ДРЕВНИЕ БОГИ — ПОТЕРЯННЫЕ И НАЙДЕННЫЕ

Новый выпуск «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» посвящен верованиям древних славян. Увы, мы знаем о них куда меньше, чем, скажем, о мифах древних греков или римлян. Впрочем, это не значит, что славянские мифы менее интересны и их нельзя изучать.

Древним грекам (и нам вместе с ними) повезло — греческие мифы были записаны множеством авторов еще в древности, а затем легли в основу бесконечного множества произведений литературы и искусства. А со славянскими мифами сложнее — ни обитатели Руси, ни жители Балкан или Прибалтики ничего не записали до принятия христианства. А значит, мы знаем о славянских богах и древних обычаях только от христианских монахов, которым, естественно, не нравились «идолы», или от путешественников, проезжавших по славянским землям.

В результате, конечно, наши сведения расплывчаты и дают возможность для многочисленных фантазий. Если, например, в книге о славянских мифах вы прочитаете, что было такое божество — Лель — то можете смело ее закрывать, в ней воспроизводятся выдумки XVIII–XIX веков.

Но любой недостаток можно превратить в достоинство. То, что славянские древности так плохо сохранились, делает их изучение особенно интересным и охоту за ними особенно азартной. Есть же еще археологические древности, а главное — невероятное количество различных этнографических сведений, сохранившихся вплоть до наших дней обычаев, изучив которые, можно добраться до тех представлений, которые существовали у славян много веков назад.

Славянские боги никуда не делись — они остались с нами — в виде древних легенд и обычаев, вроде бы приуроченных к христианским праздникам, а на самом деле — куда более древним. Они превратились в леших и домовых, в русалок и кикимор, а иногда — в христианских святых.

В общем, на самом-то деле не так уж мало мы знаем о славянских мифах и богах, а главное — их поиски невероятно увлекательны сами по себе. Вот об этом и поговорим.

ЖИЗНЬ ПРИНЦЕССЫ

30 августа 1844 года у султана Занзибара родился тридцать шестой ребенок. Это была девочка, но вряд ли султан огорчился, так как сыновей у него было достаточно. Дочку назвали Салама бинт Саид, все называли ее Сальме, она жила со своей черкесской матерью в одном из отцовских владений и даже смогла научиться тому, чему ее никто не собирался учить — Сальме умела читать и писать.

Молодая принцесса унаследовала несколько плантаций после смерти сначала отца, потом матери, и могла бы жить спокойно, но между ее братьями началась борьба за власть. Сначала Сальме поддержала своего брата Баргаша, пытавшегося отнять власть у Маджида, хотя в душе симпатизировала Маджиду. Но так уж вышло — одна из ее сестер убедила девушку встать на сторону бунтовщиков. Сальме даже была секретарем у Баргаша — вот где пригодилась ее грамотность.

Выступление Баргаша было подавлено, его отправили на два года в Бомбей, а Сальме помирилась с Маджидом и переехала к нему в Стоунтаун. Здесь она у нее начался роман с немецким торговцем Рудольфом Рюте и она забеременела.

Сальме бежала на английском корабле, в Адене приняла христианство, получила имя Эмили и вышла замуж за своего возлюбленного. У них родился сын, который очень быстро умер.

Увы, на этом ее злоключения не закончились. Эмили и Рудольф поселились в Гамбурге, у них родилось еще трое детей, но в 1870 году Рудольф попал под конку и погиб. Эмили осталась почти без средств к существованию.

Тем временем на Занзибаре происходили важные перемены. Султан Маджид умер, и правителем стал Баргаш, который все еще не мог простить сестре ее предательства — не говоря уж о переходе в другую веру. Баргаш был последним султаном, который еще худо-бедно сохранял независимость Занзибара, лавируя между великими державами, хотевшими прибрать к рукам очень удобно расположенный остров. Работорговля формально была запрещена, но Баргаш смотрел сквозь пальцы на то, что из глубин Африки по-прежнему шли караваны с рабами. Занзибар был важным перевалочным пунктом на их пути. Но вот как прихотливо все складывается в истории — доходы, которые султан получал от работорговли, он направлял на модернизацию Стоунтауна — прокладывал дороги, построил водопровод, общественные бани. Даже сегодня Стоунтаун интересен не только, как место рождения Фредди Меркюри, но и тем, что Восток здесь с примесью Запада.

Когда Баргаш приезжал с визитом в Лондон, Эмили пыталась добиться возвращения отнятых у нее плантаций на Занзибаре. Увы, брат даже не захотел с ней встретиться. Не принял он ее и тогда, когда вместе с немецкой миссией она прибыла на Занзибар.

Бедную женщину какое-то время пытались использовать германские власти, не оставлявшие попыток сделать Занзибар «своим». Поговаривали, что Бисмарк хотел сделать ее сына султаном. Но в 1890 году, уже после смерти Баргаша, Германия подписала договор с Великобританией. Танганьика — земли на материке — отходили Германии, а Занзибар — Англии. После этого Эмили уже не была нужна немецким дипломатам. Приходилось выкручиваться самой.

И тут снова пригодилась любовь к словесности. Эмили Рюте написала «Воспоминания арабской принцессы из Занзибара», которые принесли ей немного денег — в ту колониальную эпоху Африка всем была интересна. Дальше она зарабатывала в основном уроками арабского языка.

Только через много лет, в 1922 году, очередной султан выделил ей небольшое пособие. Правда, дети Эмили вполне вписались в европейскую жизнь. Ее сын стал журналистом. После прихода Гитлера к власти он отказался от германского гражданства и переехал в Англию. Дочки удачно вышли замуж, и последние годы до своей смерти в 1924 году Эмили прожила у родителей одного из зятьев.

И если представить себе Занизибар 1844 года и Германию 1924-го, то начинает просто кружиться голова при мысли о том, какую невероятную одиссею проделала эта женщина, как она переместилась из одного мира в совершенно другой. Жаль только, что с мужем они прожили всего несколько лет. Надеюсь, это были счастливые годы.

Эмили Рюте (принцесса Сальме) с мужем и детьми

КАК Я СТАЛА УЧИТЕЛЕМ

Сорок один год назад мне и в голову не могло прийти, что я буду работать в школе. Не то чтобы мне эта мысль была неприятна — она просто не приходила в голову.

Сегодня я думаю, что это довольно странно: обе моих бабушки были учительницами, одна преподавала русский язык, а другая — английский. Мой папа после университета шесть лет работал учителем — сначала три года в школе рабочей молодежи в Ликине-Дулеве, а потом еще три года в московской школе — и очень любил вспоминать это время.

Но я об этом вообще не думала. Сегодня, когда школьники чуть ли не с первых классов начинают размышлять о том, где они будут работать и сколько зарабатывать, странно представить, что можно было учиться в университете и не думать о том, что ты будешь делать дальше. Но именно так я жила — и, честно говоря, по-моему, не только я.

На моем курсе, безусловно, были люди, хотевшие заниматься наукой, — некоторые из их стали замечательными учеными. Но таких явно не было большинство. Меня же в студенческие годы больше всего волновал вопрос, как попасть на очередной спектакль в Театр на Таганке. Билеты купить в кассе было просто невозможно, поэтому мы с подругами все время «стреляли лишние билетики». Помню, что на «Гамлета» с Высоцким я купила билет с рук за 10 рублей — это было невероятное транжирство с моей стороны. Стипендия в университете была тогда 40 рублей.

Другим любимым нашим местом был кинотеатр «Иллюзион» — до эпохи видеомагнитофонов было еще далеко, не говоря уж о ютьюбе, а в «Иллюзионе» можно было посмотреть прекрасные фильмы — Феллини, Бергмана, Тарковского — и многих других.

Вот так и проходила моя студенческая жизнь, но летом после четвертого курса женщина, пришедшая к моему отцу по какому-то делу, спросила меня, где я учусь, а потом как само собой разумеющееся добавила: «Ну, в школе ты, конечно, работать не хочешь».

И вот в этот момент я вдруг подумала: «А почему бы нет?»

Следующий раз эта женщина (о, как бы я хотела вспомнить ее имя, найти ее и поблагодарить) появилась в моей жизни через полгода, чтобы сообщить, что в 45 школе, которой руководил легендарный директор Леонид Исидорович Мильграм, заболела учительница, — и они ищут замену. Так я неожиданно, в начале третей четверти, оказалась в школе, где надо было преподавать сразу в шестых, седьмых, восьмых, девятых и десятых классах. Это была та еще коррида. Конечно, было трудно держать дисциплину, особенно если вспомнить, что некоторым моим ученикам было 17 лет, а мне — 23. Конечно, оказалось, что четыре с половиной года в университете не принесли мне знаний, нужных для преподавания, и надо было часами готовиться к урокам. Было ужасно тяжело, но при этом невероятно интересно.

Вот так все и началось. Вскоре у меня появились дети, и моя мама стала меня убеждать, что лучше бы мне было работать поближе к дому. И тут выяснилось, что совсем рядом с нашим домом находится школа №67 — куда меня вскоре и взяли. Увы, расчет моей мамы на то, что я буду меньше времени тратить на дорогу и поэтому больше быть дома, совершенно не оправдался. Я оказалась в школе, где было очень интересно жить — и учителям, и ученикам.

Уроки, уроки, уроки, репетиции спектаклей, турслеты, байдарочные походы, поездки на каникулах, чаепития, посещения театров — так я и жила в течение многих лет, и это было прекрасно, даже несмотря на то, что уроки у нас начинаются в 8 утра ( это еще что — в 90-е годы они начинались в 7-30).

Сегодня меня часто спрашивают, почему я ушла из школы. Ответ очень простой — пришла пора что-то изменить. Жизнь в школе была очень хороша, но возраст берет свое, на многое из того, что доставляло мне такое удовольствие, уже не хватает сил, теперь мне интереснее заниматься своим ютьюб-каналом. Но несмотря ни на что, я знаю, что прожила в школе 40 счастливых лет, приобрела прекрасных друзей — коллег и выпускников, и ни разу не пожалела о том, что на пятом курсе отправилась преподавать.

1 СЕНТЯБРЯ — МРАЧНЫЙ ДЕНЬ КАЛЕНДАРЯ

Сегодня утром везде будет играть какая-нибудь слащавая фальшивка: «Учат в школе, учат в школе, учат в школе…» Все будут убеждать первоклассников, что сегодня — радостный день. В это же время соцсети наполнятся стенаниями тех, кто не хочет рано вставать, и воспоминаниями о школьных обидах.

Но вообще-то, в этот день стоит вспоминать о других вещах. О том, что именно 1 сентября 1939 года, через неделю после заключения позорного пакта Риббентропа-Молотова, фашистская Германия инсценировала столкновение на польско-германской границе, после чего немецкие танки вторглись на территорию Польши. Началась Вторая мировая война.

Менее масштабное, но не менее ужасающее событие произошло 1 сентября 2004 года, когда террористы захватили школу в Беслане. Уже давно говорят и пишут о том, что правильно было бы каждое 1 сентября в российских школах начинать с того, чтобы вспоминать жертв Беслана, — а традиция все не приживается.

1 сентября 1420 года в пустыне Атакама на территории нынешнего Чили произошло такое землетрясение, что после него цунами ударили по берегу Японии — на другой стороне Тихого океана. Вряд ли кто-то погиб — жить в Атакаме практически невозможно, там столетиями не бывает дождей. Считается, что это место максимально приближено к условиям Марса. В Японии источники с удивлением зафиксировали, что в нескольких прибрежных городах море отступило, хотя землетрясения не было. В Японии народ к цунами привыкший и знает, что море отходит перед тем, как придет огромная волна, надеюсь, всем удалось спастись.

А еще сильнее природные ужасы и человеческие мерзости проявились 1 сентября 1923 года, когда в Японии, в регионе Канто произошло землетрясение. Удар пришелся на Токио, Иокагаму и другие крупные города и был настолько сильным, что более, чем в 60 километрах от эпицентра статуя Будды весом в 121 тонну сдвинулась на 60 сантиметров.

Погибло более 100 тысяч человек. На берег обрушилось цунами, которое сделало бездомными почти два миллиона. Толчки случились в 11 часов 58 минут дня, когда многие готовили обед. В результате начались пожары. Вскоре начался тайфун, который раздувал и переносил огонь.

А потом все развивалось по часто встречающемуся в истории сценарию — пошли слухи о том, что этнические корейцы грабят и поджигают разрушенные дома. Вода в колодцах стала мутной, и говорили, что корейцы ее отравили. Разъяренные толпы убивали корейцев, а заодно и тех, кто им казался корейцами, например — китайцев. Людей хватали и проверяли — нет ли корейского акцента. Правительство выслало войска для наведения порядка, но во многих местах солдаты и полицейские участвовали в погромах.

Следующий шаг тоже узнаваем. Правительство заявило, что оппозиционеры хотят воспользоваться несчастьем и свергнуть власть. Несколько социалистов, анархистов и лидеров китайских общин были похищены властями и убиты.

Вот такая мрачная картина — символ безжалостности природы и жестокости людей. Только знаете что еще там происходило? Канадский корабль «Императрица Австралии», выходивший из гавани в Йокагаме, с трудом удержался на плаву, но не ушел в открытое море, где было безопаснее, а остался — его команда спасла около 2 тысяч человек. Английский корабль спас 505 человек. Повсюду были люди, спасавшие корейцев и защищавшие их от погромщиков.

С 1960 года 1 сентября считается в Японии Днем предотвращения катастроф — проводятся учебные тревоги. А в 11-58 утра во всех школах проходит минута молчания в память о жертвах. Погибшим корейцам установлен памятник…

А в Новой Зеландии 1 сентября отмечают День случайных добрых дел, когда принято пропускать впереди себя людей в очереди и машины на дороге, помогать незнакомым людям сменить пробитое колесо, принести на работу сладости, похвалить коллегу за его достижения или просто отправить кому-то приятную записочку.

Похоже, что добро все-таки трепыхается, не хочет уступать под натиском зла и мрака. И, кстати, в школе тоже бывает очень даже неплохо. Знаю многих деток, которые с радостью туда ходят.

Начали на «Арзамасе», вернее, на его приложении для детей «Гусьгусь», новый проект, который мы условно между собой называем «Хрустальный дворец». Почему дворец? Потому что это в идеале должно быть прекрасное здание, состоящее из лекций, посвященных... всем (ну или очень многим) периодам мировой истории. Не знаю, сколько времени это займет, и хватит ли сил, но пока что мне очень интересно над этим работать. Вот, начали с начала — выпускаем первые три лекции о первобытности. Ждите продолжения!

МЕЖДУ ПЕЧАЛЬЮ И НИЧЕМ МЫ ВЫБРАЛИ ПЕЧАЛЬ

В 1977 году Борис Чичибабин написал стихи, начинающиеся словами:

Между печалью и ничем
Мы выбрали печаль,
И спросит кто-нибудь: “Зачем?”,
И кто-то скажет: “Жаль”

Меня все время очень интересовал вопрос, каким образом Чичибабин мог в 1977 году процитировать слова героя романа Фолкнера “Дикие пальмы”, который отвергает мысль о самоубийстве, несмотря на то, что его приговаривают к пожизненному заключению в суровой тюрьме? Проблема в том, что этот роман был напечатан на русском языке только в 1994 году. Неужели Чичибабин в 70-е годы у себя в Харькове мог каким-то образом получить доступ к английскому тексту?

Замечательный специалист по американской литературе Александр Долинин ответил на мой вопрос, предположив, что Чичибабин читал вышедшую в 1976 году в серии ЖЗЛ биографию “Фолкнера” и мог из нее узнать о романе.

Какая удивительная, трагическая, фолкнеровская ситуация. Замечательный поэт, прошедший тюрьму и лагерь, а после отсидки работавший то разнорабочим, то рабочим сцены в театре, то бухгалтером в домоуправлении, то счетоводом в трамвайно-троллейбусном парке, человек, в течение многих десятилетий почти не имевший возможности публиковаться, а затем, когда, казалось, что-то стало немного налаживаться, исключенный из союза писателей за “антисоветскую деятельность”, - вот этот человек со страшной, трагической судьбой, читает пересказ романа великого писателя и благодаря своему художественному чутью выхватывает из него поразительную фразу “Между печалью и ничем я выбираю печаль” - и делает ее стержнем прекрасного стихотворения.

А вспомнила я эту печальную историю, когда стала читать комментарии к моему посту о 1 сентября. Я высказала, по-моему, очень простую мысль о том, что это не только “День знаний”, который якобы считается праздником для всех детей школьного возраста, а еще и день начала Второй мировой войны, и день захвата террористами школы в Беслане.

Почему наши власти не хотят вспоминать эти годовщины, я понимаю, а вот почему такое большое количество обычных людей пишет мне с разным уровнем агрессии о том, что, мол, дайте нам порадоваться, не портите нам настроение?

Я, вообще-то, постоянно радуюсь жизни, и меня даже часто спрашивают о том, как мне это в нынешних мрачных обстоятельствах удается? Наверное, дело в том, что я как раз стараюсь не отворачиваться от мрака и ужасов, пытаюсь как-то проживать их, - а потом уже радоваться, несмотря ни на что.

Это, вообще-то, нелегко. Но, по-моему, это намного лучше, чем бессмысленная радость пионеров, марширующих строем под барабанную дробь и не замечающих ничего вокруг. Лучше, чем радость послевоенных городов, которые очистили от безногих и безруких, чтобы они не мешали всеобщему ликованию. Лучше, чем те чувства, с которыми родители прогоняют с детской площадки детей с аутизмом, чтобы те своим видом не огорчали их “здоровых” детей. Лучше, чем те чувства, с которыми “обычные” люди нападают на бездомных и избивают их, просто потому, что те выглядят плохо и дурно пахнут.

Вы ничего такого не имели в виду? Вы просто хотели, чтобы ваши дети весело отпраздновали 1 сентября? Конечно-конечно, продолжайте в том же духе, воспитывайте веселых и безжалостных белокурых бестий, и они в конце концов радостно сдадут вас в дом престарелых, чтобы получить квартиру. Радуйтесь! Ничто вас не опечалит - ни больные, ни несчастные, ни бездомные, ни жертвы войны, ни матери Беслана.

И нам идти, идти, идти,
пока стучат сердца,
и знать, что нету у пути
ни меры, ни конца.

Когда к нам ангелы прильнут,
лаская тишиной,
мы лишь на несколько минут
забудемся душой.

И снова – за листы поэм,
за кисти, за рояль, –
между печалью и ничем
избравшие печаль.

Борис Чичибабин

УЧИСЬ, МАЛЬЧИК, ЧТОБЫ ТЕБЕ БЫЛО ИНТЕРЕСНО ЖИТЬ!

Новый выпуск «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» рассказывает о том, какой была школа в разные времена — от древнего Египта и Шумера и до наших дней. Конечно, обо всех школах, учителях и способах преподавания не рассказать — с того момента, как появилась человеческая цивилизация, существовали школы.

Они были очень разные. Иногда это были только школы для мальчиков, которых учили рисовать иероглифы или выводить клинышки на глиняных табличках, а были и «передовые» культуры, где считалось, что девушек тоже надо учить. Были эпохи, когда даже самое простое образование было уделом лишь немногих. Посмотрите на знаменитую статую египетского писца — какой он надутый и важный, просто воплощение самоуверенного начальника. А почему он смог стать таким — сидеть скрестив ноги и записывать, сколько мер ячменя поступило в хранилища фараона? Потому что когда-то отец отдал его в школу, а грамотный человек в Египте сразу оказывался в прекрасном положении.

А вот в древнеримской армии пароль не оглашали устно, а передавали записанным на табличках. Значит, любой римский солдат мог его прочесть. Конечно, в Риме кого-то учили лучше, кого-то хуже, кто-то получал только примитивные познания, а кто-то углублялся в науки, но все-таки здесь грамотными были почти все — и мужчины, и женщины.

Но вот только одна важная вещь. Наверное, и сегодня большая часть воспоминаний о школе сводится к смешным ( или совсем не смешным) рассказам о том, «как училка орала», «как мы прогуляли математику» или «как же мы напились в походе». Вот так послушаешь школьные воспоминания и решишь, что только из учительского ора, пьянок и прогулов школа и состоит.

Надо сказать, что и от древних времен нам в основном достались записи вроде «учись, мальчик, чтобы тебя не высекли», ехидные эпиграммы в адрес тупых учителей, развеселые песни вагантов, воспевающих разгульную студенческую жизнь, «Очерки бурсы», переполненные рассказами о… ну скажем, шалостях будущих священников — список можно продолжать еще очень долго.

Но я-то точно знаю, что далеко не всегда и не у всех школа сводится только к подавлению и бунту против него. Подавление, увы, есть всегда. Когда малыша приводят в первый класс, где он должен почему-то сидеть за партой, аккуратно сложив ручки, а встать и пройтись нельзя, — то это уже подавление, даже если ему повезло и учительница очень добрая.

Но я, как человек, сорок лет жизни отдавший школе, знаю, что школа — это еще и интересные уроки, и походы, и спектакли, и поездки, и чаепития, и разговоры, — и много-много всего хорошего и интересного. И это не только учительский взгляд. Я знаю множество детей, которые с радостью идут в школу, и огромное количество выпускников, которые вспоминают школу с нежностью.

А класс моего отца, выпуска 1947 года, встречался каждый год и с упоением вспоминал школу. Сейчас их осталось, к сожалению, совсем немного, то те кто живы ( дай им Бог здоровья) обязательно соберутся в последнюю субботу ноября.

В ХХ веке было много попыток построить школу, в которой не было бы принуждения и угнетения. Некоторые из них с треском провалились, а другие, например — школа Монтессори — устояли, выдержали проверку временем и становятся все более и более популярными. Может быть, со временем фраза «Учись, мальчик, чтобы тебя не высекли» — будет вызывать у новых школьников только недоверчивый смех и удивление?

Хайрем Бингем IV в Марселе

ХАЙРЕМ БИНГЕМ, СЫН ХАЙРЕМА БИНГЕМА

Хайрем Бингем IV был старшим из семи сыновей Хайрема Бингема III. Он был из тех, кто родился с золотой ложкой во рту.

Когда мальчику было 8 лет, его отец прославился, открыв затерянный город инков. Позже отец маленького Хайрема станет губернатором Коннектикута, затем сенатором. Не было в семье и недостатка в деньгах — жена старшего Хайрема была внучкой Чарльза Тиффани.

Младший Хайрем учился в одной из лучших школ страны, затем поступил в Йельский университет. Потом служил в американском посольстве в Японии, путешествовал и еще и Гарвард закончил.

Конечно, возникает предположение, что сын знаменитого отца и богатой матери, учившийся в престижных учебных заведениях, должен быть снобом и задавакой.

Бингем становится дипломатом, служит в Китае, Польше, Великобритании, углубляется в изучение восточной философии. Его дед и прадед — Хайрем Бингем II и Хайрем Бингем I были миссионерами на Гавайях, и религиозные традиции в семье были строгими. Бингем всю жизнь пытался понять, можно ли объединить различные религиозные направления.

А потом два года жизни Хайрема Бингема IV показали, что он был человеком, которым может гордиться любая религия и культура. В 1939 году его перевели в американское консульство в Марселе. 10 мая 1940 года фашистская Германия напала на Францию и беженцы ринулись на юг страны. На территории, которую контролировало правительство Виши, фашистов пока не было, и отсюда французские евреи, беженцы из Германии, люди левых убеждений пытались получить американскую визу.

Но в Америке беженцев не очень ждали. Большинство граждан США считали, что приток беженцев увеличит безработицу, многие — включая высокопоставленных чиновников — были антисемитами.

А Хайрем Бингем IV вопреки указаниям начальства визы выдавал или выписывал нансеновские паспорта, которые давали беженцам хоть какой-то статус.

В это же время в городе действовал еще один блестящий выпускник Гарварда — Вариан Фрай, создавший комитет по спасению беженцев. С ним работали художница и скульптор Мириам Дэвенпорт, светская львица и богатая наследница Мэри Джейн Голд, Альфред Барр, директор музея современного искусства в Нью-Йорке, и его жена.

Их задачей было спасение деятелей культуры, которых преследовало гестапо, хотя они не отказывали в помощи никому. Они сняли огромную виллу, где прятали художников-сюрреалистов, писателей, философов, а затем переправляли их через границу в Испанию, а оттуда в Португалию. Те, кто получали американскую визу, уезжали в Америку — визы им выдавал Хайрем Бингем.

Делать это было непросто — вишистское правительство не собиралось кого-либо защищать, гестапо искало многих известных людей, американские чиновники были недовольны происходящим, хотя Вариана Фрая поддерживала Элеонора Рузвельт, жена президента.

Но все-таки им удалось спасти более двух тысяч жизней — среди них были Марк Шагал и Ханна Арендт, Андре Бретон и Клод Леви-Стросс. Лиона Фейхтвангера Бингем сам вывез из лагеря беженцев и прятал у себя, а затем переправил в Испанию.

В 1941 году Бингема перевели сначала в Португалию, потом в Аргентину. Примерно в это же время пришлось уехать и Фраю, которым все больше были недовольны власти Виши.

В Аргентине после войны Бингем помогал разыскивать нацистских преступников. В 1946 году он понял, что карьеры ему не сделать, и уволился. Он прожил до 1988 года и никому не рассказывал о том, что делал во время войны. У него родилось 11 детей (старшего звали Хайрем Бингем V ). И только после его смерти жена и сын, разбирая бумаги, обнаружили документы, из которых стало ясно, что делал Бингем в Марселе…

Мне кажется, что в этой истории удивительно и то, как богатые и довольные жизнью интеллектуалы вдруг ставят под удар карьеру, а кто-то и жизнь ради спасения других. И то, что Хайрем Бингем IV был сыном того, кто нашел Мачу Пикчу. А главное — то, что даже среди страшной тьмы, жестокости и подлости всегда есть те, благодаря кому сохраняется вера в человечество.

ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ УЛЫБАЕТСЯ В КЛЕТКЕ

Как написать про Марию Колесникову? Я не знаю. Чувствую, что надо написать, очень хочу написать, но никак не могу найти нужные слова. Второй раз за год мы видим удивительную вещь — и Алексей Навальный, и Мария Колесникова осознанно пожертвовали собственной свободой ради… Ради свободы других? Ради нас всех? Просто потому что не могли поступить иначе?

Я пытаюсь понять, а когда бывало такое в истории? Я вспоминаю Соляной марш Ганди, когда десятки тысяч людей последовали его призыву «Заполним тюрьмы» — и заполнили. Когда после этого протестовавшие против введенной англичанами монополии на соль пытались занять солеварни, а их били резиновыми дубинками — да так, что некоторым проломили головы. Падавших относили в стороны, а к входу в солеварню, которую охраняли солдаты, подходили все новые и новые люди, готовые жертвовать собой.

Я вспоминаю моего любимого Эммануэля Рингельблюма, который после начала Второй мировой войны, когда все евреи пытались вырваться из Польши и спастись от нацистов, осознанно вернулся из-за границы, попал в гетто и там начал собирать материалы о жизни в гетто, которые потом назовут архивом Рингельблюма. А когда он смог вырваться из гетто, то потом, незадолго до своей гибели, возвращался туда, чтобы достать спрятанные материалы архива.

Это все великие, удивительные истории. Но то, что меня поражает в ситуации с Марией Колесниковой, — она все время улыбается. Она стоит в клетке в наручниках и делает руками сердечко. Выпендривается? Работает на публику? А вы смогли бы работать на публику, когда вам предстоит провести одиннадцать лет за решеткой? Мне кажется, что Мария Колесникова улыбается, потому что таков ее взгляд на мир — несмотря ни на что, в самых ужасающих и трагических обстоятельствах она полна света и любви. Это редчайшее качество — согласитесь, когда борешься против могучей системы, то тут вроде бы не до улыбок. А она улыбается.

Давно было замечено и историками, и философами, и писателями — тираны всегда невероятно серьезны. Они, конечно, могут отпустить перед восторженной аудиторией грубую шутку, но к своей власти — и к своим противникам относятся очень-очень серьезно. В их мире радости и веселью места нет. Их заменяют суррогаты — ликующие толпы, демонстранты с застывшими улыбками на лицах, «Пир Валтасара», так прекрасно описанный Искандером.

Диктатура не предполагает радости — внимать правителю надо напряженно и сосредоточенно, стараясь вникнуть в его глубокие мысли. Восхищаться — в состоянии почти экстаза: «Урааа!»

Спокойная улыбка предполагает светлое отношение к миру и иронию. А ирония сразу делает человека, поставившего себя на пьедестал, смешным. Так и хочется закричать: «А король-то голый!»

Алексей Навальный за пять минут до своего незаконного задержания сказал журналистам в аэропорту после возвращения из Германии: «Я не боюсь, и вы не бойтесь».

Мария Колесникова своей улыбкой говорит нам всем: «Я свободный человек. И вы будьте свободными».

УЧИТЕ МАТЧАСТЬ

Был у меня когда-то ученик с богатой фантазией. Я говорю: «Крестьяне должны были отрабатывать барщину на полях феодалов». А он: «А может быть, они этого не делали?» Я: «Петр Первый начал войну со Швецией, чтобы получить выход к Балтийскому морю». Он: «А может быть, он не этого хотел?»

Сначала это было мило, а потом стало надоедать. Может быть, Петр Первый начал войну со Швецией, чтобы получить выход к Черному морю, но почему-то Петербург был построен там, где он построен. Может быть, крестьяне в XVII веке платили феодалам деньги за пользование землей, но только у нас нет документов, подтверждающих это. С таким же успехом можно обсуждать предположение о том, что на самом деле крестьяне работали на марсиан. Только почему-то от них не осталось никаких следов.

Сегодня, когда я читаю работы о митрополите Филиппе и «загадке» его гибели, то мне кажется, что их под разными псевдонимами пишет тот самый мальчик, выросший, но не повзрослевший. Загадки смерти митрополита не существует. Его убил Малюта Скуратов. Это подтверждается разными независимыми источниками — житием митрополита и свидетельствами иностранцев.

Можно предположить, что Малюта убил Филиппа без разрешения Грозного (хотела бы я посмотреть на того, кто что-то сделал без его разрешения), то, что Филиппа убили его враги, а потом свалили все на Малюту и Грозного. А можно предположить, что митрополита убили марсиане. Предположить-то можно, а вот доказать...

И «бритву Оккама» никто не отменял. Самые простые предположения обычно оказываются наиболее реалистичными. Логичнее представить, что все было примерно так, как рассказывают вызывающие у нас доверие источники.

И даже если Филиппа действительно убили марсиане, то это не отменяет того подтвержденного множеством источников факта, что Грозный был кровавым садистом, приказывавшим поджаривать бояр на сковородке, отрезать по маленькому кусочку тела у живого человека, обливать то кипятком, то ледяной водой.

Об этом нам рассказывают и воспоминания иностранцев, и российские источники, и сам Грозный, который, бывало, отправлял в монастырь списки убитых им людей, чтобы там их поминали.

А еще есть множество работ профессиональных историков, от Карамзина до Кобрина, которые внимательно изучали эпоху Грозного.

Вот что пишет В.Б.Кобрин в своей прекрасной книге «Кому ты опасен, историк?» о Степане Борисовиче Веселовском, ученом, который, помимо всего прочего, собрал большой массив данных о жертвах Грозного.

«Главным гражданским и научным подвигом Веселовского стала его борьба против возвеличивания Ивана Грозного и его террора. Во время сталинщины, примерно с конца 30-х годов, Грозного в официальной науке рассматривали как «крупного государственного деятеля своей эпохи, верно понимавшего интересы и нужды своего народа и боровшегося за их удовлетворение», а его террор — как необходимое средство борьбы с «боярской изменой». Всякое сомнение в величии грозного царя объявлялось клеветой на патриота Русской земли. Веселовский с самого начала, когда появились только первые признаки оправдания террористической диктатуры царя Ивана, резко выступил против и продолжал борьбу до конца, даже после того, как в Постановлении ЦК ВКП(б) «О кинофильме „Большая жизнь“ появился сразу ставший обязательным для цитирования восхитительный термин „прогрессивное войско опричников“ . Два серьезных исследования по истории опричнины Веселовскому удалось опубликовать в 1940 и в начале 1946 года. Но после сентября 1946 года, когда появилось постановление ЦК, о печатании работ, в которых опричнина не восхвалялась, нечего было и думать. И тем не менее историк не прекращал своего напряженного труда. Труд этот не пропал даром: через одиннадцать лет после смерти ученого, в 1963 году, вышла в свет его книга „Исследования по истории опричнины“. Ее опубликование сыграло исключительно важную роль в развитии не только исторической науки, но и общественного сознания».

В общем, граждане, фантазии фантазиями, но все-таки, пожалуйста, учите матчасть...

Друзья, всем привет!
У нас освободилось одно место в поездке в Грузию :)

Даты 17-24 сентября
Стоимость 2200 USD

Кто хотел с нами поехать, пишите скорее Насте на travel@eidelman.ru

Берём с собой только вакцинированных!

❤️

ЛЕКЦИЯ ДЛЯ НОРМАЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

Новый выпуск «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» посвящен сегодняшней ужасной дате. Сегодня — двадцатая годовщина терактов 11 сентября.

Двадцать лет назад люди Усамы бен Ладена захватили четыре самолета, два из которых они направили в башни-близнецы — небоскребы, составлявшие здание Международного торгового центра в Нью-Йорке. Еще один врезался в здание Пентагона, а пассажиры четвертого самолета попытались обезвредить террористов, и в результате самолет не долетел до своей цели ( скорее всего, это должен был быть либо Белый дом, либо Капитолий) и рухнул на землю.

Двадцатилетие этой невероятной трагедии мир встречает в странных и печальных обстоятельствах. Двадцать лет назад талибы, поддерживавшие Бен Ладена, были разгромлены американскими войсками и выкинуты из Афганистана. Сегодня они торжествуют, вновь устанавливая в несчастной, растерзанной бесконечными войнами стране свое средневековое правление. Инаугурация нового правительства в Кабуле демонстративно назначена на 11 сентября.

А с ними вместе торжествуют и все те, кто ликовали и двадцать лет назад, когда еще дымились обломки башен-близнецов, а по всему миру и, увы, в нашей стране, находились людоеды, радовавшиеся, что «Америке показали ее место». Радуются эти людоеды или их потомки и сегодня.

Радуются тому, что безумец-фанатик двадцать лет назад отправил на смерть таких же фанатиков, а с ними еще около трех тысяч ни в чем не повинных людей всех возрастов и самых разных вероисповеданий. Семей с детьми, летевших осенью отдыхать в Калифорнию, бизнесменов, отправлявшихся по делам, людей, успевших с утра прийти на работу в свои офисы, а потом оказавшихся в страшной ловушке разрушенных зданий.

Это мерзостное злорадство, это хихиканье перед лицом трагедии шекспировского масштаба настолько отвратительно, что снова и снова заставляет задуматься: во что же превратился род человеческий, если одни его представители могут использовать пассажирские самолеты как оружие, а другие — злорадствовать по этому поводу?

Но наверное, можно вспомнить тех людей в башнях-близнецах, которые помогали друг другу выбираться по заваленной обломками лестнице, не оставляя в беде незнакомых, поддерживая слабых. Можно вспомнить пожарников, спасавших людей — увы, часто ценой собственных жизней. Можно вспомнить просто тех нормальных людей по всему миру, которые, узнав о произошедшем, почувствовали не злорадство, а ужас и сочувствие. Я уверена, что таких больше. Вот для них — моя лекция о событиях 11 сентября 2001 года.

Пожалуйста, перепостите ее — мне кажется, что чем больше людей будут знать подробности тех страшных событий, тем лучше.

МАЛЕНЬКИЙ ПАСТУШОК, СТАВШИЙ ВЕЛИКАНОМ

13 сентября 1501 года 26-летний скульптор подошел к огромному блоку каррарского мрамора, который уже несколько десятилетий хранился во Флоренции и получил даже прозвище «Гигант», и начал отсекать все лишнее, чтобы получить статую. Во всяком случае, как мы знаем, таким образом Микеланджело описывал работу скульптора — берешь, мол, кусок мрамора и убираешь лишнее. И получаешь «Давида».

На то, чтобы «убрать все лишнее», Микеланджело понадобилось два года. До него уже два скульптора пытались работать с огромным блоком, но у них ничего не получилось. А у Микеланджело получилось. Знал, похоже, что надо убирать. За время работы, правда, замысел изменился. Изначально предполагалось, что огромная статуя Давида будет установлена на крыше собора Санта Мария дель Фьоре вместе с другими изображениями библейских персонажей. Но Давид весил больше шести тонн, и каким образом затащить его на крышу, никто не понимал. Когда после долгих обсуждений из девяти предложенных мест выбрали площадь Синьории, и то понадобилось четыре дня, чтобы дотащить туда статую.

Хорошо помню, что в школьные годы, приходя в Итальянский дворик Музея изобразительных искусств, я часто размышляла: «А почему Давид такой большой?» Ведь вся суть истории его борьбы с Голиафом — это противостояние маленького пастушка, — еще не царя, не псалмопевца — с гигантским злым великаном. И сражался-то Давид не мечом, не копьем, а пращой, попросту говоря — рогаткой. Мальчишка с рогаткой против здоровенного воплощения зла.

Наш Итальянский дворик, конечно, хорош тем, что здесь собраны произведения искусства, которые в реальности находятся в разных городах. Иван Владимирович Цветаев задумывал свой музей прежде всего для того, чтобы туда приходили гимназисты, студенты и вообще все те, кто не может себе позволить месяцами путешествовать по Италии или Греции, изучая древнее искусство. Пожалуйста — приходите и изучайте прямо в музее. И поэтому рядом с огромным Давидом у нас стоят два малыша — Давиды Вероккио и Донателло. На их фоне особенно хорошо видна мощь более чем пятиметровой статуи Микеланджело.

Еще одно отличие — те, маленькие, Давиды, — уже победили, каждый из них попирает ногой голову Голиафа. При этом победили они с помощью меча, по крайней мере каждый держит в руке оружие. Может быть, впрочем, оно было использовано для того, чтобы отрезать голову великану. А огромный Давид Микеланджело мало того, что совершенно обнаженный, но он еще только собирается на бой и держит в руке здоровенную пращу ( в детстве она всегда казалась мне полотенцем, наверное, потому что голый человек ассоциировался прежде всего с ванной). Кстати, те пуристы, которые сегодня пытаются прикрыть наготу Давида, не первые, кого он смутил, — во Флоренции изначально его облачили в позолоченную набедренную повязку.

Огромный Давид стоял на площади Синьории до XIX века, когда в его левой ноге обнаружились трещинки. Может быть, дело было в том, что статуя с невероятной силой давила на почву, но давление это распределялось неравномерно. Во всяком случае в 1873 году подлинник перенесли в музей, а в 1910-м на площади поставили копию. Так что наш Итальянский дворик ничуть не хуже площади Синьории. Правда, вспоминаю, как я привела туда группу итальянских школьников, приехавших к нам в школу по обмену. «Ой, какой он большой!» — прошептал один из них, увидев Давида. Я немножко удивилась, а потом, побывав во Флоренции, поняла, что просто такой же гигант под открытым небом на большой площади выглядит совсем по-другому. Интересно, конечно, представить себе, как бы Давид смотрелся на крыше собора. В 2010 году на один день копию, сделанную из стеклопластика, поставили на крыше, — но всего на один день. Место Давида теперь, конечно, на площади.

Так он и стоит — могучий, напряженный, собирающийся на бой, чтобы вечно напоминать нам, что даже маленький пастушок, который не боится противостоять злому великану, может вырасти до огромных размеров. И обязательно победить.

СТРАННЫЙ ИМПЕРАТОР

В сентябре 81 года заболел римский император Тит. Ему было 42 года, и никто не ожидал, что лихорадка окажется смертельной. Ходили слухи, что Тита отравили.

Евреи считали, что это наказание за разрушение Иерусалима. В Талмуде даже напишут, что в нос Титу влетел жук, который грыз ему мозг. Через семь лет, когда Тит умер, его мозг вскрыли и обнаружили, что жук, грызший мозг завоевателя, разросся до размеров птицы.

Честно скажу: что-то в этой истории вызывает у меня сомнение. Впрочем, более реалистичная версия о том, что Тита отравил его брат Домициан, тоже не доказана ничем, кроме утверждений римских историков. Говорили, что, когда Тит лежал при смерти, Домициан уже приказал всем придворных оставить императора, как будто тот уже скончался. 14 сентября 81 года сенат провозгласил Домициана правителем империи. Он правил пятнадцать лет и в 96 году был убит в результате заговора, составленного приближенными.

Сенат предал его память проклятию, что означало, что все изображения Домициана и все упоминания о нем должны были быть уничтожены. Но история — штука хитрая, и мы знаем, как выглядел этот странный император, потому что сохранились его статуи, и знаем много рассказов о его правлении и характере.

Изначально Домициан, кажется, казался достойным юношей. Его отец Веспасиан, захватил власть в бурную эпоху после правления безумцев вроде Калигулы и Нерона и гражданской войны после гибели Нерона. Возвышение грубого и малообразованного Веспасиана показалось облегчением — безумства и казни прекратились, наступило спокойствие, начали строить Колизей. Дети Веспасиана — Тит и Домициан получили хорошее образование и своего грубого папаши вроде бы даже стеснялись. Известна легенда о том, как утонченный Тит возмутился тем, что отец приказал брать плату за пользование общественными уборными в Риме, а тот в ответ рявкнул ему, что, мол, деньги не пахнут…

Домициан тоже был хорошо образован. Он мог легко цитировать древних авторов и даже писал стихи и юридические сочинения. Правда, ненавидящие Домициана историки даже это ставят ему в вину, утверждая, что все это он делал только для вида, чтобы скрыть свои истинные намерения по захвату власти. Кажется, Домциан завидовал отцу и брату, так как вся его молодость прошла посреди рассказов об их великих победах, и потом ему, уже став императором, пришлось достраивать триумфальную арку Титу, — ту самую, на которой изображены пленные иудеи, несущие предметы из разрушенного Иерусалимского храма.

Домициан готовился к военной карьере и проявил особые таланты в стрельбе из лука. Это было доказано странным образом: пущенная им стрела могла пролететь между расставленными пальцами человека, стоявшего на двойном расстоянии от стрелявшего. Что по этому поводу думал расставлявший пальцы человек, история умалчивает.

Став императором, Домициан довольно удачно воевал, начал строить укрепления на границах, а в Риме достроил Колизей. Чем же он вызвал такую ненависть, что сенат даже пытался стереть память о нем?

Может быть, невероятной распущенностью и сладострастием? Это, конечно, противоречило традиционнымдоблестям, но после Нерона и Калигулы к такому было не привыкать.

Может быть, жестокостью, арестами и казнями? Здесь тоже не очень понятно. Домициан многих казнил, но никакого массового террора не было. Он преследовал философов, очевидно, осуждавших его. С подозрением относился к актерам, так как они в своих выступлениях порой непочтительно отзывались об императоре. Он казнил многих людей «которые приняли еврейские обычаи» — то есть, очевидно, перешедших в христианство.

Словом, не был он таким уж страшным: добился успехов в войнах, тратил много денег на строительство, но римляне это ценили, держал чиновников в узде — то есть боролся с коррупцией. И все-таки остался в истории тираном и сладострастником, и все следующее столетие, когда Римом управляли разумные императоры, о Домициане писали с отвращением и презрением. В общем — очередной пример того, как много зависит от связей с общественностью.

ЧЕЛОВЕК, ЛЮБИВШИЙ АФГАНИСТАН

Очень часто сейчас читаю и слышу о том, что трагедия, разворачивающаяся в последние недели в Афганистане — это закономерное явление. Американцы ( или вся западная цивилизация), мол, пытались навязать афганцам несвойственные тем идеи и образ жизни, и вот результат — победа талибов.

Эта мысль, правда, не слишком сочетается со страшными кадрами, показывающими афганцев, осаждавших кабульский аэропорт и пытавшихся улететь от талибов любой ценой, даже уцепившись за шасси взлетавшего самолета. Не сочетается с судьбой Зарифы Гафари, первой женщины-мэра в Афганистане, которой, к счастью, удалось спастись от неминуемой гибели и бежать с семьей в Германию. Не сочетается с фотографиями Кабула в 60-е годы, на которых видны модные, коротко стриженные девушки в коротких юбках.Не сочетается с прекрасными романами Халеда Хоссейни. Меньшинство? Конечно, меньшинство. Квалифицированное меньшинство. А кто вам сказал, что судьбу страны решает большинство? И кто посчитал, сколько человек входят в это меньшинство, и сколько хотели бы войти и смогли бы, если бы не…

Махмуд-бек Тарзи был сыном Гуляма Мухаммада Тарзи, вождя одного из пуштунских племен и правителя Кандагара. Пусть вас не сбивает с толку слово «вождь». Гулям Мухаммад Тарзи был одним из самых просвещенных афганцев второй половины XIX века, поэтом и философом, впрочем, придерживавшимся вполне традиционных взглядов.

Когда в 1880 году власть в Афганистане получил «железный эмир» Абдур-Рахман, он принялся укреплять свою власть и обрушился на все силы, которые — хотя бы потенциально — могли ему помешать. Племенная знать была одной из таких сил, и семейству Тарзи пришлось покинуть страну. Именно поэтому Махмуд Тарзи до 35 лет жил в Османской империи и путешествовал по Ближнему Востоку и Европе.

После смерти Абдур-Рахмана многие изгнанники смогли вернуться на родину и принесли в Афганистан представления о мире, о просвещении. В 1911 году Махмуд Тарзи начал издавать первую в Афганистане газету «Серадж-аль-Ахбар» — «Светильник новостей», которая стала центром распространения новых идей в стране. Вокруг газеты группировались сторонники модернизации и просвещения. А сам Тарзи еще и писал книги для взрослых и детей, и переводил ( он знал много языков). Очень интересно, что среди переведенных им книг были не только юридические сочинения, касавшиеся международного права, но и, например, «За 80 дней вокруг света» или «20 тысяч лье под водой». Вот каково это — переводить в Кабуле Жюль Верна? И что значило для молодых афганцев десятых-двадцатых годов читать о приключениях Филеаса Фогга или капитана Немо? Пытаюсь представить, но не могу.

Нашел что переводить? Лучше бы Шекспира перевел? Может быть. Но совершенно ясно, что Тарзи нужен был Жюль Верн, который рассказывал о большом мире — о далеких странах, об удивительных достижениях науки и техники. Сам Тарзи написал роман «Путешествие по трем континентам за двадцать девять дней», явно вдохновляясь Жюль Верном. Но при этом он еще и издал знаменитую статью «Моя любимая страна, Афганистан», в которой действительно объяснялся в любви в своей стране. К своей отсталой, нищей, неграмотной стране.

Две дочери Тарзи вышли замуж за сыновей эмира Хабибуллы, один из которых — Аманулла-хан, стал позже эмиром и сделал своего тестя министром иностранных дел. Тарзи занимался созданием посольств в европейских странах и какое-то время был послом в Париже. В 1929 году Аманулле-хану, проводившему политику модернизации страны, пришлось отречься от престола и покинуть страну. Естественно, с ним уехали и его родственники.

Махмуд Тарзи умер в 1933 году в Стамбуле. История с печальным концом? Я не знаю. История постоянно развивается. Хочется надеяться, что наследие Махмуда Тарзи еще будет востребовано на родине, которую он так любил и где прожил так недолго.

ДОМ ПОГИБШИХ ПИСАТЕЛЕЙ

Мы записывали очередные «Уроки истории с Тамарой Эйдельман» в Грузии и искали в Тбилиси красивое место для лекций.

Дом Писателей Грузии сначала был особняком Давида Сараджишвили. Он знаменит тем, что первым начал производить в Грузии коньяк, а потом построил коньячные заводы еще в Кизляре, Ереване, молдавском Калараше, Баку. У него был еще ликерный завод в Тбилиси и водочный во Владикавказе. Но все-таки главным продуктом оставался коньяк — в Российской империи Сараджившили был почти монополистом.

Но меня больше удивляет то, что этот человек в Гейдельбергском университете получил степень доктора химических И философских наук. Согласитесь, довольно неожиданное сочетание.

Коньячный магнат поддерживал молодых музыкантов, художников, скульпторов. Когда умер его отец, Сараджишвили снес его дом, и на этом месте немецкий архитектор Карл Цаар построил прекрасное здание с деревянными потолками, огромным камином и дивным садом.

После смерти хозяина в 1911 году дом был передан городу с условием, что там будет музей. Но в 1912 году дом выкупил Акакий Хоштария, разбогатевший на торговле нефтью. Хоштария давал деньги Тбилисскому университету и театру, выплачивал стипендии грузинским студентам, которые отправлялись учиться за границу.

Особняк этот был настолько изысканным и роскошным, что именно здесь тифлисское дворянство в ноябре 1914 года принимало Николая II. А потом произошла революция. После того, как в Грузии к власти пришли большевики, Хоштария уехал из страны, а особняк сделали Домом писателей.

Грузия долгое время казалась отдушиной, куда могли приехать российские писатели и — если не укрыться от ужасающей жизни — то по крайней мере насладиться грузинским гостеприимством и радостью общения с грузинской интеллигенцией. В Доме писателей жил Мандельштам. Здесь бывали Есенин, Булгаков и многие другие. И, конечно же, он был местом, где собирался весь цвет грузинской литературы.

В том прекрасном зале, где мы записывали наши лекции, висят фотографии грузинских литераторов. Одна — где на ступенях Дома стоят и сидят разные люди, а в центре — две звезды грузинской литературы Паоло Яшвили и Тициан Табидзе. Фотография сделана в 1923 году, им обоим по 28 лет, они уверенные в себе, немного выпендрежные, кажется, что вся жизнь впереди. А жить осталось всего ничего.

22 июля 1937 года Паоло Яшвили, затравленный властями, видевший, как арестовывают его друзей и близких, пришел в Дом писателей, где проходило собрание, посвященное «политической бдительности» — а попросту говоря очередной погром. Поэт поднялся на второй этаж и в комнате над залом, где гремели разоблачительные речи, застрелился из ружья, подаренного ему Тицианом Табидзе. Табидзе был расстрелян 16 декабря 1937 года.

Рядом другая фотография — Тициан Табидзе с другим поэтом-символистом, товарищем и Тициана, и Паоло по объединению «Голубые роги» — Валерием Гаприндашвили. Он был не только поэтом, но и переводчиком Пушкина, Лермонтова, Блока, а на русский перевел все произведения великого Николоза Бараташвили. В 1941 году Валерий Гаприндашвили покончил с собой.

Еще один выдающийся поэт Галактион Табидзе, двоюродный брат Тициана, выжил в сталинскую эпоху, а потом не выдержал, начал страшно пить, попал в больницу и уже в 1959 году выбросился из окна.

Несколько лет назад мы тоже привозили в Грузию экскурсионную группу, и наша поездка была построена вокруг фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Мы приходили в Дом Писателей, потому что здесь снимались сцены фильма, происходившие в доме Авеля Аравидзе, сына диктатора Варлама. Здесь мы встречались с великим Автандилом Махарадзе, сыгравшим и Варлама, и Авеля, и с Наной Джанелидзе, написавшей сценарий фильма.

Дом, принадлежавший богачу и меценату, превратился в дом, где собирались те, без кого нельзя представить себе ни русскую, ни грузинскую культуру, потом в место, где унижали и преследовали этих людей, а потом в интерьер для съемок великого фильма, рассказывающего о той кровавой эпохе и о необходимости покаяния…

Новый выпуск «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» — о Сталине. Но только не о «вожде народов» и «горном орле», а о молодом Сосо, который, наверное, еще и сам представить не мог, как дальше сложится его судьба.

Услышав имя Сталина, мы представляем себе мрачного тирана, укрывшегося в Кремле или пирующего на ближней даче, вождя на мавзолее, — все что угодно, но только не маленького мальчика в городе Гори и не молодого человека в Тифлисе или Батуми. А ведь это тоже был Сталин. Каким он был в молодости?

Об этом судить нелегко. Воспоминаний осталось много, но анализировать их историкам сложно — ведь они писались через много лет, когда Сосо Джугашвили стал «великим вождем и учителем». В 30-40-е годы каждый, кто хоть пять минут когда-то видел Сталина — в Тифлисе, в Москве или в сибирской ссылке, конечно, с радостью вспоминал о том, каким товарищ Сталин был прекрасным, умным, какое на всех производил впечатление. Иногда доходило до анекдота, когда женщина, видевшая Сталина пять минут в Сибири, потом писала, как соседка ей объяснила, что это «сам Сталин», ближайший помощник Ленина. Хотя в тот момент никто на молодого ссыльного особого внимания не обращал, и уж конечно он не был ближайшим помощником тоже мало кому известного Ленина.

Другой вариант — прямо противоположный. Те, кто знали Сталина в молодости, а потом волею судеб оказались в эмиграции, конечно, описывали его как мрачного, злобного завистника и очень неприятного человека. Очень может быть, что он таким и был уже в детстве, но все равно необходимо делать поправку на то, что это воспоминания бывших друзей, ставших врагами. Многие утверждения, считающиеся несомненными фактами, — например, сотрудничество молодого Сталина с полицией, пока что не подтверждены архивными документами. Хочется, конечно, думать, что он был подлым шпионом, но доказательств не найдено.

А сам Сталин все эти воспоминания, даже самые хвалебные, не слишком жаловал. Казалось бы, это странно — почему не напечатать все похвалы, тем более, что вся страна только и занималась тем, что восхваляла своего вождя. Историки дают этому факту интересное объяснение. Сталин хотел, чтобы пропаганда подчеркивала его простоту и скромность — и не только для того, чтобы создать образ, понятный народу. Это еще давало ему возможность отсекать те воспоминания, в которых ему что-то не нравилось. Якобы не потому, что он хотел что-то скрыть, а вроде бы как «из скромности». Таким образом можно было под шумок очень хорошо редактировать все то, что советские люди узнавали о своем вожде.

В общем, изучение молодости Сталина — непростая задача для историков. О том, как они с ней справляются и что мы в результате знаем, — пойдет речь в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман».