Мам, я в плену, но ты не плачь.
Заштопали, теперь как новый.
Меня лечил донецкий врач,
Уставший, строгий и суровый.

Лечил меня. Ты слышишь, мам:
Я бил по городу из «Градов»,
И полбольницы просто в хлам,
Но он меня лечил: «Так надо».

Мам, я — чудовище, прости.
В потоках лжи мы заблудились.
Всю жизнь мне этот крест нести.
Теперь мои глаза открылись.

Нас провезли по тем местам,
Куда снаряды угодили.
А мы не верили глазам:
Что мы с Донбассом натворили!

В больницах раненых полно.
Здесь каждый Киев проклинает.
Отец, белей чем полотно,
Ребёнка мёртвого качает.

Мать, я — чудовище, палач.
И нет здесь, мама, террористов.
Здесь только стон людской и плач,
А мы для них страшней фашистов.

Нас, мам, послали на убой,
Не жалко было нас комбату.
Мне ополченец крикнул: «Стой!
Ложись, сопляк!» — и дальше матом.

Он не хотел в меня стрелять.
Он — Человек, а я — убийца.
Из боя вынес! Слышишь, мать,
Меня, Донбасса кровопийцу!

Мам, я в плену, но ты не плачь.
Заштопали, теперь как новый.
Меня лечил донецкий врач
Уставший, строгий и суровый.

Он выполнял врачебный долг,
А я же, от стыда сгорая,
Впервые сам подумать смог:
Кому нужна война такая?

(Автор неизвестен. 2015)

<...>

Моча, кровь, гной, грязь, йод, спирт — смесь этих запахов составляет какую-то немыслимую человеческому представлению комбинацию, забыть которую просто невозможно. Постепенно к вони привыкаешь, но атмосфера, конечно, оказывает влияние но образ мышления. И хотя в госпитале старательно поддерживается чистота, в любой московской больнице состояние его совершенно однозначно трактовали бы как антисанитарию. В палатах иногда встречаются тараканы, с которыми отчаянно борются — не без успеха. Никто не заморачивается со сменой обуви при входе в отделения: в одних и тех же кроксах ходят и в коридорах, и в палатах, и в больничном сквере. Перчатки меняют часто, тут ничего не скажешь. Хотя перчаток не хватает, поэтому стараются работать в них аккуратнее.

Дефицит в донецких больницах наблюдается во всём: пелёнках, простынях, масках и проч. Доходит до того, что из-за катастрофической нехватки банальных мусорных пакетов, их не выбрасывают вместе с мусором, а оставляют на два-три дня. Таким образом, каждый пакет успевает побыть в качестве мусорохранилища и три, и пять раз.

Из-за украинских атак на объекты социальной инфраструктуры и сложностей логистики вода в Донецке тоже в определённом дефиците. Дают её всего несколько часов в сутки, причём время подачи разнится от района к району. Например, в нашем госпитале вода течёт из кранов с 6 до 12 часов. Где-то — с 16 до 20, где-то — с 14 до 18 и т.д. Таким образом, чтобы больница не осталась без воды, утром ею заранее наполняют десятки вёдер, которые используют в течение всего дня. Сложно отделаться от привычки «цивилизованного мира» включать кран всякий раз, когда хочешь помыть руки. Поворачиваешь его — а воды нет. Тут же всё вновь осознаёшь и идёшь к тазу, с тем чтобы полить из ведра, заготовленного с утра. Причём в начале войны, ещё до вступления в неё России, воды не было вообще — местные ездили на Кальмиус.

<...>

(Выбранные места из дневниковых заметок).

Просто улица в Мариуполе.

<...>

Солдат присел и закурил. Я продолжал слушать.

— А вот тебе, брат, ещё одна история. Был у меня боевой товарищ — Генка такой. Нас по сентябрьскому указу вместе с Генкой и мобилизовали из [...].

— Постой, я думал, ты доброволец. Так как же тебя мобилизовали, когда ты отец-одиночка с тремя детьми?

— А я никаких бумаг не оформлял, что сам дочерей воспитываю. Мы формально даже не разводились, она просто ушла, и всё. Был, конечно, вариант откосить, и вполне законно: но кем бы я после этого был? А потом, когда дети вырастут и спрашивать будут, что я тогда, во время той войны, делал, что я им отвечу?

— Ну да, понятно.

— Ну так вот повезли нас с Генкой в Ростов. Из Ростова погрузили человек этак 40 в грузовик и отправили «на полигон». Плутали по каким-то непроторенным дорогам 7 часов, приехали в [...] в ДНР. Там у нас учебный полигон и был.

— А как же вы из Ростова до [...] аж семь часов ехали? Там же от силы...

— Так я же и говорю: мы плутали, чтобы враг не заметил. Не по большим дорогам ехали, а окольными всякими путями. Так вот приехали, значит, потом поступили в часть. Начали воевать. Так, а о чём это я?

— О Генке, кажется.

— А, да. Так вот Генка — ему 19 лет было. Он только отслужил срочку, у него, стало быть, дембель. Только домой вернулся, гуляет 10 дней, и тут — бац, мобилизован, опять в армию. А у Генки школьная любовь была, они с седьмого класса вместе. Решили пожениться. Их расписали, и на следующий день он уехал на фронт. И вот однажды жена ему по телефону сообщает...

— По телефону?..

— Да, а как же. Ты если думаешь, что раз на передовой телефонами пользоваться нельзя (геолокация выдаёт и всё такое), то их там нет, — ты это из головы выбрось. Все поголовно пользуются — от солдат до офицеров. Так вот сообщает ему по телефону, что Генка станет отцом. Он, конечно, в шоке. Но через пару недель ещё один звонок: у них будет двойня. Потом опять сообщение: две девочки. Родить она должна была в конце мая, и как раз на те числа Генке назначили отпуск, чтобы детей увидел. До отпуска он не дожил неделю — убило под [...]. Вот так и получилось — [...] осталась вдовой с двумя дочерьми в 20 лет.

<...>

13 августа 1926 года родился непримиримый борец с американским империализмом, лидер Кубинской революции Фидель Алехандро Кастро Рус.

«Я начинал революцию, имея за собой 82 человека. Если бы мне пришлось повторить это, мне бы хватило пятнадцати или даже десяти. Десять человек и абсолютная вера. Неважно, сколько вас. Важно верить и важно иметь четкий план. Победа — это упорство».