке. Когда ему передали, что все Афины возмущены, он заявил, что очень рад — пусть болтают об этом, а не о «чем-нибудь похуже» — то есть не о его возможной измене.

Ясно, что такой человек должен был вызывать всеобщее раздражение. И поэтому, когда афиняне обнаружили, что ночью кто-то разбил статуи богов, стоявшие на улице, то их чувства верующих были оскорблены — ой нет, они испугались гнева олимпийцев. И тут же нашелся человек, заявивший, что ночью при свете Луны видел, как из какого-то дома вышла пьяная компания во главе с Алкивиадом и тот принялся крушить статуи. Он лгал, потому что это была ночь новолуния, но за клевету сразу ухватились.

За оскорбление чувств… ой, то есть за оскорбление богов в Афинах полагалась смертная казнь. Алкивиад не стал дожидаться решения суда и перебежал к спартанцам. Дальше он тоже будет вести себя, прямо скажем, не так, как принято — он переходил от Спарты к Афинам и обратно (и его принимали, потому что он был великим полководцем!), у него был роман со спартанской царицей, которая родила от него ребенка (спартанка! с их строгими нравами!).

Он воевал, пировал, любил — и все делал так, как ему хотелось. В конце концов, и афиняне, и спартанцы решили с ним разделаться. А Алкивиад в это время укрывался от них в персидских владениях — в Вифинии. Убийцы, подосланные Афинами, не решились сразиться с ним врукопашную и ночью подожгли дом, в котором он жил со своей очередной возлюбленной. Алкивиад выбежал из дома, и убийцы забросали его копьями и стрелами.

Так погиб этот человек, который не хотел никому подчиняться. Многое из того, что он сделал, вызывает восхищение, а многое — отвращение. Но вот афиняне с их оскорбленными чувствами верующих — тьфу ты, я хотела сказать, с их страхом перед олимпийцами, выглядят просто смешными и жалкими.

СТРАННОЕ НАСЛЕДИЕ ПОРОХОВОГО ЗАГОВОРА

26 октября 1605 года Уильям Паркер, барон Монтигл, член английского парламента, получил за ужином письмо, которое на улице вручил его слуге незнакомец. В письме Паркера предупреждали, чтобы он не посещал 5 ноября заседание парламента, потому что парламенту будет нанесен «ужасный удар».

Историки спорят, кто из заговорщиков отправил это письмо, но ясно, почему оно было отправлено Паркеру. Тот происходил из католической семьи, его родственники и друзья подвергались преследованиям во время правления Елизаветы. Но с 1603 года на английском троне сидел король Яков I, он тоже преследовал католиков, но ситуация была более мягкой, чем во время предыдущего царствования. Паркер написал королю письмо, заявив, что он был с детства воспитан в неправильной религии, а теперь все понял и будет исповедовать официальное англиканство.

Очевидно, заговорщики считали все-таки Паркера католиком. Сами они исповедовали католичество и решили взорвать здание парламента, когда там будет выступать король, а затем возвести на английский престол девятилетнюю принцессу Елизавету, которую легко будет заставить изменить политику. Заговорщиков не слишком смущала потенциальная гибель множества людей. Сомнения могло вызывать убийство короля, поэтому было решено, что после взрыва один из участников заговора — Гай Фокс, хорошо известный на континенте, так как он сражался на стороне католиков-испанцев против протестантов-голландцев, — должен будет объяснить испанским властям, что гибель Якова была предопределена Божьей волей.

Но Божья воля была не на стороне заговорщиков.

Паркер бросился к лорду Солсбери, главе правительства, и показал ему письмо. Было неясно, что за «удар» ожидается, но король сразу предположил, что это что-то связанное с «огнем и порохом». Решено было обыскать здание парламента.

До заговорщиков дошли слухи и о письме, и о том, что власти знают об их планах, но они считали тревогу ложной. 4 ноября Гай Фокс спустился в нанятый им и его друзьями подвал, находившийся под палатой лордов, куда они заложили 36 бочек с порохом и хворост. Друзья дали ему часы — редкую в то время вещь, чтобы он знал, когда поджечь огонь и убежать. Но в погреб пришли солдаты, схватили Фокса, который назвал себя Джоном Джонсоном, и на следующее утро привели к королю.

Фокс произвел на короля впечатление своей смелостью и тем, с каким достоинством он держался. Это не помешало, впрочем, приказать подвергнуть арестованного пыткам. Два дня Фокс держался, но потом заговорил. За это время были уже арестованы и другие заговорщики. Всех их судили и казнили.

А жителям Лондона уже 5 ноября предложили отпраздновать спасение короля. Так с тех пор и отмечают 5 ноября раскрытие «порохового заговора», зажигают огромные костры, делают фигуру Гая Фокса, которую бросают на костер и веселятся.

Хорошо, что не погибло множество людей, но холодок бежит по коже, когда читаешь, как ужасно пытали Гая Фокса и его товарищей, как их тащили на шестах, посадив лицом к хвосту лошадей на эшафот, отрезали гениталии и сжигали на их глазах, а потом вскрывали животы, вытаскивали внутренности и четвертовали. Гай Фокс избежал самых страшных мучений, потому что он не то свалился, не то спрыгнул с эшафота и «просто» сломал себе шею.

И что-то уже не хочется радоваться веселому празднику. Впрочем, бывало, что люди поднимали бокалы за здоровье Гая Фокса «последнего человека, который заходил в парламент с честными намерениями». Ну а после того, как художник Дэвид Ллойд, иллюстрировавший книжку «V — значит Вендетта», наделил главного героя маской, которую обычно 5 ноября надевали на куклу Гая Фокса перед сожжением, и особенно после выхода одноименного фильма, — если не сам заговорщик XVII века, то уж по крайней мере его маска стала символом борьбы с властью и государством. Сегодня маску часто называют Anonymous — по названию группы, которая часто ее использовала. Но вообще-то, это Гай Фокс, солдат и католик, принявший мученическую смерть за свои убеждения.

НИКОЛАЙ I КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ ИСТОРИИ

Сегодняшний выпуск
«Уроков истории с Тамарой Эйдельман» посвящен Николаю I.

Долго казалось, что с Николаем I все настолько ясно, что и говорить не о чем, но на самом деле в отношении к нему и к его царствованию хорошо видны разные этапы нашей истории.

Много поколений либеральной интеллигенции и официальная советская наука удивительным образом были едины в отношении к этому царю.

С официальной наукой все ясно — самодержец, крепостник, декабристов казнил и ссылал, Пушкина унижал, Чаадаева объявил сумасшедшим, страну довел до кризиса и проиграл Крымскую войну. Удивительное дело — интеллигенции он не нравился примерно за это же.

Восприятие Николая определялось отношением к нему Герцена, сформулированным в «Былом и думах». Герцен царя ненавидел. Как и многие другие прекрасные, мыслящие, люди того времени — и их можно понять. Атмосфера была удушающей, со свободой было плохо, любой свободный голос затыкали, крепостное право разлагало экономику и нравственное состояние страны — и катастрофа Крымской войны подвела закономерный итог этим годам.

В советское время николаевская эпоха предоставляла людям хорошую возможность писать о ней, подразумевая других, более близких правителей. И так получались не только примитивные «фиги в кармане». Прекрасное «Путешествие дилетантов» Окуджавы тому яркий пример.

Прошли годы и удивительным образом отношение к Николаю стало меняться.

Стало ясно, что «высочайший фельдфебель» был не так уж прост и не так уж глуп. Да, безусловно, тонкости философствований западников и славянофилов были ему непонятны и неинтересны. Но на своем уровне он многое понимал, а главное — чего, конечно, не видели ни Герцен, ни Чаадаев, — он очень хорошо осознавал свою ответственность перед страной. Как, кстати, и практически все Романовы.

Николай совсем не хотел быть царем, но раз уж так случилось, то тридцать лет он с невероятным прилежанием и усидчивостью, характерными для него, как для человека, приученного к военной дисциплине, занимался управлением государством. Он старался не отдавать ни одно важное дело на откуп чиновникам, старательно вникал в разнообразные государственные вопросы, работал по много часов в день.

Его работоспособность вызывает уважение, его стремление улучшить экономику, торговлю, армию, образование бесспорно, как, впрочем, и нежелание и неумение услышать другую сторону, понять аргументы против. Когда Чаадаев написал о том, что ужасающие изъяны в прошлом России определяют ее нынешнее плачевное состояние и лишают ее будущего, то не сомневаюсь, что Николай был искренне потрясен.

То, что психическое здоровье Чаадаева регулярно проверял врач, всегда вполне резонно воспринималось, как отвратительное унижение выдающегося мыслителя. Но проблема заключается в том, что сам-то Николай не хотел как-то особенно изысканно глумиться. Он к этому не был склонен. Он просто искренне не мог представить, что нормальный человек может ТАК думать. Ну а раз ненормальный — нечего нянчиться, пусть врач им занимается…

Но теперь, что характерно, раздается все больше голосов просто воспевающих царя-батюшку. Железные дороги строил, города развивал, даже пьесу «Ревизор» и содержавшуюся в ней критику смог по достоинству оценить. Что вам еще надо? Ах он декабристов гноил в Сибири? А нечего было бунтовать. Цензура была жуткая? Ну а как иначе? Пушкин? Да он Пушкина вашего холил и лелеял, а граф Бенкендорф вовсе не был гонителем и душителем, а утирал слезы вдовам и сиротам… Ну и так далее.

Маятник восприятия русской истории качнулся в другую сторону — сегодня государь, твердой рукой тридцать лет управлявший Россией, многими воспринимается как образец. Правда, в конце как-то нехорошо получилось, и умер он разочарованным и отчаявшимся, увидев, что все, чему он служил, оказалось напрасным… Наверное, придет время, когда мы будем обращать больше всего внимания на то, чем закончилось правление Николая, а не на то, как прекрасно жили купцы, мещане и дворяне под его крылышком…

ЗОЛОТЫЕ КЛЕТКИ

Шла сейчас переулками между Никитской и Тверской и смотрела на огромные дома с роскошными (особенно по советским масштабам) квартирами. И на каждом доме по несколько огромных мемориальных досок. Здесь жил народный артист СССР — и знакомый профиль, здесь жил музыкант, режиссер, дирижер…

Как же здорово, что все эти люди, составлявшие настоящую, заслуженную гордость нашей культуры, так хорошо жили. Что у них была роскошная спальня, свой кабинет для работы, огромная столовая, где собирались друзья — цвет культурной элиты, а домработница, прожившая много лет в доме и ставшая уже членом семьи, заходила и ворчливо говорила, что хозяйке пора спать, потому что ей негоже утомляться перед завтрашним спектаклем…

Как хорошо, что им не приходилось искать работу посудомойки в Елабуге, как Цветаевой, сидеть целый день на скамейке на бульваре, как Мандельштамам, которым некуда было пойти, или умирать забытыми и никому не нужными, как Малевич…

Я ни в коем случае не хочу сказать, что условно говоря, Качалов менее достоин нашего уважения и внимания, чем Мандельштам, просто потому, что у него была огромная квартира, а у Мандельштама нет…

Я просто думаю про эти роскошные квартиры, про эти золотые клетки. Как они там жили? Считали такой уровень жизни заслуженным и к тому же, для кого-то из них соответствовавшим тому, как они жили до революции? Стояли ли они по ночам у окна, прислушиваясь к проезжавшим по улицам машинам, как это делали обитатели обычных коммуналок? Не спали допоздна, несмотря на все спектакли и концерты, чтобы потом вздохнуть — сегодня пронесло, можно идти в свою роскошную спальню и ложиться?

Или же считали, что их-то это коснуться не может? Они же заслуженные… народные… А ведь так же думали тысячи и тысячи других людей. Я то тут при чем? Я комсомолец, член партии, или просто — я ни во что не вмешиваюсь. Я ударник труда, отличник, старый большевик, заслуженный работник?

А когда приходили, то говорили — этого не может быть, это ошибка, позвольте мне написать письмо товарищу Сталину…

А что думали обитатели роскошных квартир, когда стали «брать» и сильных, и знаменитых, когда преступниками оказались те люди, которые, как они прекрасно помнили, делали революцию? Каменев, Зиновьев, Бухарин? Когда стали исчезать маршалы и командармы, чьи имена входили в состав советского набора «святых»? Дрогнули ли тогда у них сердца, подумали ли они — могут ведь и до нас добраться?

Обращали ли они внимание на то, что происходит вокруг них в сфере культуры? Когда Ангелина Степанова, безумно любившая великого Николая Эрдмана, добивалась того, чтобы его перевели отбывать ссылку из Енисейска в Томск и ради права свидеться с ним отдалась какому-то партийному боссу, от которого потом родила сына, а после этого вышла замуж за Александра Фадеева, стала парторгом Художественного театра со всеми вытекающими отсюда обязанностями, лицом советского «реалистического», «классического» искусства, — что она чувствовала?

А почему покончил с собой ее муж, давно объявленный классиком советской литературы и ставший партийным функционером «при литературе»? Официально самоубийство Фадеева, застрелившегося в 1956 году, объясняли его алкоголизмом. Но ведь он оставил письмо, адресованное ЦК партии, в котором писал: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено».

А Илья Эренбург вообще считал, что все дело было в том, что Фадеева «осаждали возвращающиеся заключенные и их жены». Впрочем, даже если дело было в алкоголизме, конечно, возникает вопрос, а почему столь преуспевающий и формально благополучный человек столько пил? Не мог вынести жизнь в золотой клетке?

В общем, хорошо, когда государство поддерживает культуру, но только в том случае, если оно не строит золотые клетки, откуда так легко не замечать, как других ведут по этапу — до тех пор, конечно, пока тебя тоже не вытащили из-за золотой решетки, чтобы бросить за железную.

НЕЗАМЕЧЕННОЕ ГОРЕ

Жил в конце XIX века в России человек по имени Василий Митров. С молодости он принимал участие в революционном движении. Его много раз арестовывали и наконец в 1898 году выслали в Вологодскую губернию, а потом перевели в город Орлов в Вятской губернии. Здесь было много политических ссыльных, и жить им всем было нелегко. Работы для таких, как они, практически не было. Митрову иногда удавалось отправлять в газеты и журналы свои очерки, но не более того. Ясно, что жизнь у него была нелегкая. А тут еще он влюбился.

Здесь же в Орлове находилась Клавдия Приходькова, которая в Петербурге, до ссылки, преподавала в кружке рабочей молодежи, писала листовки. Наверное, они были знакомы и раньше, так как оба сотрудничали с петербургским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса». Клавдии Приходьковой повезло больше, чем другим ссыльным — она смогла найти работу учительницы. Но вот тут еще один поворот — она тоже влюбилась.

Но только если Митров был влюблен в нее — и, судя по воспоминаниям, очень сильно, то она влюбилась в другого ссыльного — яркого и харизматичного Николая Баумана. У них начался роман, который затем быстро закончился, не совсем понятно даже по чьей инициативе. Дальше все разворачивается быстро, хотя ясно, что перед нами типичный чеховский сюжет о тихих несчастьях хороших людей. Бауман бежал из ссылки, а Приходькова вышла замуж за Митрова и уже ждала ребенка.

Вот только следующий поворот — совсем не чеховский, а какой-то уж совсем омерзительный. Бауман вместе с другим здешним ссыльным Вацлавом Воровским начали отправлять Приходьковой какие-то мерзкие письма и не слишком приличные карикатуры. Мы не знаем, что там было, но 24 декабря 1901 года Клавдия Приходькова отравилась, и все ее знакомые в Орлове винили в этом Баумана и Воровского.

Митров, похоже, был в отчаянии и, так как и Бауман, и Воровский вскоре оказались сотрудниками газеты «Искра», то он и обратился в редакцию, надеясь, что братья-революционеры осудят тех, кто, как он думал, погубил его жену. В «Искру» же написали письмо и другие ссыльные, жившие в Орлове. Дело было грязным, но проблема заключалась в том, что и Бауман, и Воровский, были энергичными и очень полезными для «Искры» людьми, поэтому Ленин надавил на всех, кто был возмущен и сумел добиться принятия решения о том, что дело это личное и революционерам вмешиваться в него не следует.

Не знаю, уместно ли в данном случае использовать слово «забавно», но во всяком случае странно думать о том, что это решение было принято в период зарождения той самой партии, члены которой будут потом с упоением копаться в чужом белье, разбирая на партсобраниях дела о супружеских изменах и аморальном поведении. Но это так, замечание в сторону.

Митров сначала поскандалил, а потом смирился. Можно, конечно, предположить, что именно поэтому он позже примкнул к меньшевикам, но это уж будет слишком романтично. Митров занимался революционной деятельностью, был снова арестован и выпущен в 1905 году после амнистии 17 октября. Он должен был, конечно, знать, что на следующий день после этой амнистии — 18 октября — Николай Бауман, попытавшийся проехать на пролетке по Немецкой улице в Москве (сегодня она называется Бауманская), размахивая флагом с надписью «Долой самодержавие», был убит в драке с человеком, пытавшимся его остановить.

Бауман превратился в одну из икон революции, как, впрочем, и Воровский, доживший до революции, ставший дипломатом и застреленный в Лозанне в 1923 году белым офицером, потерявшим во время гражданской войны родных. В Москве улицу Воровского переименовали обратно в Поварскую, но не сомневаюсь, что по всей России их еще много.

А Митров был депутатом Государственной Думы, но после 1907 года от политической жизни отошел, тихо жил, работал экономистом, умер в 1946 году. Я пыталась найти — был ли он снова женат, преследовали ли его в сталинские времена — но ничего не нашла. Незаметный человек со своим незаметным горем. Вернее, никем не замеченным.

НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ УБИВАТЬ ПАМЯТЬ

Когда человек теряет память, он заболевает деменцией и его личность постепенно разрушается. Когда общество теряет память, оно точно так же разрушается и превращается в хаотическое собрание разрозненных единиц. Человек, потерявший память, становится или невероятно агрессивным, или впадает в ступор. Точно так же и в обществе без памяти расцветает агрессия, или же члены его погружаются в пассивное безмолвие. А чаще происходит и то и другое…

Сегодня у нас продуманно, последовательно отнимают память. Стирают с лица земли остатки ГУЛАГовских лагерей, чтобы не осталось места, где можно было бы вспомнить о том, что здесь творили. Музей истории политических репрессий «Пермь-36» уничтожают. Пытаются срывать таблички «Последнего адреса». Пытаются задушить штрафами Сахаровский центр. Пытаются помешать увековечить память Немцова. Закрывают доступ к архивам. Собираются сгноить в лагере Юрия Дмитриева.

И теперь новый удар — генеральная прокуратура подает иск о закрытии Международного Мемориала* — одной из самых первых правозащитных организаций в России, места, где работает множество благородных, самоотверженных людей, которые пытаются несмотря ни на что сохранить нашу память.

Я помню набитый зал в 1989 году, когда проходила учредительная конференция Мемориала. В тот момент казалось, что создается основа для осмысления прошлого, для его очищения и для начала совершенно новой жизни. Не вышло. Пока не вышло…

Ну что же. Продолжаем разговор.

При всей чудовищности того, что сейчас происходит с Мемориалом, я думаю о том, как Солженицын ходил кругами по саду в Переделкине и таскал за собой вилы, чтобы отбиваться в случае чего, а потом возвращался в дом и снова садился за рукопись «ГУЛАГа». Представляю, как Шаламов, вышедший из своего ада, садился и писал про стланик. Представляю Юрия Дмитриева в камере и людей, приезжающих в Сандармох или на 12 километр под Екатеринбургом, чтобы оставить там фотографии своих убитых родных, прикрепить листок с их именами к дереву. Думаю о тех, кто создает таблички «Последнего адреса».

И я точно знаю, что память жива. Ее пытаются убить, затоптать, но она жива. И главное, что нам следует делать, — поддерживать ее всеми силами.

Я уверена, что даже если прекрасным сотрудникам Мемориала не удастся отстоять свою организацию, то они все равно найдут способ продолжить свое благородное служение и снова, снова и снова, несмотря ни на что, раздувать угасающий огонек и сохранять историческую память.

И наша задача — тоже участвовать в этом. Участвовать так, как каждый может и как по силам каждому. Рассказывать детям о том, что было в прошлом, и о том, что происходит сейчас. Не забывать великие книги, как бы ни было тяжело их читать, не верить тем, кто говорит, «а зато Сталин выиграл войну» или «взял с сохой, а оставил с атомной бомбой» (тоже мне достижение — и, кстати, Черчилль такой глупости не говорил).

Вот только я точно знаю, что я не буду делать: я не буду стенать о том, что в очередной раз снизу постучали, или восклицать: «не забудем — не простим».

Давайте вместо этого приложим все усилия, чтобы историческая память осталась жива, а ложь как можно меньше засоряла наши мозги.

Пойду готовиться к следующей лекции про Сталина.

*Минюст внес Мемориал в реестр иностранных агентов, с чем ни я, ни организация не согласны.

НАШИ ДРУЗЬЯ ДРАКОНЫ

Когда я стала готовиться к лекции о драконах (да-да, сегодня будет лекция о драконах и других волшебных существах), то, конечно, стала читать серьезные работы специалистов по мифологии, древнему искусству — они, надо сказать, много пишут о драконах, грифонах, волшебных птицах и черепахах.

Но куда удивительнее то, как много пишут о драконах не ученые, а любители — в прямом смысле слова — те, кому нравятся драконы. Конечно, мы знаем книги, где драконы выглядят не слишком приятно — можно вспомнить мерзкого Смауга, с которым Бильбо Бэггинс неосторожно вступил в беседу, или полуслепого дракона, охранявшего сокровища Беллатрисы Лестрейндж в банке Гринготтс, и других драконов из «Гарри Поттера». Впрочем, даже там, хоть они и показаны страшными и злобными, но как же Хагрид любит своего малыша Норберта и как он пытается, несмотря ни на что, воспитывать дракончика в своем домишке. В «Игре Престолов» воспоминания о драконах вызывают ужас, но Таргариены каким-то образом находили с ними общий язык…

А уж если посмотреть на выходящие в последнее время разнообразные детские книги о драконах, то через пять минут уже захочешь, чтобы у тебя дома тоже жил дракончик и попыхивал огонечком, будешь читать о том, как приручить дракона, или отправляться по всему свету вместе с защитниками драконов на поиски бедных и симпатичных многоголовых созданий, очень нуждающихся в нашей помощи.

Вот ведь интересно — в европейской традиции драконы, а также многочисленные змеи с множеством голов — по сути те же драконы — обычно всегда злодеи, враги героя, «вредители» по классификации В.Я.Проппа.

На востоке, правда, все обстоит по-другому — там драконы обычно оказываются благодетельными существами. Так что же произошло? Неужели мы предали наследие Геракла, сражавшегося с лернейской гидрой или Иванушки, смело ночь за ночью выходившего к Калиновому мосту, или Бильбо, не побоявшегося разговаривать с драконом, и Барда Лучника, сумевшего выстрелить в то самое местечко, где броня дракона не была непробиваемой?

Конечно нет. Сказки остаются сказками, и герои в них очень часто сражаются с какими-то жуткими чудищами, а нам нравится про это читать.

Но в то же время нынешняя любовь к драконам просто говорит о том, что нас в нашем сегодняшнем компьютеризированном, рациональном, прагматичном мире все равно завораживает все чудесное и сказочное. И так же, как когда-то средневековые географы выводили на карте в местах, о которых они ничего не знали: «Здесь живут драконы» — в уверенности, что уж там-то, за горами, за лесами, волшебство точно существует, так и мы в глубине души думаем: а вдруг?

И еще одно — легенды о драконах или о каких-то похожих на них существах почему-то бытовали практически у всех народов мира. Если не дракон, то крылатый змей или грифон, или еще какое-то чудище. Почему-то наши предки были уверены, что все эти странные и совершенно невозможные в обычной жизни создания все-таки существуют.

Зачем-то они были нужны, и дело, безусловно, не просто в желании придумать что-то удивительное. Драконы в мире появились не просто так. А почему? Об этом пойдет речь в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман».