ФизКульТур

Есть желающие поехать со мной на Кавказ заниматься спортом и слушать мои лекции? Тогда рассказываю, как все получилось.

Все те годы, что я преподавала в любимых гуманитарных классах, большая часть учеников всячески пыталась увильнуть от посещения уроков физкультуры. Наверное, в других классах поступали так же, но мои гуманитарии еще любили нахально подводить под свои прогулы идеологическую основу - мол, мы изучаем литературу, историю, мы высоким занимаемся - зачем нам еще бегать и приседать?

Мне это всегда казалось неправильным. Помню, как много лет назад я в свои свободные дни выходила на пробежку - и видела, как физкультурники вели на занятия на воздухе моих унылых учеников. Учителя пытались вдохновлять школьников моим примером - «Вот, мол, Тамара Натановна добровольно спортом занимается, а вы…» Помогало не очень.

Почему-то не очень помогали и рассказы о том, как жители древних Афин в гимнасиях занимались физкультурой, а потом тут же рядом - чтением и письмом, а Платон считал, что надо сочетать физическое образование с «мусическим» - тем, которое связано с музами.

Проходили годы, вчерашние прогульщики заканчивали школу, и многие из них понимали, что физкультура - дело очень хорошее. Я встречала выпускников в бассейне и у тренажеров, а уж фотографий, демонстрирующих их достижения где-нибудь на горнолыжном курорте, навидалась в фейсбуке в огромном количестве.

Но теперь произошло нечто удивительное. Мой выпускник решил попробовать объединить то, что в школе и ему и многим другим казалось необъединимым - занятия спортом и гуманитарные науки.

Объясняю.

Среди дивной красоты Джейрахского ущелья стоит современный и прекрасно оборудованный санаторий. Вот сюда-то мы и приглашаем всех на очень своеобразный спортивно-гуманитарный отдых. С 30 мая по 13 июня здесь можно будет провести одну или две недели, занимаясь спортом под руководством профессиональных тренеров. Сразу отвечаю на вопрос, который меня, как человека, у которого желание заниматься физкультурой не всегда полностью совпадает с возможностями - берем желающих любого уровня подготовки - занятия будут проходить в маленьких группах, как раз чтобы учитывать подготовленность и распределять нагрузку.

Уже сама идея заниматься спортом на фоне Кавказских гор, пить ледниковую воду и дышать горным воздухом - по-моему, отличная.

Но это еще не все!

Это же не Физкультур, а ФизКульТур- поэтому по вечерам там будут лекции! Я буду читать лекции по истории, а мой друг и коллега, замечательный учитель Лев Соболев - по литературе. По-моему, это отличная идея. Я сама собираюсь в течение дня заниматься цигуном и стретчингом, медитировать и плавать в бассейне. Силовые тренировки и кроссфит вряд ли потяну, но кто знает вдруг у меня на природе проснутся новые силы? — ну а вечером - добро пожаловать на лекции!

ВОЛЧЬЯ СТАЯ

В 1764 году Чезаре Беккариа написал книгу, которая изменила многое в нашем жестоком мире. Называлась она «О преступлениях и наказаниях» — автор доказывал необходимость гуманизации наказаний, отмены пыток и смертной казни. В XVIII веке казнили долго и с удовольствием — казнь могла длиться несколько часов, толпа обсуждала поведение преступника, его слова, его крики как будто это была театральная премьера. Часто после казни начинали торговать брошюрками с текстом последнего слова обвиняемого или его портретами. Пытки во время следствия считались само собой разумеющимся. На виселицу отправляли маленьких детей, смертную казнь можно было заслужить, украв носовой платок...

Книга Беккариа стала поворотным пунктом в гуманизации уголовных наказаний. Естественно, это произошло не в один день. Но, во-первых, она произвела сильнейшее впечатление на читателей по всей Европе. Ее переиздавали, переводили. Екатерина II вдохновлялась книгой Беккариа, когда писала свой «Наказ». Вольтер говорил посетившему его итальянцу: «Скажите маркизу де Беккариа, что я несчастный семидесятисемилетний старик, что я стою одной ногой в могиле, что я хотел бы быть в Милане с единственной целью как можно скорее увидеть, узнать и восхититься тем, кем постоянно восхищаюсь здесь». Через сто лет в названии романа Достоевского прозвучит отголосок этой великой книги.

Времена менялись, ценность человеческой жизни становилась все больше, распространялись представления о том, что любой человек — мужчина или женщина, богач или бедняк, белый или чернокожий, взрослый или ребенок — заслуживает уважения. К концу XIX и началу ХХ века было ясно, что рабство — ужасная вещь, женщины добивались для себя равных прав с мужчинами, детей стали воспитывать намного мягче, рабочие объединялись в профсоюзы, чтобы не позволить п обращаться с собой как со скотом... В это же время постепенно, с трудом, но распространяется мысль о том, что человек, попавший в тюрьму, остается человеком, даже если он совершил страшные преступления.

На Пасху к тюрьмам в России тянулись люди, которые приносили «несчастненьким» яйца или куличи, доктор Гааз добивался, чтобы преступников на этапе не заковывали в кандалы, Толстой писал «Не могу молчать», протестуя против смертной казни.

Потом наступил ХХ век со всеми его ужасами, и мы как будто обвалились в какую-то мрачную яму. Защищать права заключенных? — Еще чего! Они же преступники, им что курорт устраивать? Кормят плохо? Не лечат? А о чем они раньше думали?

Ужасающая, бессмысленная — и, главное, совершенно тупая бесчеловечность, основывающаяся на самодовольном убеждении в том, что «у нас просто так не сажают», «вот со мной почему-то такого не бывает», а «эти пусть потерпят, так им и надо»...

У нас просто так сажают. С каждым из нас такое может быть. Заключенные, отбывающие — пусть даже справедливое — наказание имеют такие же права на честь и достоинство, как другие люди.

Ничуть не меньше, чем мысли о жутких мордовских колониях или о колонии в городе Покрове, где убивают Алексея Навального, меня ужасает спокойное отношение тех, кто, вообще-то, ДОЛЖЕН помогать заключенным. Голодающий Навальный с отнимающимися ногами лежит и читает Библию. Где представители церкви, призывающие проявить милосердие — к нему, и к сотням тысяч других страдальцев? Общественные наблюдательные комиссии созданы для того, чтобы защищать права заключенных, а теперь представители одной из них заявляют, что Навальный симулянт, а в Ростове-на-Дону отказываются посещать Юрия Жданова, взятого заложником из-за деятельности его сына, потому что он «не звезда какая-то, чтобы к нему отдельно людей посылать».

Что же это за тупое и гнусное озверение? Подумайте, господа, что и вы можете оказаться за решеткой, стоит подуть другому ветру, развернуться политической интриге или борьбе группировок. А если и не окажетесь, вы же живете в мире, который сами создаете, где каждый сам за себя, человек человеку волк и все сочится злобой.

Хорошо, что здесь все-таки есть люди, не похожие на вас.

КАК ЛЮДИ ПОВЕРИЛИ В БОГА?

Новый выпуск «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» посвящен зарождению религии — вопросу, который давно меня буквально завораживает — прежде всего тем, что по-настоящему мы, конечно, никогда на него не ответим.

В какой момент человек поверил в бога? Или в богов? В то, что его жизнью и жизнью мира управляют какие-то высшие силы? Когда-то давно-давно, во тьме веков, первобытные люди, может быть, еще совсем непохожие на нас, вдруг ощутили контакт с духами воды, деревьев, почувствовали свою связь с животными и с небесными светилами. Когда? Когда? Когда?

Может быть, уже у самых первых людей, которые только-только научились одним камнем бить по-другому, чтобы получить еще довольно корявое орудие труда, уже существовали какие-то религиозные представления? Или они формировались постепенно, веками и тысячелетиями? А почему они возникли? Потому что человек обязательно должен бояться сил природы, — как учили классики марксизма? Или потому, что он ощущал себя частью огромного мира, в котором жизнь и смерть вечно сменяют друг друга, рождаются все новые поколения, и над которым вечно нависает то самое звездное небо, через много тысяч лет так восхищавшее Канта?

Увы, проблема заключается в том, что если у самых древних людей и были какие-то религиозные представления, то от них до нас не дошло никаких следов. Как бы хотелось понять, совершали ли они какие-то обряды, о чем думали, глядя на Луну и звезды? Около двух с половиной миллионов лет назад в Африке произошло невероятное извержение вулкана — гигантская гора практически взорвалась и развалилась на части — теперь на том месте, где она когда-то возвышалась, находится огромный заповедник Нгоронгоро. Пытаюсь представить себе наших далеких предков, как они здесь, в саванне, с ужасом смотрели на огонь, вырывающийся из жерла горы, а потом видели, как она со страшным грохотом разваливается. Думали ли они, что это подземные боги гневаются? Или просто очень боялись — и все?

В какой момент им пришло в голову хоронить своих покойников, а не просто бросать на съедение диким зверям? Почему на огромном расстоянии — от Ближнего Востока до Сибири в какой-то момент ( в какой-то век? В какое-то тысячелетие?) людям пришло в голову, что покойников надо связывать, опуская их в вырытую яму? И зачем? Чтобы они не воскресли и не вернулись, — объясняют одни ученые. Нет, наоборот, чтобы они лежали в земле, словно младенцы в утробе матери, и потом воскресли, — объясняют другие. Кто прав? Я не знаю.

Знаю только, что дошедшие до нас следы древних обрядов и верований невероятно увлекательны, загадочны — и очень важны для того, чтобы понять, как люди становились людьми, осмысляя свое место в мире.

ЗАЛОЖНИКИ

Брать заложников - очень удобная штука. Это понимали еще в глубокой древности, когда, скажем, византийские императоры «настоятельно предлагали» вождям варварских племен присылать к ним в Константинополь своих сыновей - так мальчики , с одной стороны, проникались уважением к великой державе, ну а с другой - отцы понимали, что если что не так, детей им больше не видать…

Когда французский король Франциск I был разбит испанцами и оказался в плену в Мадриде, ему пришлось подписать очень невыгодный для себя договор. Чтобы быть точно уверенными в том, что король, вернувшись во Францию, не отречётся от своих обещаний, испанцы потребовали заложников - два маленьких сына Франциска были отправлены в Мадрид и заменили там отца. Считается, что с этого момент началась любовь будущего короля Генриха II к Диане де Пуатье. Когда испуганный семилетний мальчик садился в карету, чтобы отправиться в далекий путь, единственным человеком, которая пожалела его и нежно с ним попрощалась, была Диана, ей было в тот момент уже 26 лет. Позже она станет главное женщиной его жизни. Наверное, не только из-за этого, но можно себе представить, как страшно ему было отправляться к врагам, как много значило в это время доброе слово.

В России тоже любили брать «аманатов» - например, когда казаки двигались вперед по Сибири, то взять заложников у местных вождей - было отличным способом обеспечить получение ясака. Все просто и ясно. Любили брать заложников и во время завоевания Кавказа - судьба сына имама Шамиля, которого отец был вынужден отправить в Петербург - печальная история человека, оказавшегося волей судьбы зажатого между двух культур. Он получил военное образование в Петербурге, служил в русской армии, говорил и читал по-русски и по-французски, а отец все пытался его вернуть и, наконец, смог этого добиться, только в свою очередь захватив заложников - жен и детей нескольких грузинских аристократов.

После этого Джамалуддина вернули отцу, только он так и не смог приспособиться к своей новой/старой жизни - умер от туберкулеза и от тоски.

Все эти истории кажутся какими-то очень древними, далекими, забытыми. Ну кто сегодня берет заложников? Разве что террористы. Ан глядь, оказывается, что наше государство тоже не гнушается этого простого и эффективного способа. До какого же средневековья мы докатились?

ХУТУЛУН — ТУРАНДОТ

В моем детстве, прошедшем в арбатских переулках, был очень мной любимый маршрут прогулок — от магазина «Консервы» на углу нашего Спасопесковского переулка, — с его потрясавшим воображение вечно мокрым мраморным прилавком, над которым возвышались стеклянные конусы с соками ( я любила яблочный) — и до театра Вахтангова, всегда интересовавшего меня выставленными на улице витринами с фотографиями из спектаклей ( в те далекие времена проход рядом с ними даже не был спрятан за решетками).

Мы приходили сюда посмотреть на удивительные лица в странных костюмах и париках, и мне рассказывали, как в 1922 году, мой дедушка приехал из Киева в Москву и чудом попал на премьеру спектакля «Принцесса Турандот». Как он потом шел по темной и голодной Москве, пораженный этим вихрем радости, музыки и цвета.

Не помню, сколько раз в детстве я смотрела «Принцессу Турандот», восстановленную в 1963 году Рубеном Симоновым. Наверное, раза три, хотя сегодня кажется, что раз сто, так хорошо я помню это ощущение счастья, когда прекрасные актеры выстраиваются на авансцене, маски начинают их шутливо представлять, потом звучит музыка, разноцветные ткани взвиваются в воздух, звучит песня:

«Вот мы начинаем
Нашей песенкой простой
Через пять минут Китаем
Станет наш помост крутой»…

(В какой-то момент отношения с Китаем испортились и стали петь «В царство сказки превращаем/Мы наш помост крутой»)

А как же дальше все было прекрасно. Император и его вельможи, качающие головами как китайские болванчики. Маски с их шутками (говорят, во время какого-то важного матча по футболу, они выбегали на сцену и кричали: «Ваше величество, наши забили гол!»), служанки, прокрадывающиеся в темноте к неспящему Калафу, вопль, казалось бы, торжествующей Турандот: «Вон из дивана, Калаф, сын Тимура!» — и комментарий одной из масок: «О мондьё, как она его отбрила!»

Сказка о принцессе, которая не хочет замуж и заставляет женихов разгадывать непосильные загадки, а неотгадавших обрекает на смерть, пока, наконец, не влюбляется в того, кто сам ставит ее в тупик своим вопросом…

Но вот я читаю книгу «Властительницы Евразии» — о правительницах тюрко-монгольских государств. Как они боролись за власть, как были безжалостны по отношению к врагам, как часто сами становились жертвами этой борьбы, и тогда их пытали, унижали, казнили… Но какая у них была невероятная сила воли, энергия, ум — совсем не похоже на привычный стереотип «азиатской» «средневековой» женщины.

И вот, среди этих поразительных биографий я вдруг обнаруживаю историю Хутулун, дочери хана Хайду, вмешивавшейся в «мужские» дела так, что на курултае ханы кричали ей: «Тебе нужно иметь дело с ножницами и иглой, что ты понимаешь в делах государства и улуса?», постоянно участвовавшей в походах вместе с отцом, — и в конце концов убитой не то в сражении, не то после захвата ее ставки.

Воинственная царевна Хутулун никак не хотела выходить замуж. Ее даже подозревали в кровосмесительной связи с отцом, с которым она так много времени проводила на войне. Женихам она предлагала победить ее в единоборстве. Головы, правда, как Турандот, не рубила, но требовала с проигравших (а все проигрывали) — 100 лошадей, и в результате якобы у нее был табун в 10 тысяч голов. А когда отец приказал ей поддаться сыну знатного хана, она отказалась — и влюбленный юноша подарил ей аж тысячу коней.

В конце концов Хутулун все-таки вышла замуж — не то по настоянию отца, хотевшего положить конец сплетням, не то по любви, — но до конца жизни занималась политикой и войнами.

Эта суровая Хутулун, так не похожая на изысканную Юлию Борисову, попала в биографию Чингисхана, написанную в начале XVIII века французским востоковедом М. Пети де ла Круа, под именем… Ну вы уже догадались. Он назвал ее Турандот, — это означало что-то вроде «дочь тюркского правителя».

Отсюда эту историю и взял Карло Гоцци…

ГАНДИ И НАВАЛЬНЫЙ

В августе 1947 года Индия, наконец, получила независимость. Увы, это долгожданное событие было омрачено кровавой трагедией. Англичане решили создать две независимых страны - одну для индусов, другую для мусульман - в результате более 14 миллионов человек покинули насиженные места, продали за бесценок дома или просто бросили их - и отправились туда, где большинство жителей составляли их единоверцы.

Одни только переселения принесли страдания огромному количеству людей, но во многих местах по обе стороны индо-пакистанской границы вспыхивали кровавые столкновения. Доведенные до отчаяния люди легко поддавались религиозному фанатизму. Мы не знаем, сколько людей точно погибло, - оценки расходятся от полумиллиона до миллиона…

Махатма Ганди, в отличие от большинства других жителей Индии, не праздновал 15 августа 1947 года возникновение независимого государства. В этот день он постился и, как всегда, работал на ручном ткацком станке, ставшем для него символом экономической независимости страны.

Когда же стали приходить сообщения о кровавых столкновениях, 78-летний Махатма не стал медлить.13 января 1948 года он объявил, что будет голодать до смерти - или же до того момента, пока не будут выполнены 7 его требований. Все они сводились к обеспечению безопасности для мусульман на территории Индии - возможности спокойно передвигаться по стране, заниматься в Индии бизнесом, при желании без помех переехать в Пакистан, и даже возвращения им мечетей, которые уже успели превратить в лагеря для индусских беженцев. Когда Ганди спрашивали, почему он не голодает в защиту индусов, которых преследуют в Пакистане, он отвечал, что обращается к своему народу в своей стране.

Сообщение о голодовке Ганди произвело такое впечатление, что уже через пять дней, 18 января, представители различных религиозных общин заверили Махатму, что они будут бороться за восстановление мира. После этого он принял стакан апельсинового сока из рук мусульманина Мауланы Азада, будущего министра образования Индии. Ганди все-таки заплатил жизнью за произошедшее умиротворение - через 12 дней он был убит индусом, возмущенным тем, что национальный лидер заступался за мусульман, но своего Махатма все-таки добился, убийства прекратились.

Алексей Навальный, конечно, не Ганди. С одной стороны, совпадения напрашиваются - оба они юристы, оба сторонники мирной борьбы, несмотря на то, что в обоих случаях власть прикладывала огромные усилия, как будто нарочно подталкивая их к насильственным действиям. Ганди, как и Навального, долго не принимали всерьез. Черчилль с возмущением писал, что его тошнит, когда он видит, как «мистер Ганди, мятежный адвокат, изображает из себя факира, и поднимается полуголым по ступеням дворца вице-короля Индии, чтобы на равных вести переговоры». Что говорят о Навальном люди, которых смешно даже упоминать рядом с Черчиллем, пожалуй, цитировать не буду. Навальный тоже голодает не ради себя, хотя речь и идет прежде всего о том, чтобы к нему допустили врача.

Но за Навальным, увы, не стоят миллионы (пока?), он, хоть и верующий человек, но не строит всю свою жизнь и борьбу на религиозной основе, как это делал Махатма. Хочется надеяться, что его жизнь не закончится трагически.

Но пока что мы видим, что его голодовка не вызывает ужас у миллионов людей, не приводит к нравственным сдвигам. Глумящиеся морды подсовывают ему в карманы конфеты и придумали дополнительную пытку запахом жареной курицы и хлеба. Носители белых пальто продолжают рассуждать о том, когда он неправильно высказался по тому или иному вопросу. Великие борцы за справедливость интересуются, почему это надо защищать именно Навального, а не кого-либо другого.

Да потому, что защищать Навального сегодня - это и значит защищать всех остальных неправедно осужденных, да и вообще всех нас. Потому что та нравственная высота, которой он достиг, - это вызов для нас, это тоже своеобразный призыв очиститься и хотя бы попытаться дотянуться до него.

СВОБОДУ АЛЕКСЕЮ НАВАЛЬНОМУ!

О ЛЮБВИ КО СНУ...

Как же я люблю спать... Свернуться клубочком под одеялом, почувствовать, как реальность вокруг меня расплывается и куда-то уходит. Потом, может быть, даже проснуться ночью, понять, что можно спать еще очень долго, перевернуться на другой бок и заснуть снова... С годами, увы, я сплю все хуже, и поэтому особенно ценю долгий, сладкий сон...

Я знаю все рассказы про знаменитых людей. Про Наполеона, всегда спавшего только 4 часа в сутки, про Суворова, засыпавшего около 10 вечера, а в час ночи уже приказывавшего себя будить. Обычно это считается очередным доказательством их гениальности — а мне их очень жаль. Какое напряжение должно было сидеть во всех этих великих, если они не могли позволить себе расслабиться, раскинуться на перине, забыть о своих войнах, проектах, реформах...

Сэмюэль Кольридж заснул, читая книгу Марко Поло — и во сне ему приснилось одно из величайших стихотворений английской поэзии — «Кубла-хан», вдохновленное рассказом венецианского путешественника о поразительном царстве хана Хубилая. Менделеев увидел во сне свою периодическую систему. Может быть, это и сказки, но они тоже показывают, как важен сон для человеческой культуры. Хороший, крепкий, сладкий сон, не тот, который рождает чудовищ, а тот, который придает новые силы.

Сегодня, когда нам мешают нормально засыпать и общая нервозность, и перегрузки, и мерцающие экраны компьютеров и телефонов, так важно получить помощь от тех, кто знает, как наладить нормальный сон. Например, от телеграмм-бота Слипи, который постепенно, ненавязчиво, я бы даже сказала — нежно — в течение тридцати дней постепенно может приучить своих пользователей к нормальному отходу ко сну — для этого понадобится 15 минут вечером, — и наградой будет крепкий и здоровый сон. Разработчики Слипи использовали данные многочисленных научных исследований и, похоже, нашли способы, помогающие людям расслабиться и погрузиться в блаженное сонное состояние.

Во всяком случае из 2500 человек, пользовавшихся ботом Слипи, 93% очень быстро заметили улучшение своего сна.

Если вам надоело ворочаться с боку на бок — попробуйте обратиться за помощью к Слипи (@sleepyrobot) — и спокойной вам ночи!

#реклама

ЗА ЧИСТОТУ ВЕРЫ!

9 апреля 1609 года испанский король Филипп III подписал указ, по которому изгонялись все мориски — мусульмане, обратившиеся в христианство.

Собственно говоря, в этом решении не было ничего нового. За сто с лишним лет до этого Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский объединили под своей властью все испанские земли, и сразу изгнали евреев из их королевства. Рассказывали, что еврейская община собрала огромные деньги в надежде, что им позволят остаться, и королевская чета начала колебаться, но тут инквизитор Торквемада заявил, что никакие деньги не выкупят кровь Христа — и евреям пришлось покинуть Испанию.

На то Фердинанд и Изабелла были «католическими королями», — чистота религии была превыше всего. Оставшиеся евреи и побежденные мавры должны были принять христианство — но вечно оставались под подозрением, что они в тайне следуют своей вере. Даже если люди искренне становились христианами, на них оставалось пятно. Если ты не был «старым христианином», то государственная служба для тебя была закрыта. Ты мог ходить в церковь по несколько раз в день, но на ее дверях висел список прихожан с безупречными предками, и тебя в этом списке не было.

Филипп просто продолжил то, что делали его предки на протяжении века. Предполагается, что Испанию покинуло примерно 300 тысяч морисков. Чистота веры была, наконец, обеспечена… Правда, в некоторых частях страны целые области опустели, сельское хозяйство пришло в упадок, — так же как уже давно в стране ослабевала торговля, потому что традиционно она была в руках у мавров и евреев, которым теперь не было места в христианской стране.

Ну что же — беда не велика. Корабли с трюмами, набитыми золотом и серебром, регулярно доставляют из колоний невероятные богатства. Нечего грустить о неверных, добрые христиане сами о себе позаботятся. Не позаботились.

Из-за того, что ушли все нехристиане, экономика стала хиреть, огромные богатства, приходившие из колоний, вкладывать было некуда, да к тому же негоже христианам заниматься торговлей и предпринимательством. Так и под подозрение попасть недолго — ты что же — еврей или мавр? И поди доказывай, что все поколения твоих предков были христианами.

Да и вообще, какие низкие занятия — ремесло, торговля, сельское хозяйство… можно себе представить благородного идальго Дон Кихота Ламанчского торгующим? Конечно нет. Кстати, не случайно Сервантес поселил своего героя в Ламанче — здесь есть ускользающая от нас ирония — этот регион был одним из самых нищих. И неслучайно Санчо встречается со своим бывшим односельчанином — мориском Рикоте, которому пришлось покинуть страну. Сервантес вкладывает в его уста замечательную речь: «И я не мог не верить королевскому указу, ибо знал, какие преступные и безрассудные замыслы были у наших, столь коварные, что только божьим произволением можно объяснить то, что король успел претворить в жизнь мудрое свое решение, — разумеется, я не хочу этим сказать, что мы все были к этому заговору причастны, среди нас были стойкие и подлинные христиане, но таких было слишком мало, и они не могли противиться нехристям; как бы то ни было, опасно пригревать змею на груди и иметь врагов в своем собственном доме» .

Наверное, эта фраза вставлена ради цензуры, потому что дальше Рикоте восклицает: «Коротко говоря, мы наше изгнание заслужили, но хотя со стороны эта кара представлялась мягкою и милосердною, нам она показалась более чем ужасной. Всюду, куда бы ни забросила нас судьба, мы плачем по Испании: мы же здесь родились, это же настоящая наша отчизна».

Вот только отчизна так не считала — мавров, евреев, крещеных мавров — морисков, крещеных евреев — маранов, продолжали преследовать. Ну и получили то, что получили. Через несколько лет королева просит, чтобы ей подали яйцо на завтрак, а во дворце нет яиц, потому что нет денег, чтобы их купить… Ну никак не связанные с изгнанием иноверцев вещи… Через 100 лет могущественная Испания будет одной из самых бедных европейских стран…

ТАМПЛИЕРЫ РЕАЛЬНЫЕ И МНИМЫЕ

Новый выпуск «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» посвящен тамплиерам. (Тут дальше должен быть громовой хохот: Чтооо??? Тамплиерам??? Каак? Тамплиерам? )

Ну, вообще-то, сколько бы бреда ни рассказывали про этих несчастных рыцарей, они на самом деле существовали. Правда, нет никаких доказательств того, что они были хранителями Грааля, что они добирались до Америки раньше Колумба, что они сохранили свой орден после его разгрома и существуют до сих пор…

Другое дело, что все эти невероятные мифы, клубящиеся вокруг тамплиеров, интересны не меньше, чем их реальная — тоже поразительная история. Существуют тамплиеры исторические — мощный орден, в судьбе которого прекрасно отразились многие черты позднего средневековья, — причудливое смешение религиозных и денежных мотивов в действиях власть имущих, борьба за влияние между усиливавшимися королями, церковью, рыцарством, — и многое другое.

А еще существуют тамплиеры выдуманные — «гордый храмовник» Бриан де Буагильбер в романе «Айвенго», благородные рыцари, охранявшие не то Грааль, не то потомство Христа, хозяева церкви Рослин, уплывшие от преследований в Массачусетс, а потом вернувшиеся, зашифровавшие следы своего путешествия в резьбе, покрывающей церковь и спрятавшие где-то в церкви свои сокровища.

Каким образом реальные события становятся мифами? Почему именно тамплиеры вдруг оказались предками масонов, вездесущими волшебниками? Из-за их печальной судьбы, когда в начале XIV века верхушка ордена была отправлена или на костер, или в тюрьмы, а их невероятные богатства прибрали к рукам короли? Из-за их огромного богатства и великой мудрости?

Вообще-то, реальные тамплиеры ничуть не менее интересны, чем «фантастические». Что должно твориться в голове у рыцаря, который хочет служить богу, но при этом оставаться рыцарем, а в монастыре жить не хочет? Как жилось первым тамплиерам в Святой земле? Почему эти суровые и жестокие воины вдруг оказались одними из самых терпимых среди крестоносцев? А как они потом соединяли свои обеты бедности с оборотом огромных капиталов и строительством гигантских замков?

В общем, о тамплиерах размышлять, читать и рассказывать очень интересно. Надеюсь, что и слушать о них тоже будет интересно

СЕМЕЙНЫЕ ИСТОРИИ

Сегодня день рождения моего дедушки Якова Наумовича Эйдельмана. Когда он входил в комнату — маленький, глуховатый, прихрамывающий — то сразу ее наполнял. Времени на дурацкие разговоры он не тратил и сразу начинал о главном — о политике, истории, литературе. Когда они с папой разговаривали, то все громыхало так, как будто с горы Олимп слетают молнии. Мне казалось, что беседуют два олимпийца, которыми они для меня и были.

Дедушка родился в Житомире. Наш друг Ефим Меламед, которого в этом году унес проклятый ковид, откопал в архивах, что его мама, Тамара Савельевна, в честь которой я названа, происходила из хасидской семьи. Но ничего «хасидского» в воспитании детей не было. Прабабушка была религиозна, но без фанатизма.

Сначала дедушку отдали учиться в хедер, но он уже тогда отличался буйным нравом, и ребе, в духе множества еврейских и нееврейских учителей, приказал раздеть его голышом и поставить в угол. А дедушка схватил тарелку гороха, который перебирала жена ребе, бросил ее в своих мучителей и голышом побежал домой. Тогда, как говорил папа, его перевели «в более прогрессивный хедер».

Потом дедушку отдали в гимназию — ответив на все вопросы и уже получив пятерку, он заявил: «А я еще басню знаю». За басню ему поставили пять с плюсом. Так он вписался в пятипроцентную еврейскую норму и поступил. Папа, услышав в очередной раз этот рассказ, спросил меня, сколько евреев (по паспорту, не по морде) было у меня на курсе в университете. Ответ: сначала двое — я и серебряный чемпион Европы по борьбе. Потом добавился еще один, переведшийся с вечернего.

Когда дедушка поступил, его мама пошла к директору и попросила, чтобы ему не разрешали писать на уроках по субботам. И учителя делали ему замечания: «Эйдельман ! Ты почему пишешь? Сегодня суббота!». Еще он первое время пытался есть, закрыв голову — но кипу он в гимназию не надевал, поэтому закрывал голову руками, но есть так было неудобно — вот он и бросил. Переупрямил учителей и стал учиться по субботам как все.

А уже в выпускном классе у него появился учитель истории-антисемит. Фамилия его была Горяинов. Однажды он вызвал его и потребовал рассказать о ритуальных убийствах у евреев. А дедушка сказал: «Впервые разговоры о ритуальных убийствах появились в древнем Риме, когда римляне обвиняли в этом христиан». Произошел скандальчик.

В конце учебного года дедушке поручили отнести журнал в учительскую, он, как всегда поступают ученики, в него заглянул и увидел, что у него по истории четверки и пятерки, а в году тройка. Он зашел в учительскую, где как раз сидел Горяинов и болтал с молодой англичанкой. (Папа предполагал, что все дело как раз в англичанке). «Как же так? — спросил дедушка историка, — почему тройка?» — «Бросьте ваши еврейские штучки» — торжествующе ответил тот и посмотрел на англичанку.

И тогда дедушка стукнул его по морде журналом. Он прекрасно понимал, чем это может для него кончиться и ушел. Ему пришлось уехать из Житомира — его даже искала полиция. Заочно он был исключен «с волчьим билетом». Через много лет папа в архиве нашел приказ, разосланный по всей стране — Якова Эйдельмана не смели нигде принимать в гимназию.

А Горяинову, в тот же день накостыляли еще поляки — он их тоже оскорблял. Ему, конечно, пришлось уйти из гимназии.

Через много лет мы с папой, с замечательным писателем и прекрасным человеком Владимиром Ильичем Порудоминским и с прекрасным редактором Тамарой Владимировной Громовой были в Житомире. Папа выступал в здании той самой 2-й гимназии, откуда когда-то выгнали дедушку. Там теперь был пединститут. Предварял выступление представитель института (по слухам, главный антисемит), который сказал, что он счастлив предоставить слово Николаю Яковлевичу Зейдельману, чьи книги он очень любит.

Ефим Меламед, водивший нас по Житомиру, рассказал, что в общежитии пединститута кто-то дрался из-за антисемитских высказываний и побил обидчика стулом. Мы поняли, что непокорный дедушкин дух жив до сих пор. И я точно знаю, что его дух жив и в нашей семье…

Лет двадцать назад я была на семинаре в Сараеве, городе, только-только приходившем в себя после страшной гражданской войны, терзавшей в 90е годы распавшуюся на части Югославию. Это был удивительный семинар — Европейской ассоциации учителей истории — Евроклио — удалось собрать за одним столом, в одном проекте, учителей из Сербии, Хорватии и Боснии — стран, которые всего за несколько лет до этого воевали друг с другом.

Мало того, они не только участвовали в одном проекте, но и совместно разрабатывали учебные материалы по истории Югославии. И, конечно же, там очень много говорилось о Тито. Что думали о Тито эти сербы, хорваты и боснийцы? Оплакивали былое единство, винили его во всех своих бедах? Я не знаю. В материалах, созданных ими, Тито не был показан таким уж симпатичным — удивительным образом мне приходилось «защищать» его, хотя я долгое время была убеждена, что Тито — этот тот же Сталин в миниатюре, ну, может быть, с чуть более мягкой экономической программой.

То, что Тито был диктатором, — сомнений не вызывает. Но еще он сначала не боялся воевать против фашистов, в тот момент, когда, казалось, все было потеряно. После войны не боялся возражать Сталину. Потом не боялся проводить политику, независимую от Советского Союза — для этого тоже требовалось мужество. Не боялся разрешать своим гражданам ездить работать за границу...

В одном из заданий, разработанных учителями на том семинаре, предлагалось ответить на вопрос, как должны были повлиять на молодое поколение концерты Rolling Stones , проходившие в 1976 году в Загребе. Тут у меня в глазах все помутилось. «Подождите, подождите — У вас. В 1976 году. Выступали. Роллинги...?» — Я в 1976 году закончила школу. Представить себе в тот момент, что в Москве могут выступить Rolling Stones, было совершенно невозможно. Что же это за диктатор у вас такой?

Но вообще-то, Тито безусловно был диктатором. Просто каким-то странным и необычным. Вот от об этом, собственно говоря, новый выпуск на YouTube-канале Ильи Варламова. О диктаторе, которые, вроде бы и не диктатор, а с другой стороны — еще какой диктатор... Тем он и интересен.

#взаимный_пиар

НИ НА КОГО НЕ ПОХОЖИЙ УИНСТОН

Почти месяц не расставалась с Уинстоном Черчиллем — готовилась к записи того выпуска «Уроков истории с Тамарой Эйдельман», который выходит сегодня. И главный вывод, который я для себя сделала — какой же он был, ну скажем так — разнообразный.

Мы все представляем себе Черчилля, прежде всего, как тяжеловесного старого бульдога, с сигарой в зубах, показывающего знак V, медленного и неповоротливого. А он ведь сначала был молодым нахалом, мчавшимся с одной войны на другую и в своих книгах нахально оценивавшим действия генералов. Журналистом, бежавшим из бурского плена, и потом призывавшего к милосердию по отношению к бывшим врагам. Парламентарием, дважды переходившим из одной партии в другую — и действительно, на самом-то деле он сам себе был партия. И художником, спасавшимся с помощью живописи от депрессии, и литератором, много лет зарабатывавшим на жизнь именно литературным трудом — и Нобелевскую премию, кстати, получившим по литературе.

Он был аристократом, выступавшим за социальные реформы, пытался защищать мир, призывая к росту вооружений, противником коммунизма, вынужденным, стиснув зубы, дружески беседовать со Сталиным, империалистом, увидевшим, как его империя покатилась под откос. Он был удивительным.

Он всегда вызывал самые противоречивые чувства — и у современников, и у потомков — его любили и ненавидели, его освистывали в парламенте, но при этом даже враги восхищались его речами. Его несколько раз превращали в политический труп, а он оживал. Можно относиться к нему как угодно, но невозможно не поражаться масштабу личности и глубине характера.

Вот об этом, собственно говоря, и пойдет речь в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» — о том, каким необычайным человеком был Уинстон Черчилль.

UBI MALЕ IBI PATRIA

Сегодня день рождения моего папы. Ему бы исполнился 91 год, он вполне еще мог бы быть жив и здоров. Мог бы писать, читать лекции, и бесконечно разговаривать об истории, литературе, политике, как он всегда и делал.

Я часто думаю, как бы он вел себя в нынешних обстоятельствах? Увы, мы знаем столько примеров приличных людей его ( и не только его) поколения, которые вдруг на наших глазах сходили с ума, начинали писать людоедские стихи, воспевать власть, творить какие-то дикие вещи.

Мне, естественно, хочется думать, что с папой все было бы не так. Что он, так же, как его отец, сохранил бы до последнего момента ясность мышления и бешеный темперамент. Что он радовался бы тому же, чему радуюсь я, и ужасался тем же вещам. А еще он бы, конечно, даже в нынешние жуткие времена кайфовал от ощущения того, что на его глазах творится история, какой бы страшной она ни была, приводил бы исторические примеры, рассуждал о тиранах и борцах за свободу.

В завершении своей книги «Революция сверху в России» он написал:

«Высшее руководство, начавшее коренные революционные реформы, — против могучих бюрократических сил, которые в борьбе за существование угрожают, тормозят, саботируют даже те преобразования, которые им самим и детям их необходимы <…>.

В случае (не дай бог!) неудачи, в случае еще 15 — 20 лет застоя, если обстоятельства не будут благоприятствовать „свободному развитию просвещения“, страна, думаем, обречена на участь таких „неперестроившихся“ громадных держав прошлого, включавших в свой состав десятки стран и народов, как Османская Турция, Австро-Венгрия; на необратимые изменения, после которых, пройдя через тягчайшие полосы кризисов, огромные жертвы, все равно придется заводить систему обратной связи — рынок и демократию.
<…>
Мы верим в удачу — не одноразовый подарок судьбы, а трудное движение с приливами и отливами, но все же вперед.
Верим в удачу: ничего другого не остается…»

Вера в удачу, — тоже характерная его черта. И удача — это не то, что помогает человеку выиграть в казино или избежать кирпича, падающего на голову, — а некий ход истории, который в конце концов, несмотря ни на что, приводит, если не к идеальному результату, то во всяком случае, к некому позитивному развитию.

На свадьбе одного нашего родственника, среди тостов, танцев и поздравлений, какой-то гость со стороны невесты стал рассуждать о законах истории. Праздник близился к концу, все уже были изрядно навеселе. И вдруг папа совершенно серьезно, как-то не вписываясь в происходившее вокруг веселье, спокойно сказал своему пьяненькому собеседнику: «Вы знаете, с годами я придаю все большее значение роли личности в истории». И это тоже не пустые слова. Он видел многие важные закономерности в историческом процессе, и видел, как много зависит от конкретных усилий конкретного человека. И если такой человек — вернее, такие люди появляются в нужное время в нужном месте — это большая историческая удача.

Когда-то давным-давно, я еще была школьницей, мы с ним шли куда-то, и он вдруг стал рассуждать о том, что в древности люди говорили: Ubi bene, ibi patria — где хорошо, там и родина. «А ты что думаешь?» — спросил он меня. Я что-то неразборчивое промычала в ответ. А он сказал: «А по-моему, Ubi malе, ibi patria. Где плохо, там и родина». Именно поэтому я не сомневаюсь, что он сегодня, так же, как и я, не мог бы думать ни о чем другом, кроме судьбы Алексея Навального, который тоже считает, что не надо искать, где лучше, а надо пытаться сделать лучше у себя дома. И наверняка всеми силами добивался бы его спасения…

ЗАЧЕМ НУЖНЫ ЗЕМСТВА?

Я часто думаю, что главным человеком, определившим наше слегка презрительное отношение к земствам, был, как ни странно, Антон Павлович Чехов. У него в каждом втором произведении есть разочарованный в жизни сотрудник земства — бессмысленно проводящий свои дни служащий земской управы, или доктор, давно забывший, почему он хотел лечить людей. А был еще и Михаил Булгаков — почитаешь его «Записки юного врача» — и подумаешь: ой-ой-ой, да кому они, эти земцы вообще были нужны?

То-то и оно, что они были нужны тысячам и тысячам людей. Наверное, многие из земцев действительно испытывали то разочарование и ту усталость, которые видны на страницах чеховских произведений. Но все равно через земские школы прошло огромное количество крестьянских детей, которые в противоположном случае вообще были бы лишены образования. А земские больницы дали доступ к лечению тем, кто до этого мог рассчитывать разве что на бабку-знахарку. А земская статистика собрала огромное количество данных о состоянии матушки России.

И еще одна вещь, как мне кажется, важнейшая — есть картина Мясоедова «Земство обедает» — там на земле у здания земской управы сидят крестьяне, разворачивающие свои узелки с захваченной из дома едой, а внутри «господам»-земцам подают хороший обед. Вот оно, ваше псевдодемократическое земство, богатые и бедные все равно не поймут друг друга!

Но если подумать, то как раз в этих странных земствах, где крестьяне и дворяне должны были так остро почувствовать свою чуждость, они как раз и начинали учиться жить и действовать вместе.

Когда в XIII веке начал собираться английский парламент, то, не сомневаюсь, что рыцари и горожане с опаской и недоверием смотрели друг на друга — они были такими разными…

Конечно, российские земства — это не британский парламент, и конечно, перспектива развиваться, начиная с той точки, которая была в Англии в XIII веке, тоже не очень обнадеживающая. Но с чего-то же надо начинать. Создание земств было важнейшей отправной точкой для развития свободной России, увы, оборвавшегося после революции.

И то, что теперь муниципальные депутаты пытаются возрождать земские традиции, кажется мне невероятно важным делом. Именно поэтому я буду участвовать сегодня в фандрайзинговом стриме, посвященном Земскому съезду, который будет проходить в Великом Новгороде 22–23 мая.

И здесь, кстати, еще одна важная символическая деталь — Новгород, город, в течение многих веков сохранявший свое самоуправление, должен принять муниципальных депутатов, ориентирующихся на опыт земств, возрождавших самоуправление в XIX веке. По-моему, получается замечательная связь эпох.

Подключайтесь к нашему стриму!

ЧАС КОРОЛЯ

Вчера читала ученикам финал повести Бориса Хазанова «Час короля» — там есть несколько фраз, на которых меня сразу начинают душить слезы.

То, что описано в повести Хазанова, — сказка. Датский король Кристиан Х не выходил на улицу с желтой звездой на груди, чтобы защитить евреев. Но он заявил, что если указ будет издан оккупационными властями, он сам выйдет со Звездой Давида на груди. В дневнике он написал: «Глядя на бесчеловечное отношение к евреям, не только в Германии, но и в оккупированных странах, начинаешь волноваться, не потребуют ли от нас того же, но мы должны отказаться, так как датская конституция защищает евреев. Я заявил, что не могу потребовать такого от датских граждан. Если от меня этого потребуют, то лучше всего нам всем носить Звезду Давида».

Ханна Арендт в «Банальности зла» рассказала миру много страшного о нацистских злодеяниях, но не менее страшно читать как руководители еврейских общин пытались договариваться с палачами, и играть с ними в сложные игры, надеясь спасти «хоть кого- то», и в результате проигрывали. А датчане не стали договариваться с нацистами — преследования евреев отвергала большая часть населения. Священники призывали защищать гонимых, соседи укрывали соседей или помогали переправляться в нейтральную Швецию. В такой ситуации и еврейские общины повели себя не так, как в других странах — люди понимали, что их ждет, и не шли покорно на смерть.

В Болгарии евреи носили шестиконечную звезду, но она в какой-то момент превратилась в знак отличия — люди на улице выражали евреям свою поддержку. Царь был вынужден согласиться на депортацию тех евреев, у которых не было болгарского гражданства, но болгарских граждан не выдал, — при поддержке большой части своих подданных.

Когда люди заступаются за гонимых, то даже нацистские оккупационные власти в какой-то момент уступают.

Борис Хазанов, человек 1928 года рождения, конечно, вырос на «Айвенго» Вальтер Скотта и на «Трех мушкетерах». И поэтому несгибаемого короля, который каждый день выезжает на прогулку по своей оккупированной столице ( как поступал Кристиан Х — и его выезды стали символом сопротивления), — зовут Седрик, как Седрика Саксонца из «Айвенго», не желавшего примириться с норманнскими захватчиками. А охраняют короля мушкетеры, — мы помним, какой у них был девиз — «Один за всех и все за одного» — и помним, как Алексей Навальный бросил его в толпу на огромном митинге в 2011 году…

Знаете, в каких местах меня душат слезы? Когда король с королевой, неумело пришив к одежде желтые звезды, выходят на прогулку.

«А затем некий молотобоец начал на башне бить медной кувалдой в медную доску. Двенадцать ударов. И что-то перевернулось в старом механизме, и куранты принялись торжественно и гнусаво вызванивать гимн. Часовой в костюме, воскрешающем времена д’Артаньяна, почтительно отворил ворота. По аллее шел Седрик, длинный как жердь, ведя под руку торопливо семенящую Амалию. Происходило неслыханное нарушение традиций, ибо конь рыцаря тщетно гневался, бия копытом в прохладном сумраке своего стойла. Король отправился в путь пешком».

Мы придумали новый формат и сегодня его запускаем. Теперь по средам на нашем канале будут выходить короткие ролики «Книги с Тамарой Эйдельман».

Хочу сразу сказать – я не литературовед и не литературный критик. Я просто человек, который очень любит читать. Помните, у Стругацких в «Гадких лебедях» были мокрецы, которые умирали, если им не давали читать. Вот и я такая…

И поэтому я просто буду рассказывать вам о тех книгах, которые мне интересны, - может быть, о только что вышедших, а может быть, о тех, которые я люблю читать и перечитывать. Просто делиться с вами своими впечатлениями.

И конечно, если вы в комментариях будете писать о том, что вы думаете об этих книгах, и о каких еще книгах вы хотели бы услышать, то я буду вам очень благодарна.

Добро пожаловать в «Книги с Тамарой Эйдельман».

«НЕ ВАЛЯЙ ДУРАКА!»

Новый выпуск «Уроков истории с Тамарой Эйдельман» посвящен русской Америке — не сегодняшней, не Брайтон-Бич, не русской литературе в изгнании, а тем удивительным, мощным — часто жестоким и жадным, — но при этом фантастически энергичным и полным невероятно жизненной силы людям, которые создавали русские колонии на Аляске и рядом с Сан-Франциско, отправлялись в бурное море на своих корабликах, стреляли «морского зверя»…

У американских историков есть понятие «фронтир» — подвижная, постоянно передвигающаяся вперед, по диким землям, граница, рядом с которой живут люди, подчиняющиеся только установленным ими самими правилам. Было время, когда фротир считали одним из основных факторов, сформировавших американскую демократию.

Сегодня эту теорию часто считают устаревшей, но когда смотришь на тех, кто зачем-то шел все дальше и дальше в Сибирь, доходил до океана, потом устремлялся на Аляску, то думаешь, что помимо жажды наживы, конечно, сжигавшей их, было и еще что-то — нежелание сидеть спокойно в больших городах и подчиняться устоявшимся правилам, попытка установить собственную власть или, во всяком случае, поместить себя как можно дальше от власти действующей…

В общем, это были непростые люди. Встретиться с ними на узкой дорожке я бы никому не пожелала, перебежать им дорогу — тем более. А вот читать и рассказывать про них — одно удовольствие.

Но при этом другая, грустная вещь, — почему же у них не получилось закрепиться в Америке? Почему оставили Форт-Росс, Новоархангельск и другие места? Что-то, видно, они все-таки делали не так, раз не получилось.

А что было бы, если бы осталась у нас Аляска? Если бы ее не продали? Расцвела бы наша экономика на клондайкском золотишке или просто сгноили бы там тысячи зэков, а золото пустили на военные расходы или на партийный аппарат? Появились бы у нас свои Смоки Белью или Аляска стала бы печальным «дотационным» регионом?

Не хочется об этом думать. Хочется, наоборот, все-таки говорить о том, как много было сильных людей, готовых идти вперед и вперед. Не все решалось в Москве и Петербурге, многое в сибирских лесах или на берегу Берингова пролива.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ СТРАСТИ БЫЛЫХ ВРЕМЕН

У императора Феодосия Великого была огромная власть. Конец IV века — Римская империя трещит по швам, варвары наступают со всех сторон, а он прочно сидел на престоле, отбивал нападения врагов, управлял всей огромной империей без соправителей, запретил все религии, кроме христианской, закончил Олимпийские игры и закрыл святилище в Дельфах — в общем, много чего мог себе позволить.

Умирая, он разделил империю между двумя сыновьями, один другого слабовольнее. Запад отдал Гонорию, тому дурачку, который, якобы, услышав о «падении Рима», страшно испугался, а потом, узнав, что речь идет «всего лишь» о разграблении города варварами, успокоился — он то думал, что погиб его бойцовский петух по имени Рим. А вечный город, — это пустяки.

Восточную, более богатую и престижную часть империи получил старший сын Феодосия Аркадий. Когда отец умер, ему было 18 лет, и он тоже особо выдающимися качествами не отличался. Феодосий, очевидно, разумно оценивал своих сыновей, потому что к каждому из них приставил по разумному и сильному советнику. Гонорию помогал править великий полководец Стилихон, а Аркадию — крупный чиновник Руфин.

Что характерно, и Стилихон, и Руфин, несмотря на всю разницу между ними и на их не слишком дружественные отношения, выработали для себя похожие стратегии. Каждый прилагал большие усилия для защиты империи, каждый пользовался для этого своими связями с варварами ( Стилихон был наполовину вандал, а Руфин — галл), каждый мечтал усилить власть еще больше, женив своего подопечного на своей дочери. Ни тому ни другому породниться с императором не удалось.

Гонория убедили, что Стилихон хочет его убить, и тот приказал расправиться с человеком, бывшим его главной опорой. Думаю, вы не удивитесь, узнав, что-то самое разграбление Рима готами Алариха, которое ужаснуло всех жителей империи ( кроме императора Гонория), бросившихся с особым рвением читать Апокалипсис, — это разграбление произошло через два года после убийства Стилихона.

С Аркадием все еще интереснее. Его отец умер 17 января 395 года. А уже 27 апреля 395 года юный император женился. Только не на дочери Руфина. Соперник Руфина, евнух Евтропий, пользовавшийся большим влиянием на императора, нашел ему другую невесту — невероятную красавицу Элию Евдоксию, дочь франкского полководца на службе у императора.

Аркадий был совершенно очарован Евдоксией, и, наверное, вы опять же не удивитесь, если узнаете, что ровно через семь месяцев после императорской свадьбы всесильный Руфин был убит. Власть сосредоточилась в руках Евтропия, — но ненадолго. Через два года его сначала выслали на Кипр, а потом вернули в Константинополь, обвинили в ношении царских одежд — и отрубили голову.

Похоже, Евдоксия имела непосредственное отношение к гибели своего благодетеля — она хотела управлять сама, и ей это вполне удалось. Аркадий выполнял все ее требования, в ее честь воздвигли серебряную статую на порфировой колонне ( остатки колонны все еще стоят рядом с Айя-Софией), ее именем назвали город, — ну и так далее. Евдоксия вмешивалась во все дела правления, в том числе в церковную политику, и поэтому вступила в жесточайшее противостояние с одним из самых знаменитых церковных деятелей того времени — Иоанном Златоустом. Тот обличал ее за разврат и роскошь. Знаменитое начало его проповеди: «Опять Иродиада беснуется, опять неистовствует, опять пляшет, опять требует у Ирода главы Иоанна Крестителя», — было всеми отнесено на счет императрицы.

Один раз Аркадий изгнал Златоуста по требованию Евдоксии, но — вы, наверное, удивитесь, — жители Константинополя вышли на улицы и потребовали возвращения Иоанна. К тому же в ночь его ареста произошло землетрясение, и суеверная Евдоксия уговорила мужа вернуть изгнанника. Тот не унимался, был снова отправлен в ссылку, где уже и скончался. Но Евдоксия ненамного пережила своего врага — вскоре у нее произошел выкидыш, и она умерла от сильного кровотечения. Все сочли это Божьей карой…

ДЖОН ХЕРСИ. «ХИРОСИМА»

«Хиросима» Джона Херси, которой посвящен сегодняшний выпуск «Книг с Тамарой Эйдельман», впервые увидела свет в 1946 году, затем в 1985-м к ней была добавлена еще одна глава, а до нас она дошла только сейчас, когда издательство Individuum опубликовало ее в переводе Михаила Казиника и Никиты Смирнова.

Это совершенно удивительная книга. Во-первых, она дает возможность увидеть трагедию Хиросимы не просто как образ впервые вздымающегося над миром атомного гриба или разрушенного города. Джон Херси подробно рассказывает всего лишь о шести — совершенно разных — людях, переживших атомный взрыв, но таким образом трагедия обретает человеческие лица.

Во-вторых, книга просто очень хорошо написана. Ее, как ни жутко это звучит в данном случае, — интересно читать. Интересно следить за тем, что делают ее герои, как каждый из них ведет себя в жуткой, невероятной ситуации. Один священник помогает раненым и извиняется перед ними за то, что он-то сам вроде бы цел и невредим. Другой пытается сохранить бумаги своей миссии, а затем помогает раздавать хлеб людям. Молодая женщина лежит под обломками. Мать и дети пытаются найти убежище среди полного хаоса. Доктор, беспрерывно оказывает помощь пострадавшим и ощущает свою беспомощность… Потом мы видим, что происходит с этими людьми в следующие за взрывом дни, затем через 12 дней, а в главе, дописанной в 1985 году, узнаем, как сложились их судьбы в следующие десятилетия.

«Хиросима» Джона Херси стала классикой «Новой журналистики», создатели которой отказались от «объективного» изложения фактов и стали осознанно создавать документальные книги, написанные по законам художественной литературы, принципиально субъективные и пристрастные. Наверное, самое знаменитое произведение «Новой журналистики» — «Хладнокровное убийство» Трумэна Капоте, — но Херси написал свою книгу на двадцать лет раньше. Она, кстати, произвела такое впечатление, что редакция журнала «Нью-Йоркер», собиравшаяся сначала публиковать ее в четырех номерах с продолжением, потом передумала — и отдала весь номер под «Хиросиму».

И еще одна вещь, о которой неплохо бы подумать. «Хиросима» была опубликована 31 августа 1946 года. Уже начиналась Холодная война, — как легко было в тот момент обвинить автора в антиамериканской деятельности, несмотря на все его героические достижения во время войны ( а их было очень много).

На самом деле номер «Нью-Йоркера» был моментально распродан, отовсюду стали приходить просьбы о допечатке тиража. Радио ABC записало четыре выпуска по полчаса, в которых знаменитые актеры читали книгу. Очень популярный «Клуб книги месяца», чьи уважаемые эксперты рекомендуют читателям пять, по их мнению, самых интересных новых книг, заявил «Нам трудно себе представить какой-либо другой текст, который сегодня был бы более важен для всего рода человеческого».

А в журнале «Тайм» написали: «Книгу мистера Херси должен прочесть каждый американец, который позволял себе шутить относительно атомных бомб, и тот, кто воспринимает их как очередную сенсацию, ставшую частью цивилизации, подобно аэроплану или двигателю внутреннего сгорания, и тот, кто спокойно рассуждает о том, что нам следует сделать, если мы будем вынуждены вступить в новую войну». Позже в том же «Тайм» книгу Херси назовут самым знаменитым журналистским текстом о Второй мировой войне…

Физики, участвовавшие в Манхэттенском проекте и создававшие атомную бомбу, плакали, читая «Хиросиму»…

Пора и нам почитать эту книгу и подумать о тех, кого превратили в ядерный пепел, и о том, как надо писать о трагедиях истории.

НАРОДНЫЙ БЮДЖЕТ

29 апреля 1909 года Дэвид Ллойд-Джордж, занимавший тогда должность канцлера казначейства, внес в парламент предложения, которые получили название «Народного бюджета». Ллойд-Джордж хотел резко повысить подоходный налог, ввести налог на сверхприбыль, сильно увеличить налог на наследство.

Полученные таким образом деньги, которые должны были заплатить прежде всего владельцы собственности, предполагалось направить на многочисленные социальные программы.

Великобритания, одна из богатейших стран мира, как, впрочем, и все остальные страны, в тот момент практически не проводила никакой социальной политики. Здесь все еще господствовали представления о том, что если человек беден, то он сам виноват. Выгнали с работы? — плохо работал. Заболел? — притворяешься, просто работать лень. Ну или пьянствовал. Старенький стал? — ищи богадельню, где о тебе будут заботиться…

Еще во время англо-бурской войны врачи обращали внимание на явные следы недоедания у множества призывников из низов общества. В ответ либералы ввели бесплатные школьные обеды. Уровень образования был слишком низок для столь развитой страны, как Великобритания, и были введены стипендии для школьников. А еще альтернативные наказания, которые позволяли не отправлять детей в тюрьму — это в Англии, где еще в XIX веке детей приговаривали к смертной казни. Либералы всячески добивались бесплатных медицинских осмотров детей в школах, ввели биржи труда для безработных, установили минимум заработной платы, страхование от несчастных случаев, страхование по болезни и много всего другого, что принесло им славу революционеров, которые хотят ниспровергнуть существующий строй.

Для всех этих и многих других реформ нужны были деньги, и поэтому и был предложен «Народный бюджет». Он, естественно, вызвал бурю в парламенте. Консерваторы, считавшие, что бюджет надо пополнять за счет таможенных пошлин, а вовсе не за счет налогов на богатых, были возмущены. Ллойд-Джордж в ответ в одной из своих речей заявил, что «полностью экипированный герцог стоит столько же, сколько содержание двух дредноутов, при этом герцоги вызывают такой же ужас как дредноуты и живут дольше».

Страсти накалялись. Ллойд-Джорд и его тогдашний соратник Уинстон Черчилль превращались в глазах общества чуть ли не в социалистов. После многочисленных бурь палата общин приняла «народный бюджет». Палата лордов ожидаемо отказалась его утверждать. Что интересно, на лордов стал давить король. Тогда они заявили, что утвердят бюджет, если либералы проведут всеобщие выборы и получат мандат общества.

И знаете что произошло? Выборы прошли, либералы получили пусть не огромное, но все-таки большинство. Лордам пришлось уступить. К их ярости в 1911 году был предложен закон, вообще ограничивающий право верхней палаты блокировать законы, касающиеся бюджета. И этот закон им не удалось остановить, потому что король пообещал сделать несколько сотен либералов лордами, и члены палаты решили, что лучше они уступят по этому вопросу, чем будут дальше заседать вместе с множеством либералов.

Сегодня можно по-разному относиться к тому перераспределению богатства в стране, которое предложил Ллойд-Джордж. Есть экономисты, считающие такую политику гибельной и ведущей к диктатуре государства. Есть те, кто называют ее единственно правильной и справедливой.Но в тех скандальных парламентских дебатах распространялась и укреплялась мысль о том, что слабые имеют право на защиту. Хорошая мысль.

О СТРАХЕ

Примерно миллион лет назад, когда я училась в школе, мой дедушка провел со мной серьезный разговор. Он сказал, что о папиной книге ( это был «Герцен против самодержавия») говорили по Би-би-си, и теперь есть вероятность, что к нам придут с обыском. Поэтому надо, чтобы я посмотрела, не написано ли чего лишнего в моем дневнике.

В дневнике все было не про политику, а про чувства, но совершенно не хотелось, чтобы кто-то про это читал. Я несколько дней носила его всюду с собой, а потом вечером, возвращаясь из театра, увидела, что во всех окнах нашей квартиры горит свет, подумала: «Вот оно!» - и выкинула блокнот в помойку. Жалко до сих пор.

Недавно одна моя ученица, которую, похоже, шокирует мое отношение к советской власти, спросила, как я вспоминаю советское время. Я ей честно ответила, что была молодая, жить мне было весело, но вспоминаю я прежде всего то, как много эта власть у меня отняла - возможность читать и говорить, что хочу, видеть мир, и - главное, возможность не бояться…

В те же школьные годы папа привез на дачу книжку в мягкой обложке, завернутую в плотную бумагу, дал мне и моему двоюродному брату и сказал, что у нас есть сутки, чтобы ее прочитать. Это был «1984». Мы договорились, что брат читает ночью, а я днем. К утру он, конечно, уже прочитал, был потрясен, но, передавая мне книгу, сказал: «Ну я на всякий случай, чтобы отпечатков не оставлять, страницы перелистывал шариковой ручкой».

В 1986 году я, уже взрослая женщина, мать двух детей, ехала на дачу на электричке и читала книгу Стивена Коэна «Бухарин». Книга была из библиотеки американского посольства -и на ее обрезе было большими буквами написано: US EMBASSY.  Она, конечно, тоже была завернута в плотную бумагу, и ее тоже надо было срочно прочитать. Никогда не забуду того мерзкого страха, который я ощущала. Надпись я старательно прикрывала рукой, но мне казалось, что весь вагон ее видит, я обливалась потом и не очень соображала, что читаю…

А сейчас, сегодня, власти хотят, чтобы мы все испытывали вот такой же гнусный, потный, унизительный страх. Чтобы каждый думал: «А не попал ли я на камеру 21 числа?» «А вдруг и за мной тоже?» Пришли же за политиком и за учителем, за ученым и за студентом, за старыми и за молодыми, где-то там сидят люди в погонах и изучают видеозаписи, и вполне осознанно растягивают удовольствие. Вот неделя прошла, а они продолжают свою нелегкую работу, интересно, на праздниках остановятся или будут трудиться? Это ведь очень важно, чтобы каждый, кто не побоялся выйти на улицу, теперь, оказавшись дома, без друзей, не в толпе, сидел и боялся…

Помните, какое первое преступление совершил Уинстон в той книге, страницы которой мой кузен перелистывал ручкой? Он начал вести дневник. «Это не было противозаконным поступком (противозаконного вообще ничего не существовало, поскольку не существовало больше самих законов), но, если дневник обнаружат, Уинстона ожидает смерть или в лучшем случае двадцать пять лет каторжного лагеря».

И уже все равно, что ты пишешь в дневнике - просто описываешь события сегодняшнего дня или, как Уинстон, выводишь: «Долой Старшего Брата». Это в любом случае мыслепреступление. В любом случае надо бояться…


Мне кажется, не стоит доставлять им такое удовольствие. Не надо бояться. Когда-то Евгений Ройзман сказал, что не жалеет, что сидел, потому что в России каждому надо побывать в тюрьме. Ну… мне не очень хочется подписываться под этими словами. Я точно знаю, что не хочу в тюрьму. Но я бы сказала так: в России не надо бояться тюрьмы. Я, во всяком случае, точно не хочу бояться. Не буду бояться звонка в дверь, появления товарищей в форме и в штатском, допросов, обысков. Потому что как только начинаешь бояться, перестать это делать уже трудно. Этого они и добиваются.