Что я думаю про БАДы, «травников» и альтернативную медицину при онкологии

Отвечаю прямо, без дипломатичных оговорок, хотя знаю, что многим этот ответ не понравится.

За годы практики я видел десятки пациентов, которые вместо своевременного лечения пили травяные сборы, ходили к «целителям» или принимали капсулы с непонятным составом «для укрепления иммунитета и борьбы с клетками рака». Итог всегда один: время упущено, опухоль выросла, а организм подошел к настоящему лечению уже истощенным.

Я хочу разобрать почему это работает именно так.

Опухоль не чувствует «травяного удара»

У любого противоопухолевого препарата есть конкретный, доказанный механизм воздействия на клетку. Он бьет либо по делению клетки, либо по конкретной мутации, либо запускает иммунный ответ против опухоли.

У травяного сбора, гомеопатических капель или «протокола детоксикации» такого механизма нет. Ни один компонент из арсенала альтернативной медицины не способен остановить деление опухолевой клетки — просто потому, что там нет молекулы, которая физически на это способна.

Опаснее всего — иллюзия действия

Настоящая проблема в том, что пока человек принимает БАДы вместо лечения, он искренне верит, что борется с болезнью. Симптомы притупляются, самочувствие временно улучшается за счет эффекта плацебо или банального снижения стресса — и время идет. А при онкологии время — едва ли не главный ресурс, которым мы располагаем.

Есть и обратная сторона: некоторые «природные» и «травяные» средства обладают реальной биологической активностью. Они могут снижать эффективность химиотерапии, усиливать нагрузку на печень и почки или взаимодействовать с препаратами непредсказуемым образом. То есть человек не просто теряет время — он иногда буквально мешает своему организму справляться с настоящим лечением.

Что я говорю пациентам

Я никогда не запрещаю людям заботиться о себе шире, чем протокол. Полноценное питание, психологическая поддержка, физическая активность в разумных пределах — все это часть комплексного подхода, и я сам про это говорю регулярно.

Но есть жесткая граница: любая добавка или практика, которая заявляет о лечебном эффекте против самой опухоли, должна пройти те же клинические испытания, что и любой онкологический препарат. Если вам предлагают «мягкий», «природный» способ побороть онкологию без химии, облучения или операции — за этим почти всегда стоит либо непонимание механики болезни, либо чей-то коммерческий интерес.

Записаться на консультацию: +7 (495) 728-02-78.

Рецидив рака: почему это не всегда та же самая болезнь, что была в первый раз

Хочу разобрать, что стоит за словом «рецидив» с медицинской точки зрения — потому что от этого напрямую зависит тактика лечения.

Откуда берется рецидив, если опухоль удалили или пролечили

Даже при полном ответе на лечение в организме иногда остаются единичные опухолевые клетки. Они могут находиться в спящем состоянии месяцами и годами: не делиться, не давать о себе знать ни на одном обследовании. Это называется минимальной остаточной болезнью, и обнаружить ее стандартными методами диагностики почти невозможно.

В какой-то момент эти клетки просыпаются и снова начинают делиться. Причины этого — предмет активных исследований, но факт остается фактом: то, что мы называем рецидивом, часто растет не из ничего, а из клеток, переживших первое лечение.

Почему это уже другая опухоль

Клетки, которые выжили после химиотерапии, лучевой терапии или таргетного препарата — это естественный отбор. Погибли чувствительные к лечению клетки, а выжили именно те, у кого были особенности, позволившие устоять.

Поэтому опухоль при рецидиве часто отличается от первичной на молекулярном уровне: там уже могут быть новые мутации, изменившийся набор рецепторов, другая чувствительность к препаратам. Внешне и по локализации это может выглядеть как та же самая болезнь. На уровне биологии клетки — почти всегда нет.

Почему нельзя просто повторить прежнюю схему

Одна из самых частых ошибок, которую я вижу в практике — назначение при рецидиве той же терапии, что сработала в первый раз, без пересмотра диагностики. Но если опухоль вернулась именно потому, что часть клеток изначально была нечувствительна к этому препарату, повторное назначение той же терапии просто потеря времени.

Поэтому при рецидиве я начинаю с повторной диагностики: новая биопсия опухолевой ткани или жидкостная биопсия, повторное молекулярно-генетическое исследование, оценка рецепторного статуса заново, если речь о гормонозависимых опухолях. Только после этого имеет смысл говорить о тактике — иногда это будет модифицированная прежняя схема, а иногда придется выстраивать лечение практически с нуля.

Что важно понимать пациенту и семье

Рецидив — это не откат в начало пути и не показатель того, что первое лечение было напрасным. Первое лечение убрало основную массу опухоли и дало годы без болезни — это реальный результат, а не иллюзия. Рецидив — это новый этап со своей биологией, требующий нового анализа, а не автоматического повторения старых решений.

Я не воспринимаю рецидив как поражение. Это сигнал вернуться к диагностике, понять, с чем мы имеем дело сейчас, и подобрать оружие под конкретного противника — того, кто перед нами сегодня, а не того, что был несколько лет назад.

Записаться на консультацию: +7 (495) 728-02-78

Морфин при онкологии: да или нет?

«Только не морфин, это же конец, после него не живут, и вообще это запрещенное вещество», — эти фразы неверны!

Объясняю.

Опиоидные анальгетики не билет в один конец и не сигнал того, что все кончено. Это медицинский инструмент — такой же, как инсулин для диабетика или гипотензивный препарат для гипертоника.

Правильно подобранная схема пролонгированных опиоидов не превращает пациента в овощ. Происходит обратное. Когда убираешь этот выжигающий фон, человек впервые за несколько месяцев нормально спит. Возвращается аппетит. Он снова разговаривает с близкими, садится в кровати, включается в жизнь семьи. Появляется ресурс — бороться дальше или просто спокойно жить без мучений.

Две вещи, которые нужно запомнить

От опиоидов в адекватных медицинских дозировках при онкологической боли не формируется психологическая зависимость. Организм использует препарат по прямому назначению — для блокировки болевых рецепторов, а не для получения эйфории

И второе: своевременное назначение адекватного обезболивания необходимо для сохранения сил на борьбу, которая еще предстоит.

Перестаньте бояться рецептурных препаратов. Бояться нужно другого — что близкий проведет отпущенное ему время в бессмысленных мучениях просто потому, что кто-то поверил мифам из интернета вместо врача.

Разбираю миф: «Если разрезать опухоль — она пойдет по всему телу»

Люди искренне убеждены: тронешь опухоль скальпелем — и она мгновенно рассыплется по организму, метастазы полезут во все стороны.

Рассказываю, почему этот миф не имеет отношения к современной онкохирургии.

Десятилетия назад, когда хирургия была куда менее точной, действительно, были ситуации, когда после операции болезнь начинала прогрессировать быстрее. Но причина была в том, что операцию проводили пациентам, у которых уже были микрометастазы, просто их не могли обнаружить. Хирург убирал видимый очаг, а невидимые отсевы, которые уже были в организме, продолжали расти своим чередом. Совпадение по времени превратилось в народном сознании в причинно-следственную связь.

Как устроена операция на самом деле

Современная онкохирургия строится на принципе абластики — комплексе методов, которые минимизируют любой контакт опухолевых клеток со здоровыми тканями во время вмешательства.

Хирург удаляет новообразование единым блоком, вместе с достаточным запасом здоровой ткани по краю и регионарными лимфоузлами, через которые чаще всего распространяются опухолевые клетки. Инструменты и салфетки, соприкасавшиеся с опухолью, не используются повторно на здоровых участках. Сосуды, питающие опухоль, по возможности перевязываются в первую очередь, чтобы минимизировать риск попадания клеток в кровоток во время манипуляций.

Метастазирование — сложный многоступенчатый процесс. Чтобы клетка дала начало новому очагу, ей нужно оторваться от опухоли, выжить в кровотоке, где ее атакует иммунная система, закрепиться в новом органе и создать там благоприятную среду для роста. Единичные клетки, теоретически попавшие в кровь во время операции, в абсолютном большинстве случаев не проходят этот путь целиком.

Я убежден: страх перед операцией, основанный на устаревшем мифе, стоит пациентам куда большего здоровья и времени, чем сама хирургия. Если вам предстоит операция и вы сомневаетесь — обсудите это с онкологом, а не на форуме в интернете.

Почему не надо сдавать онкомаркеры «на всякий случай»

Ко мне регулярно приходят пациенты с длинным списком анализов из лаборатории. Внутри — десяток онкомаркеров: ПСА, РЭА, CA-125, CA 19-9. Полный набор. Пациенты отдают за это 15–20 тысяч рублей из своего кармана, ожидая увидеть честную гарантию, что он здоров.

Вместо этого он получает «цифру чуть выше нормы» и погружается в личный ад! Начинаются бессонные ночи, судорожное перерывание интернета в поиске диагноза и покупка бесконечных дополнительных обследований.

Так вот. Онкомаркеры — это один из самых успешных маркетинговых продуктов коммерческой медицины и фарминдустрии. И абсолютно бессмысленная штука, когда ее используют для «профилактики»!

Давайте разберем, как устроен этот бизнес на человеческом страхе

Лабораториям выгодно продавать «комплексные чек-апы на рак». Пациенту продают иллюзию контроля над болезнью. Но реальность такова: онкомаркеры НЕ предназначены для первичной диагностики у здоровых людей. У них крайне низкая специфичность.

Что это значит?

Цифра в бланке может подскочить от чего угодно. CA-125 повысится при банальном эндометриозе или воспалении в малом тазу. CA 19-9 выдаст плюс при проблемах с желчным пузырем или обычным гастрите. РЭА отреагирует на то, что вы просто курите.

И наоборот. У человека может развиваться агрессивная опухоль, а онкомаркеры в этот момент будут идеально «чистыми». Человек успокаивается, уходит в иллюзию безопасности и пропускает первые реальные симптомы.

Зачем тогда вообще нужны эти анализы?

У онкомаркеров в клинической практике есть две конкретные задачи.

1. Оценить динамику уже диагностированной опухоли (растет она или ответила на химиотерапию).
2. Поймать рецидив у человека, который УЖЕ прошел лечение.

Единственный онкомаркер, который имеет доказанную ценность для скрининга — это ПСА у мужчин определенного возраста, да и то в строгой связке с осмотром уролога и УЗИ.

Все! Использовать их как скрининг для здорового человека — это все равно что гадать на картах за собственные деньги.

Что изменилось в интенсивной терапии за последние 20 лет моей практики

За годы практики мне удалось наблюдать, как изменился подход к принципам работы с тяжелыми пациентами. Раньше мы работали по философии: спасти любой ценой здесь и сейчас. Нужно было стабилизировать острое состояние: купировать криз, вывести из шока, восстановить дыхание. Дальше пациент как бы «передавался» другим специалистам, а что происходило с ним через неделю или месяц, оставалось за скобками.

Сейчас реанимация — это часть маршрута

Первое, что изменилось кардинально — понимание того, что спасти пациента в моменте недостаточно. Если человек выжил после инсульта, но остался в глубокой инвалидизации из-за того, что реабилитацией занялись слишком поздно — это не победа. Сегодня грамотная интенсивная терапия думает на шаг вперед: не просто убрать угрозу жизни, а сохранить максимум функций и качество жизни после.

Второе: граница между реанимацией и профильным лечением стерлась

Двадцать лет назад реаниматолог и, например, онколог работали практически параллельно — пересекались только в критических ситуациях. Сейчас я убежден, и в АСС Медикал мы строим работу именно так: реаниматолог должен быть рядом с онкологическим или неврологическим пациентом не только в момент катастрофы, а на всех этапах тяжелого лечения. Химиотерапия — это огромная нагрузка на организм, и задача интенсивной терапии — провести пациента через курс так, чтобы он его выдержал, а не просто откачивать в случае острого кризиса.

Третье: изменилось отношение к семье пациента

Раньше родственников воспринимали как помеху — держали за дверью, ограничивали информацию, разговаривали дежурными фразами. Сегодня понятно: присутствие близких — это часть терапии, а не формальность. Знакомый голос, спокойствие в семье, честный диалог с лечащим врачом влияют на то, как пациент выходит из тяжелого состояния. Мы это видим не в теории, а каждый день в отделении.

Философия «сделали что могли, дальше не наша зона ответственности» уходит в прошлое. Медицина стала честнее с пациентом и внимательнее к деталям, которые раньше казались второстепенными. И это, откровенно говоря, меня радует — значит, движемся в правильную сторону!

Про паллиативный статус

Слово «паллиатив» пугает практически каждого, и часто кажется, что такой статус останется навсегда. На моей практике это не совсем так.

Онкологи переводят пациента в паллиативный статус, когда организм слишком истощен для химио- или лучевой терапии, или когда опухоль перестала отвечать на схему лечения.

Само по себе это решение правильное — продолжать в таком состоянии значит вредить, а не помогать.

Для меня и моей команды этот статус = сигнал переключиться на другую задачу. Пока организм не в силах бороться с опухолью, мы работаем над тем, чтобы вернуть ему этот ресурс: восстанавливаем показатели крови и белковый баланс, снимаем одышку, боль, интоксикацию, подбираем питание, держим пациента под постоянным контролем. Это не альтернатива онкологическому лечению — это то, что должно происходить до того, как онколог снова сможет взять пациента в работу.

Да, при этом не каждого удается вывести обратно к активной терапии. Но я много раз видел своими глазами, как человек, которого «отправили домой», спустя несколько недель интенсивного восстановительного лечения снова садился в кресло для капельницы с химиопрепаратом.

Мне важно, чтобы семьи понимали одну вещь: услышать «протокол исчерпан» тяжело, но это не приказ прекращать борьбу. Это сигнал сменить тактику, а не сдаться. И пока есть хоть какая-то возможность стабилизировать состояние человека, я не считаю историю законченной.

Если ваш близкий оказался в такой ситуации — приезжайте, обсудим, что реально можно сделать. Круглосуточно: +7 (495) 728-02-78.

Иногда даю комментарии СМИ

Недавно мой комментарий вышел в «Российской газете»

Что такое солнечный ожог и что делать, если вы его получили, можно прочитать здесь — https://rg.ru/post/solnechnyj-ozhog-chto-delat-srazu-chem-mazat-i-kogda-obrashchatsia-k-vrachu.html

А что после ремиссии?

В онкологии есть понятие — консолидирующее лечение. Если убрать научную терминологию, то можно сказать, что это этап полного «зачищения» и закрепления результата.

Основной курс химиотерапии сбивает верховой пожар: он уничтожает видимую массу опухоли. Но на микроскопическом уровне, в тканях и кровеносном русле почти всегда остается так называемая минимальная остаточная болезнь. Это единичные, «спящие» патологические клетки. Их не видит томограф, они не отражаются в стандартных анализах крови. Но как только агрессивное лечение прекращается, а организм ослабевает, эти клетки просыпаются и дают рецидив.

Консолидирующее лечение разберем по трем ключевым пунктам.

Что это такое?

Это точечная терапия, которая назначается в момент, когда внешне всё уже выглядит идеально, а снимки чисты. Ее задача — не дать уцелевшим микроскопическим клеткам ни единого шанса на реванш и перевести временную передышку в долгую, устойчивую ремиссию.

Когда оно необходимо?

Строго после завершения основного этапа, когда получен первичный клинический ответ. Но здесь врачи упираются в серьезный тупик. После базовых курсов цитостатиков человек выжат. Печень перегружена, почки на пределе, показатели крови просели, сил нет. Назначать следующий агрессивный этап в таком состоянии рискованно — больной его просто не перенесет. Поэтому в амбулаторной сети часто выбирают тактику «выжидания». Но «просто ждать» на фоне истощенных ресурсов — это потеря времени.

Как это проводится на практике?

Консолидация требует смены тактики. Часто меняются комбинации препаратов, подключается таргетная- или иммунотерапия. Но главное — этот этап нельзя проводить без параллельной соматической поддержки. Чтобы организм выдержал консолидирующее лечение, мы обязаны одновременно выводить эндогенную интоксикацию, корректировать белковый обмен, поддерживать сердце, почки и печень.

Отсутствие опухоли на снимках сразу после лечения — это еще не финал, а лишь короткая передышка. Ремиссия становится настоящей победой только тогда, когда у врача хватает дисциплины довести терапию до конца, а у организма пациента есть реальный физический ресурс эту терапию выдержать.

Почему человек может резко худеть при онкологии ещё до появления явных симптомов?

Почему одному пациенту химиотерапия даётся относительно легко, а другого с тем же диагнозом буквально выбивает из жизни?

Ответы на эти вопросы дал изданию Life 🩺

Советую ознакомиться 😉

Когда пациента можно перевести из реанимации в обычную палату?

Перевод из реанимации — это просто смена уровня контроля, а не выздоровление! И если сделать этот шаг раньше времени, через сутки пациент приедет обратно. Так когда действительно можно и нужно убирать реанимационный мониторинг? Мы проверяем организм пациента: он должен научиться держать базовую автономность. Это проверяется по трем конкретным критериям.

1. Гемодинамическая независимость. У пациента не просто нормальное давление и пульс. Он держит их сам. Без постоянной микроструйной инфузии вазопрессоров, без «подкачки» препаратами. Если мы убираем дозатор, а давление держится в норме — первая галочка поставлена.
2. Дыхательная автономность. Человек способен поддерживать адекватную сатурацию самостоятельно или на минимальной кислородной поддержке через канюли. Но главное — у него есть эффективный кашлевой толчок. Если больной не может самостоятельно откашлять секрет из бронхов, в обычной палате он задохнется или выдаст застойную пневмонию за первые же двенадцать часов.
3. Ясный или стабильный неврологический статус. Нам важно не просто то, что человек открывает глаза. Он должен быть адекватен, удерживать глотание и не выдавать нарастающей оглушенности. Спутанное сознание в палате — это почти гарантия аспирации едой или собственной слюной.

При этом, задерживать человека в реанимации «на всякий случай», когда эти показатели уже стабильны — тоже ошибка. Реанимация — это агрессивная среда. Звуки аппаратов, круглосуточный свет, отсутствие нормального сна и реанимационный делирий разрушают психику тяжелого больного быстрее любой инфекции. Плюс госпитальная флора, которая опасна для ослабленного человека.

Может ли наркоз не подействовать и человек проснуться прямо во время операции?

Почему местная анестезия иногда не обезболивает с первого раза и кому может потребоваться другая тактика?

Ответы на эти вопросы дал изданию «Доктор Питер» 🩺

Рекомендую прочитать 😉

Про стадии рака

На самом деле стадия — это только описание того, насколько далеко успела распространиться опухоль на момент диагностики.

При многих видах рака врачи используют систему TNM.

T — размер и распространенность первичной опухоли.
N — есть ли поражение ближайших лимфатических узлов.
M — есть ли отдаленные метастазы.

Из сочетания этих показателей формируется стадия — от I до IV.

Однако, одна и та же стадия не означает одинаковое заболевание у всех пациентов. Например, два человека могут иметь рак одного органа и одинаковую стадию, но совершенно разные характеристики опухоли. Они могут отличаться по гистологическому типу, степени злокачественности, молекулярным особенностям и чувствительности к лечению.

Поэтому врач смотрит на опухоль в целом: важен ее тип, локализация, общее состояние пациента и результаты исследований.

И еще! IV стадия не означает, что «лечить уже бессмысленно».

При распространенном раке цели лечения действительно могут отличаться от тех, что ставят при локализованной опухоли. Но современная онкология располагает методами, которые позволяют у некоторых пациентов годами контролировать заболевание, уменьшать опухолевую массу и сохранять качество жизни.

Поэтому фраза «у меня третья стадия» или «у меня четвертая стадия» — это только часть медицинской информации, которая дает понимание, какое лечение применять.

Новые публикации в «Свободной Прессе» 🩺

В первом материале рассказал, какие отеки нельзя игнорировать, когда они могут быть признаком проблем со здоровьем и в каких случаях стоит обратиться к врачу.

Во втором разобрали повышенное давление: почему показатели около 140 на фоне лечения — не всегда вариант нормы и что делать, если назначенные препараты не дают нужного эффекта.

Обе темы довольно частые в практике, поэтому рекомендую прочитать 😉

Почему пациент после наркоза может вести себя необычно

Операция закончилась, пациент переведен в обычную палату, открывает глаза и…. вдруг начинает вырывать капельницы, материться, не узнает родных, пытается куда-то бежать или, наоборот, впадает в ступор и смотрит в одну точку стеклянными глазами.

Сразу говорю, никто не сошел с ума! Это постнаркозный делирий — психомоторное возбуждение или угнетение сознания при выходе из общей анестезии.

Почему мозг выдает такие фокусы?

1. Фармакологическая «рассогласованность»

Современный наркоз — это сложный коктейль: анальгетики, гипнотики, миорелаксанты. Разные зоны головного мозга просыпаются с разной скоростью. Кора, отвечающая за логику, самоконтроль и память, еще «спит» под действием седативных средств, а подкорковые структуры, где живут базовые инстинкты и эмоции, уже проснулись. Человек оказывается в состоянии тяжелого галлюциногенного сна, но уже с физической возможностью двигаться.

2. Защитная реакция на неизвестность

Представьте: вы просыпаетесь, но не помните, кто вы и где находитесь. В горле — трубка или дикая сухость, в руках — иглы, вокруг всё звучит и пищит, тело не слушается. Мозг считывает эту обстановку как смертельную угрозу. Рефлекс один — вырываться и спасаться. Агрессия пациента в этот момент — это первобытный страх.

3. Скрытая гипоксия и накопленная интоксикация

Если у человека изначально был тяжелый соматический статус, проблемы с сосудами, почечная недостаточность или возрастные когнитивные нарушения, мозг восстанавливается в разы дольше. Токсины от распада препаратов выводятся медленнее, ткани недополучают кислород, и проявления делирия становятся ярче.

Что в этот момент категорически нельзя делать близким?

Не надо кричать, стыдить («Как тебе не стыдно, утихомирься!») или пытаться силой прижать человека к койке. Вы только усилите его уверенность в том, что на него нападают.

Самое лучшее, что могут сделать родные — это быть «якорем безопасности». Говорите тихо, уверенно и спокойно, повторяя простые вещи: «Ты в больнице. Операция закончилась. Я рядом. Всё хорошо».

Когда препараты полностью выведутся из организма, мозг вернется в привычный ритм.