Люди, оказавшиеся выше зоны удара в Северной башне Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года, столкнулись с одной из самых трагических ситуаций среди всех жертв терактов того дня.
Рейс 11 American Airlines врезался в Северную башню в 8:46 утра, поразив здание примерно между 93-м и 99-м этажами. Удар уничтожил или сделал непроходимыми все три лестничные клетки, проходившие через зону поражения. Огонь, дым и обломки быстро заполнили центральную часть здания.
Люди, находившиеся примерно на 92-м этаже и выше, фактически оказались отрезаны от путей эвакуации. В отличие от Южной башни, где одна из лестничных клеток после удара осталась проходимой и позволила некоторым людям выше зоны поражения спуститься вниз, в Северной башне такой возможности не было. Тысячи людей, находившихся ниже зоны удара, смогли эвакуироваться по лестницам, однако никто из тех, кто оставался выше зоны поражения, не смог выбраться.
Некоторые могли надеяться на эвакуацию с крыши — отчасти из-за воспоминаний о теракте 1993 года и проводившихся ранее учений. Однако такой сценарий оказался невозможным. Из-за дыма, высокой температуры и других опасных условий вертолёты не могли совершить посадку, а крыша не была организованным маршрутом эвакуации.
Дым постепенно заполнял верхние этажи, а огонь распространялся по офисным помещениям. Люди разбивали окна, пытаясь получить доступ к свежему воздуху. Некоторые погибли, выпав из окон или выпрыгнув из здания.
Северная башня обрушилась в 10:28 утра — спустя примерно час и 42 минуты после удара. За это время находившиеся выше зоны поражения люди успели сделать телефонные звонки, связаться с близкими и осознать, что выбраться из здания им, скорее всего, не удастся.
В тот день люди погибали по-разному: в самолётах, в обеих башнях, на улицах и при обрушении зданий. Погибли и спасатели, пытавшиеся помочь другим. Каждая из этих смертей была трагедией. Но ситуация людей, оказавшихся выше зоны удара в Северной башне, отличалась тем, что они оказались фактически заперты внутри здания, которое ещё более полутора часов оставалось стоять. Это время позволяло им понимать масштаб происходящего и осознавать, что путь к спасению практически отсутствует.
Рейс 11 American Airlines врезался в Северную башню в 8:46 утра, поразив здание примерно между 93-м и 99-м этажами. Удар уничтожил или сделал непроходимыми все три лестничные клетки, проходившие через зону поражения. Огонь, дым и обломки быстро заполнили центральную часть здания.
Люди, находившиеся примерно на 92-м этаже и выше, фактически оказались отрезаны от путей эвакуации. В отличие от Южной башни, где одна из лестничных клеток после удара осталась проходимой и позволила некоторым людям выше зоны поражения спуститься вниз, в Северной башне такой возможности не было. Тысячи людей, находившихся ниже зоны удара, смогли эвакуироваться по лестницам, однако никто из тех, кто оставался выше зоны поражения, не смог выбраться.
Некоторые могли надеяться на эвакуацию с крыши — отчасти из-за воспоминаний о теракте 1993 года и проводившихся ранее учений. Однако такой сценарий оказался невозможным. Из-за дыма, высокой температуры и других опасных условий вертолёты не могли совершить посадку, а крыша не была организованным маршрутом эвакуации.
Дым постепенно заполнял верхние этажи, а огонь распространялся по офисным помещениям. Люди разбивали окна, пытаясь получить доступ к свежему воздуху. Некоторые погибли, выпав из окон или выпрыгнув из здания.
Северная башня обрушилась в 10:28 утра — спустя примерно час и 42 минуты после удара. За это время находившиеся выше зоны поражения люди успели сделать телефонные звонки, связаться с близкими и осознать, что выбраться из здания им, скорее всего, не удастся.
В тот день люди погибали по-разному: в самолётах, в обеих башнях, на улицах и при обрушении зданий. Погибли и спасатели, пытавшиеся помочь другим. Каждая из этих смертей была трагедией. Но ситуация людей, оказавшихся выше зоны удара в Северной башне, отличалась тем, что они оказались фактически заперты внутри здания, которое ещё более полутора часов оставалось стоять. Это время позволяло им понимать масштаб происходящего и осознавать, что путь к спасению практически отсутствует.
Постфашизм. Капитализм и/или шизофрения
Современность любит называть себя “после”. После идеологий. После фанатизма. После больших слов. После насилия. Но это “после” — не конец, а маска продолжения. В этой маске идеология не исчезает: она меняет режим существования, становится не доктриной, а операционной средой — воздухом, внутри которого движутся тела, желания, капиталы и страхи.
В таком “пост-” мире возникает то, что удобно назвать постфашизмом: не возвращение к архивному фюрерству, а перестройка механизма господства. Господство больше не обязано носить мундир; оно носит алгоритм, рынок, менеджмент идентичности, информационную гигиену. Вместо прямого приказа — тонкая дисциплина распределения шансов. Вместо прямой веры — режимы “самообслуживания смысла”. И всё это подается как свобода.
Постфашизм — это не прежде всего государство. Это прежде всего форма внутренней несвободы, внедренная в повседневность как нейтральный сервис. Он не кричит “приказываю”, он предлагает “оптимизируем”, “настраиваем”, “рекомендуем”. И в этой трансформации угадывается то, что Бодрийяр описывал как власть знака над реальностью: знак не отражает мир — он производит режим восприятия, в котором мир кажется естественным.
1) Капитализм как фабрика эквивалентов
Капитализм научился быть универсальным переводчиком. Он переводит всё: труд — в стоимость, тело — в ресурс, отношения — в статистику, политическое — в репутацию. Там, где раньше действовала логика господина и раба, теперь действует логика эквивалента: всё должно быть сопоставимо, измеримо, продаваемо или хотя бы оценочно “привязано” к рынку.
И вот здесь начинается характерная ловушка: капитализм, стремящийся к тотальности обмена, вынужден производить не только товары, но и согласие на обмен. Не “убеждение”, а дисциплину обмена. Именно поэтому постфашизм совпадает с капитализмом не как идеологический тождественный “контакт”, а как технологический союз: капитализм даёт инфраструктуру, постфашизм — форму захвата субъективности.
На первый взгляд это парадокс: как капитализм, столь текучий, совместим с чем-то фашистским, предполагающим жесткость? Но фашизм исторически был не просто жёсткостью; он был сборкой — сборкой тела и смыслов вокруг центра. А капитализм — тоже сборка, только центром становится не фигура власти, а поток: спрос, данные, алгоритмы, инвестиционные циклы.
Бодрийяр сказал бы: в эпоху симулякров центр распадается на “функции”, но власть остаётся. Она просто перестаёт быть лицом и превращается в систему правдоподобий: что кажется нормальным, что кажется “разумным”, что кажется “конструктивным”.
2) Постфашизм и шизофрения: разрыв как управление
Теперь — слово, которое пугает: шизофрения.
Не как диагноз, а как метафора механизма. Шизофрения — это не “безумие” как романтическая инаковость. Это распад связей смысла: мир говорит разными голосами, и субъект не может сложить их в цельную фигуру. Но что если этот распад становится не побочным эффектом, а управляющей техникой?
Постфашизм нуждается в субъектe, который раздроблен: чтобы он не собирал сопротивление в целое, не связывал опыт в последовательность, не строил политическую форму. Раздробленный субъект может быть легко перемещаем по траекториям: “сегодня это так”, “завтра иначе”, “твоё мнение — продукт обновления”. Он живёт в режиме постоянного переподключения.
В этом смысле постфашизм — не только капитализм, но и капитализм, превращенный в психополитику: управление не через единую идеологию, а через постоянную невязку. Субъект не верит — он переключается. Он не спорит — он реагирует. Он не строит — он обслуживает.
Логика напоминает делёзовскую: не единство, а ризома. Но Делёз взывает к множественности как к освобождению линий бегства. Постфашизм делает то же самое, только наоборот: множественность линий превращается в хаотичную дисциплину. Линии есть — но они ведут не к выходу, а к истощению.
И это уже близко к тому, что Жижек формулировал через лакановскую ось: проблема не в том, что “мы ошибаемся”, а в том, что мы уже встроены в механизм желания, где наша “свобода выбора” работает на поддержание структуры.
Современность любит называть себя “после”. После идеологий. После фанатизма. После больших слов. После насилия. Но это “после” — не конец, а маска продолжения. В этой маске идеология не исчезает: она меняет режим существования, становится не доктриной, а операционной средой — воздухом, внутри которого движутся тела, желания, капиталы и страхи.
В таком “пост-” мире возникает то, что удобно назвать постфашизмом: не возвращение к архивному фюрерству, а перестройка механизма господства. Господство больше не обязано носить мундир; оно носит алгоритм, рынок, менеджмент идентичности, информационную гигиену. Вместо прямого приказа — тонкая дисциплина распределения шансов. Вместо прямой веры — режимы “самообслуживания смысла”. И всё это подается как свобода.
Постфашизм — это не прежде всего государство. Это прежде всего форма внутренней несвободы, внедренная в повседневность как нейтральный сервис. Он не кричит “приказываю”, он предлагает “оптимизируем”, “настраиваем”, “рекомендуем”. И в этой трансформации угадывается то, что Бодрийяр описывал как власть знака над реальностью: знак не отражает мир — он производит режим восприятия, в котором мир кажется естественным.
1) Капитализм как фабрика эквивалентов
Капитализм научился быть универсальным переводчиком. Он переводит всё: труд — в стоимость, тело — в ресурс, отношения — в статистику, политическое — в репутацию. Там, где раньше действовала логика господина и раба, теперь действует логика эквивалента: всё должно быть сопоставимо, измеримо, продаваемо или хотя бы оценочно “привязано” к рынку.
И вот здесь начинается характерная ловушка: капитализм, стремящийся к тотальности обмена, вынужден производить не только товары, но и согласие на обмен. Не “убеждение”, а дисциплину обмена. Именно поэтому постфашизм совпадает с капитализмом не как идеологический тождественный “контакт”, а как технологический союз: капитализм даёт инфраструктуру, постфашизм — форму захвата субъективности.
На первый взгляд это парадокс: как капитализм, столь текучий, совместим с чем-то фашистским, предполагающим жесткость? Но фашизм исторически был не просто жёсткостью; он был сборкой — сборкой тела и смыслов вокруг центра. А капитализм — тоже сборка, только центром становится не фигура власти, а поток: спрос, данные, алгоритмы, инвестиционные циклы.
Бодрийяр сказал бы: в эпоху симулякров центр распадается на “функции”, но власть остаётся. Она просто перестаёт быть лицом и превращается в систему правдоподобий: что кажется нормальным, что кажется “разумным”, что кажется “конструктивным”.
2) Постфашизм и шизофрения: разрыв как управление
Теперь — слово, которое пугает: шизофрения.
Не как диагноз, а как метафора механизма. Шизофрения — это не “безумие” как романтическая инаковость. Это распад связей смысла: мир говорит разными голосами, и субъект не может сложить их в цельную фигуру. Но что если этот распад становится не побочным эффектом, а управляющей техникой?
Постфашизм нуждается в субъектe, который раздроблен: чтобы он не собирал сопротивление в целое, не связывал опыт в последовательность, не строил политическую форму. Раздробленный субъект может быть легко перемещаем по траекториям: “сегодня это так”, “завтра иначе”, “твоё мнение — продукт обновления”. Он живёт в режиме постоянного переподключения.
В этом смысле постфашизм — не только капитализм, но и капитализм, превращенный в психополитику: управление не через единую идеологию, а через постоянную невязку. Субъект не верит — он переключается. Он не спорит — он реагирует. Он не строит — он обслуживает.
Логика напоминает делёзовскую: не единство, а ризома. Но Делёз взывает к множественности как к освобождению линий бегства. Постфашизм делает то же самое, только наоборот: множественность линий превращается в хаотичную дисциплину. Линии есть — но они ведут не к выходу, а к истощению.
И это уже близко к тому, что Жижек формулировал через лакановскую ось: проблема не в том, что “мы ошибаемся”, а в том, что мы уже встроены в механизм желания, где наша “свобода выбора” работает на поддержание структуры.
👍1
3) Деррида: власть письма и следа
Но чтобы постфашизм стал нормой, требуется не только психология и рынок, но и текст — правила интерпретации, язык легитимности.
У Деррида власть часто проявляется как власть различания: кто определяет, что считается “первичным”, “настоящим”, “имеющим смысл”. Западная метафизика мечтала о присутствии, а деконструкция показывает, что “присутствие” держится на игре следов.
Постфашизм действует как перераспределение следов. Он меняет архив: что можно цитировать, какие слова “разрешены”, какие темы “токсичны”, какой опыт признаётся “реальностью”. Он не обязательно запрещает; он маркирует — и тем самым задаёт поля допустимого.
Так возникает парадокс: свобода слова объявлена священной, но смысловые контуры уже настроены. Деррида здесь пригоден как холодное зеркало: декларируемое “открытое поле дискуссии” может быть лишь формой контроля через разницу и контекст — то есть через невидимую бухгалтерию легитимности.
4) Что остается от “империи”: сборка вместо возврата
Осталось ответить на вопрос: это всё — распад или сборка?
Постфашизм не распадается окончательно: он собирается вокруг новой дисциплины — дисциплины циркуляции. Власть не отменяет связь; она отменяет возможность политической связи и заменяет её связью рыночной и информационной.
Вот почему он может выглядеть противоположностью классическому тоталитаризму. Он не требует одинаковой веры. Он требует согласия на механизм: на платформы, на статистику, на “объективные” метрики, на управляемую эмоциональность. Маска либерализма здесь не случайна: либеральный язык — удобный контейнер для насилия, которое не выглядит насилием.
Бодрийяр: насилие становится “сервисом”. Жижек: субъект продолжает быть участником игры, даже когда понимает, что игра нечестная — потому что его желание уже организовано вокруг формы.
5) И всё же: где линия выхода?
Если постфашизм есть режим раздробленности, то сопротивление не может быть просто “контр-мнением”. Оно должно быть сборкой формы: восстановлением последовательности смысла, политической связности, языка, который не растворяется в реактивных всплесках.
Но нельзя и впасть в романтизм целостности. Настоящая задача — не вернуть старый центр, а построить такую множественность, которая не управляется распадом. Делёзовская линия бегства должна стать практикой коллективной сборки, а не индивидуального отключения.
И здесь главный тезис эссе: постфашизм — это не “вирус”, который можно вылечить морализаторством. Это способ координации капитализма с психикой и семиотикой. Поэтому борьба — тоже не только экономическая и не только культурная. Она одновременно:
семиотическая (борьба за следы и легитимность),
психополитическая (борьба за режимы внимания и реакции),
экономическая (борьба за инфраструктуру обмена и контроля),
организационная (борьба за форму коллективности).
Без этого постфашизм просто сменит маску — и назовёт смену “прогрессом”.
РыжеЛисъ
Но чтобы постфашизм стал нормой, требуется не только психология и рынок, но и текст — правила интерпретации, язык легитимности.
У Деррида власть часто проявляется как власть различания: кто определяет, что считается “первичным”, “настоящим”, “имеющим смысл”. Западная метафизика мечтала о присутствии, а деконструкция показывает, что “присутствие” держится на игре следов.
Постфашизм действует как перераспределение следов. Он меняет архив: что можно цитировать, какие слова “разрешены”, какие темы “токсичны”, какой опыт признаётся “реальностью”. Он не обязательно запрещает; он маркирует — и тем самым задаёт поля допустимого.
Так возникает парадокс: свобода слова объявлена священной, но смысловые контуры уже настроены. Деррида здесь пригоден как холодное зеркало: декларируемое “открытое поле дискуссии” может быть лишь формой контроля через разницу и контекст — то есть через невидимую бухгалтерию легитимности.
4) Что остается от “империи”: сборка вместо возврата
Осталось ответить на вопрос: это всё — распад или сборка?
Постфашизм не распадается окончательно: он собирается вокруг новой дисциплины — дисциплины циркуляции. Власть не отменяет связь; она отменяет возможность политической связи и заменяет её связью рыночной и информационной.
Вот почему он может выглядеть противоположностью классическому тоталитаризму. Он не требует одинаковой веры. Он требует согласия на механизм: на платформы, на статистику, на “объективные” метрики, на управляемую эмоциональность. Маска либерализма здесь не случайна: либеральный язык — удобный контейнер для насилия, которое не выглядит насилием.
Бодрийяр: насилие становится “сервисом”. Жижек: субъект продолжает быть участником игры, даже когда понимает, что игра нечестная — потому что его желание уже организовано вокруг формы.
5) И всё же: где линия выхода?
Если постфашизм есть режим раздробленности, то сопротивление не может быть просто “контр-мнением”. Оно должно быть сборкой формы: восстановлением последовательности смысла, политической связности, языка, который не растворяется в реактивных всплесках.
Но нельзя и впасть в романтизм целостности. Настоящая задача — не вернуть старый центр, а построить такую множественность, которая не управляется распадом. Делёзовская линия бегства должна стать практикой коллективной сборки, а не индивидуального отключения.
И здесь главный тезис эссе: постфашизм — это не “вирус”, который можно вылечить морализаторством. Это способ координации капитализма с психикой и семиотикой. Поэтому борьба — тоже не только экономическая и не только культурная. Она одновременно:
семиотическая (борьба за следы и легитимность),
психополитическая (борьба за режимы внимания и реакции),
экономическая (борьба за инфраструктуру обмена и контроля),
организационная (борьба за форму коллективности).
Без этого постфашизм просто сменит маску — и назовёт смену “прогрессом”.
РыжеЛисъ
Прощевайте, хлопцы. Не поминайте лихом.
В горле — сухая стерня, в сердце — горячий свинец.
Степь сегодня притихла. Степь стала серой и тихой,
Будто Господь вытер пот и подвёл карандашом «конец».
Небо над нами — как брюхо сорванной старой кобылы,
Вывалило кишки звезд в перепаханную, стылую твердь.
Мы были сильны, братцы! Боже, как мы были...
Так, что даже сама Костлявая шла по пятам — ещё раз умереть.
А теперь — тишина. Слышишь? Колокол бьет не в церкви,
А в каждой жиле, в каждом из нас, в оголённой кости.
Мы все — как искры. Раз — и в пепел. И в вечность поверьте,
Коль не смогли за собой ничего из земли унести.
Не плачьте, батька. Не надо. Сабля — лишь кусок стали.
Она заржавеет, как всё, что грело нам руки в бою.
Мы просто слишком долго... слишком долго мы здесь стояли,
Держали небо, чтоб рухнуло — не на людей, а в мою,
В мою — эту дикую, вольную, кровью умытую землю!
Пейте, хлопцы! Пейте, пока догорает рассветный фитиль.
Жизнь — это просто короткая, горькая, степная сводка,
Где каждый из нас — лишь примятый сапогом ковыль.
Прощевайте.
Не кричите вслед.
Слышите — ветер?
Он заметает следы.
В чистом поле — ни нас, ни врагов, ни даже теней отметин.
Только бескрайняя, как господня ладонь,
пустота...
Земли.
РыжеЛисъ лето 2026
В горле — сухая стерня, в сердце — горячий свинец.
Степь сегодня притихла. Степь стала серой и тихой,
Будто Господь вытер пот и подвёл карандашом «конец».
Небо над нами — как брюхо сорванной старой кобылы,
Вывалило кишки звезд в перепаханную, стылую твердь.
Мы были сильны, братцы! Боже, как мы были...
Так, что даже сама Костлявая шла по пятам — ещё раз умереть.
А теперь — тишина. Слышишь? Колокол бьет не в церкви,
А в каждой жиле, в каждом из нас, в оголённой кости.
Мы все — как искры. Раз — и в пепел. И в вечность поверьте,
Коль не смогли за собой ничего из земли унести.
Не плачьте, батька. Не надо. Сабля — лишь кусок стали.
Она заржавеет, как всё, что грело нам руки в бою.
Мы просто слишком долго... слишком долго мы здесь стояли,
Держали небо, чтоб рухнуло — не на людей, а в мою,
В мою — эту дикую, вольную, кровью умытую землю!
Пейте, хлопцы! Пейте, пока догорает рассветный фитиль.
Жизнь — это просто короткая, горькая, степная сводка,
Где каждый из нас — лишь примятый сапогом ковыль.
Прощевайте.
Не кричите вслед.
Слышите — ветер?
Он заметает следы.
В чистом поле — ни нас, ни врагов, ни даже теней отметин.
Только бескрайняя, как господня ладонь,
пустота...
Земли.
РыжеЛисъ лето 2026
❤5👍4👏2
А в небе — осень, а в душе — сентябрь,
Рассыпал охру по промёрзшим костям.
Там, где когда-то пел весёлый капель,
Теперь гуляют по чужим смертям.
А в небе — осень, липкий стыд сукровиц,
И небо давит, как бетонный пресс.
Там кружат вороны — железные, без крови,
Вгрызаясь в плоть, в чело и в полулес.
И воют, воют как цепные волки
Стальные мухи над плечом судьбы.
Там ДНР, там хаты — как осколки,
Там в пепел превращаются мольбы.
Сентябрь-палач точил свои булатцы,
И рыжий пёс под корень выел сад.
Нам не проснуться, нам не оклематься,
Когда дома — как свечи — в ряд горят.
Горят дома. И выцвели иконы.
И в горле ком — не выдохнуть, не спеть.
По небу чёрному, по небу — только дроны,
Чтоб нашу осень досуха доесть.
И стынет кровь, и стынет слово «братство»,
И только небо — выжженный картон.
Мы продали весну за это блядство,
Где каждый дом — прицельный полигон.
Сентябрь в душе. И больше ни полслова.
Лишь в горле — звон, лишь в сердце — ржавый штырь.
А осень пьёт из нашего улова,
И небо падает, как битая бутыль.
РыжеЛисъ осень 2026г
Рассыпал охру по промёрзшим костям.
Там, где когда-то пел весёлый капель,
Теперь гуляют по чужим смертям.
А в небе — осень, липкий стыд сукровиц,
И небо давит, как бетонный пресс.
Там кружат вороны — железные, без крови,
Вгрызаясь в плоть, в чело и в полулес.
И воют, воют как цепные волки
Стальные мухи над плечом судьбы.
Там ДНР, там хаты — как осколки,
Там в пепел превращаются мольбы.
Сентябрь-палач точил свои булатцы,
И рыжий пёс под корень выел сад.
Нам не проснуться, нам не оклематься,
Когда дома — как свечи — в ряд горят.
Горят дома. И выцвели иконы.
И в горле ком — не выдохнуть, не спеть.
По небу чёрному, по небу — только дроны,
Чтоб нашу осень досуха доесть.
И стынет кровь, и стынет слово «братство»,
И только небо — выжженный картон.
Мы продали весну за это блядство,
Где каждый дом — прицельный полигон.
Сентябрь в душе. И больше ни полслова.
Лишь в горле — звон, лишь в сердце — ржавый штырь.
А осень пьёт из нашего улова,
И небо падает, как битая бутыль.
РыжеЛисъ осень 2026г
❤6👏3
По весне на южной границе затеялась очередная война с Москвой, а какая по счету – все уже и забыли давно. Каждая из сторон упрекала другую в вероломном нападении, нарушении договоренностей и захвате двух засратых деревень. И каждый был, наверное, по-своему прав, но люди умирали одинаково страшно, и не было этой безумной мясорубке конца. Нелюдовцы встретили войну с воодушевлением, ждали быстрой победы, но смертоубийство не прекращалось, в село стали приходить похоронные грамоты, и воинственный пыл поутих. Теперь о войне старались не говорить, и была она далеко, а на вдов и оставшихся без отцов ребятишек просто закрывали глаза. Вроде как чужая беда… И всякий прятался в этом заблуждении, как в призрачном пузыре…
Иван Белов "Заступа. Рух Бучила"
Иван Белов "Заступа. Рух Бучила"
❤1
«Заступа» Ивана Белова — когда русский фольклор выходит из темноты
Есть книги, которые просто рассказывают историю. А есть такие, после которых начинаешь внимательнее смотреть на тёмные окна, старые деревни и подозрительно тихий лес за околицей. Серия Ивана Белова «Заступа» — как раз из вторых.
На поверхности это мрачное фэнтези в альтернативной Руси XVII века: Новгородские земли, последствия катастрофы, чудовища из народных преданий и люди, которым приходится как-то жить рядом со всем этим ужасом. Но главное здесь — не декорации сами по себе, а ощущение мира, в котором страшное стало бытовым. Сегодня нужно пахать, торговаться и спорить с соседями, а ночью — проверять, не завёлось ли в лесу что-нибудь, что умеет принимать человеческий облик.
Главный герой, Рух Бучила, — вурдалак и одновременно Заступа, то есть защитник людей от сверхъестественных тварей. Уже в этой завязке есть прекрасный парадокс: человечество спасает тот, кого само привыкло считать чудовищем. Рух не выглядит классическим благородным героем, да и сам мир не спешит награждать его доверием. Он чужой, страшный, неудобный — но именно он оказывается тем, кто встаёт между обычными людьми и настоящим кошмаром.
И вот тут особенно хорошо чувствуется сходство с «Ведьмаком».
Как и у Сапковского, перед нами герой, который зарабатывает борьбой с чудовищами и постоянно оказывается на границе двух миров. Есть заказы, опасные вылазки, нечисть, суеверные крестьяне, сложные моральные выборы и постоянный вопрос: кто на самом деле страшнее — монстр или человек?
Но «Заступа» не воспринимается копией «Ведьмака». Скорее, это очень удачный разговор с той же традицией тёмного фэнтези — только на другом языке и с совершенно иной культурной почвой. Вместо привычной европейской сказки здесь работают русские поверья, былинная мрачность, деревенские страхи и ощущение древнего, почти архаичного мира. Чудовища выглядят не как универсальные фэнтезийные существа из бестиария, а как те самые твари, которыми когда-то пугали детей и которых взрослые предпочитали не обсуждать после захода солнца.
Мне особенно нравится, что в «Заступе» нет простого деления на светлых героев и абсолютное зло. Здесь монстр может обладать большей человечностью, чем его жертва, а человек — оказаться гораздо опаснее любой нечисти. Рух интересен именно своей противоречивостью: он не пытается казаться нормальным, но при этом постоянно доказывает, что понятие человечности не связано напрямую с внешностью, происхождением или даже жизнью и смертью.
А ещё у серии есть замечательная ироничная интонация. Без неё всё происходящее могло бы превратиться в беспросветный хоррор, где на каждой странице только грязь, кровь и туман. Но Белов умеет разбавлять мрак юмором, странностью и живыми характерами. Благодаря этому книга не давит атмосферой, а затягивает. Ты можешь читать эпизод, где героям буквально угрожает нечто потустороннее, и при этом ловить себя на улыбке — настолько выразительно и по-человечески всё написано.
Для меня это тот случай, когда знакомая формула — «одинокий охотник на нечисть против опасного мира» — получает новое дыхание. Да, после «Ведьмака» подобные истории неизбежно сравниваешь с Геральтом. Но Рух Бучила — не его копия. У него другая природа, другая среда, другой культурный код и совершенно особая интонация. Он не столько странствующий профессионал, сколько живое противоречие: чудовище, вынужденное стать защитником от чудовищ.
И именно поэтому серия работает.
«Заступа» — это мрачная, атмосферная и очень колоритная история о том, что иногда спасение приходит не в сияющих доспехах, а из могилы, с клыками, тяжёлым характером и весьма сомнительной репутацией. Если вам нравится «Ведьмак» за монстров, фольклор, серую мораль и чувство опасной дороги, но хочется чего-то более русского, дикого и непривычного, к серии Ивана Белова определённо стоит присмотреться.
А после чтения, возможно, вы тоже начнёте думать: если вурдалак действительно защищает людей — так ли важно, что он вурдалак?
9/10
РыжеЛисъ
Есть книги, которые просто рассказывают историю. А есть такие, после которых начинаешь внимательнее смотреть на тёмные окна, старые деревни и подозрительно тихий лес за околицей. Серия Ивана Белова «Заступа» — как раз из вторых.
На поверхности это мрачное фэнтези в альтернативной Руси XVII века: Новгородские земли, последствия катастрофы, чудовища из народных преданий и люди, которым приходится как-то жить рядом со всем этим ужасом. Но главное здесь — не декорации сами по себе, а ощущение мира, в котором страшное стало бытовым. Сегодня нужно пахать, торговаться и спорить с соседями, а ночью — проверять, не завёлось ли в лесу что-нибудь, что умеет принимать человеческий облик.
Главный герой, Рух Бучила, — вурдалак и одновременно Заступа, то есть защитник людей от сверхъестественных тварей. Уже в этой завязке есть прекрасный парадокс: человечество спасает тот, кого само привыкло считать чудовищем. Рух не выглядит классическим благородным героем, да и сам мир не спешит награждать его доверием. Он чужой, страшный, неудобный — но именно он оказывается тем, кто встаёт между обычными людьми и настоящим кошмаром.
И вот тут особенно хорошо чувствуется сходство с «Ведьмаком».
Как и у Сапковского, перед нами герой, который зарабатывает борьбой с чудовищами и постоянно оказывается на границе двух миров. Есть заказы, опасные вылазки, нечисть, суеверные крестьяне, сложные моральные выборы и постоянный вопрос: кто на самом деле страшнее — монстр или человек?
Но «Заступа» не воспринимается копией «Ведьмака». Скорее, это очень удачный разговор с той же традицией тёмного фэнтези — только на другом языке и с совершенно иной культурной почвой. Вместо привычной европейской сказки здесь работают русские поверья, былинная мрачность, деревенские страхи и ощущение древнего, почти архаичного мира. Чудовища выглядят не как универсальные фэнтезийные существа из бестиария, а как те самые твари, которыми когда-то пугали детей и которых взрослые предпочитали не обсуждать после захода солнца.
Мне особенно нравится, что в «Заступе» нет простого деления на светлых героев и абсолютное зло. Здесь монстр может обладать большей человечностью, чем его жертва, а человек — оказаться гораздо опаснее любой нечисти. Рух интересен именно своей противоречивостью: он не пытается казаться нормальным, но при этом постоянно доказывает, что понятие человечности не связано напрямую с внешностью, происхождением или даже жизнью и смертью.
А ещё у серии есть замечательная ироничная интонация. Без неё всё происходящее могло бы превратиться в беспросветный хоррор, где на каждой странице только грязь, кровь и туман. Но Белов умеет разбавлять мрак юмором, странностью и живыми характерами. Благодаря этому книга не давит атмосферой, а затягивает. Ты можешь читать эпизод, где героям буквально угрожает нечто потустороннее, и при этом ловить себя на улыбке — настолько выразительно и по-человечески всё написано.
Для меня это тот случай, когда знакомая формула — «одинокий охотник на нечисть против опасного мира» — получает новое дыхание. Да, после «Ведьмака» подобные истории неизбежно сравниваешь с Геральтом. Но Рух Бучила — не его копия. У него другая природа, другая среда, другой культурный код и совершенно особая интонация. Он не столько странствующий профессионал, сколько живое противоречие: чудовище, вынужденное стать защитником от чудовищ.
И именно поэтому серия работает.
«Заступа» — это мрачная, атмосферная и очень колоритная история о том, что иногда спасение приходит не в сияющих доспехах, а из могилы, с клыками, тяжёлым характером и весьма сомнительной репутацией. Если вам нравится «Ведьмак» за монстров, фольклор, серую мораль и чувство опасной дороги, но хочется чего-то более русского, дикого и непривычного, к серии Ивана Белова определённо стоит присмотреться.
А после чтения, возможно, вы тоже начнёте думать: если вурдалак действительно защищает людей — так ли важно, что он вурдалак?
9/10
РыжеЛисъ
👍2
Автопортрет
Я — изнанка пальто, подбитая серым ветром,
Я — огарок свечи, зажатый в кулак небес.
Я измеряю жизнь не годами, а километром
Той тропы, где в зенит уходит дремучий лес.
Я лукав, как усмешка в стакане дешевой водки,
Как рассола глоток в похмельной пустой тиши.
Я — мошенник, чьи пальцы вытаскивают из лодки
Душу, словно карту из рукава для лжи.
Я не подлец. Подлость — это покой и сытость,
Это ровный асфальт, где не нужно ломать костей.
Я — врожденная в кость, неисправимая вытканность,
Смесь поэта, изгоя, бродяги и мошенника всех мастей.
Мир — это зал ожидания, полный фальши,
Где мы все — лишь массовка для чьих-то иных картин.
Я не свят, но в крови, по венам — чуть дальше, дальше —
Бьет чечетку мой пульс, мой единственный господин.
Я — не тот, кто уступит место в трамвае вечности,
Я — ошибка в расчетах, я — лишний, я — РыжеЛисъ.
Я бегу через поле, теряя хвост в бесконечности,
Чтоб в корнях задохнуться и с ветром слиться в твоё «вернись».
Чист, как грязь под ногтями, согретая первой искрой.
Я — прощальный поклон, за которым не будет бис.
Я единственный в мире верный,
Я единственный РыжеЛисъ.
Пусть Господь не прощает — я сам себе стану богом,
Запивая финал горькой солью своих же слез.
Я иду по углям, по чужим, по своим дорогам,
Чтобы стать пеплом звезд...
Чтобы стать
тишиной
берез.
РыжеЛисъ
Я — изнанка пальто, подбитая серым ветром,
Я — огарок свечи, зажатый в кулак небес.
Я измеряю жизнь не годами, а километром
Той тропы, где в зенит уходит дремучий лес.
Я лукав, как усмешка в стакане дешевой водки,
Как рассола глоток в похмельной пустой тиши.
Я — мошенник, чьи пальцы вытаскивают из лодки
Душу, словно карту из рукава для лжи.
Я не подлец. Подлость — это покой и сытость,
Это ровный асфальт, где не нужно ломать костей.
Я — врожденная в кость, неисправимая вытканность,
Смесь поэта, изгоя, бродяги и мошенника всех мастей.
Мир — это зал ожидания, полный фальши,
Где мы все — лишь массовка для чьих-то иных картин.
Я не свят, но в крови, по венам — чуть дальше, дальше —
Бьет чечетку мой пульс, мой единственный господин.
Я — не тот, кто уступит место в трамвае вечности,
Я — ошибка в расчетах, я — лишний, я — РыжеЛисъ.
Я бегу через поле, теряя хвост в бесконечности,
Чтоб в корнях задохнуться и с ветром слиться в твоё «вернись».
Чист, как грязь под ногтями, согретая первой искрой.
Я — прощальный поклон, за которым не будет бис.
Я единственный в мире верный,
Я единственный РыжеЛисъ.
Пусть Господь не прощает — я сам себе стану богом,
Запивая финал горькой солью своих же слез.
Я иду по углям, по чужим, по своим дорогам,
Чтобы стать пеплом звезд...
Чтобы стать
тишиной
берез.
РыжеЛисъ
🔥5❤4🙏1
RedFox Poetry pinned «Автопортрет Я — изнанка пальто, подбитая серым ветром, Я — огарок свечи, зажатый в кулак небес. Я измеряю жизнь не годами, а километром Той тропы, где в зенит уходит дремучий лес. Я лукав, как усмешка в стакане дешевой водки, Как рассола глоток…»
Самое смешное, что моя попытка связаться с "типа русскими" организациями СЧ и РО не увенчались никаким успехом.
Да и в принципе с правозащитными организациями. Лантратова якобы "взяла" мое дело на контроль, а толку? Если ко мне даже представитель уполномоченного не может придти(Я писал заявление месяца два назад).
Из всей сложившейся ситуации вижу одно, всем плевать на то, кто ты и что. И чем занимался. Не мешайте дядям делать деньги. Все.
СЧ и РО две бестолковые организации лишенные смысла.
Правцентр Справедливороссов — невозможно достучаться.
Честно? Желание одно. И оно не самое хорошее. Но иного выхода не вижу.
И да, если меня не выпустят до 22го сентября.
Я буду вынужден заявить протест в виде бессрочного отказа от приема пищи.
P. S. На скрине ответ главы ОД "Донецкая республика" А. Муратова. И таких скринов у меня много.
P. P. S. Помогло мне по сути несколько друзей, несколько хороших людей. За что им мой низкий поклон. Лилу, Света Ольш, Галина, Южная, Евгений и многие другие
РыжеЛисъ
Да и в принципе с правозащитными организациями. Лантратова якобы "взяла" мое дело на контроль, а толку? Если ко мне даже представитель уполномоченного не может придти(Я писал заявление месяца два назад).
Из всей сложившейся ситуации вижу одно, всем плевать на то, кто ты и что. И чем занимался. Не мешайте дядям делать деньги. Все.
СЧ и РО две бестолковые организации лишенные смысла.
Правцентр Справедливороссов — невозможно достучаться.
Честно? Желание одно. И оно не самое хорошее. Но иного выхода не вижу.
И да, если меня не выпустят до 22го сентября.
Я буду вынужден заявить протест в виде бессрочного отказа от приема пищи.
P. S. На скрине ответ главы ОД "Донецкая республика" А. Муратова. И таких скринов у меня много.
P. P. S. Помогло мне по сути несколько друзей, несколько хороших людей. За что им мой низкий поклон. Лилу, Света Ольш, Галина, Южная, Евгений и многие другие
РыжеЛисъ
❤2🙏1🕊1🤣1
Читаю сейчас Й. Хёйзингу, сборник его значимых произведений.
В "Тени завтрашнего дня", как же Вы были правы профессор... как же Вы были правы ..
РыжеЛисъ
В "Тени завтрашнего дня", как же Вы были правы профессор... как же Вы были правы ..
РыжеЛисъ
❤2💯2
«В темном омуте, в гибельном болоте, где вода не течет, а гниет, там призвана сила неуемная. Не к столу, не к делу, а к нутру неспокойному.
Как вы чернила льете, судьбы людские в бумаги куете, так пусть внутри вас нутро закипает, кишками свивается, покоя не знает. Не день, не два — пока совесть не проснется, пока печать в руках не содрогнется.
Слово мое — как острый осколок, в чреве застрявший. Пусть не естся вам, не спится вам, пусть утро каждое обернется мукой, а день — суетой да беготней по углам тайным.
Да будет так: как бумага пожухла, так и силы ваши иссякнут. Как чернила стекли, так и покой ваш в бездну ушел. Слово крепко, дело лепко. Не снять, не отмолить, не заговорить.
Ступайте же с тяжестью в теле, да с пустотой в деле. Истинно будет так.»
РыжеЛисъ
Как вы чернила льете, судьбы людские в бумаги куете, так пусть внутри вас нутро закипает, кишками свивается, покоя не знает. Не день, не два — пока совесть не проснется, пока печать в руках не содрогнется.
Слово мое — как острый осколок, в чреве застрявший. Пусть не естся вам, не спится вам, пусть утро каждое обернется мукой, а день — суетой да беготней по углам тайным.
Да будет так: как бумага пожухла, так и силы ваши иссякнут. Как чернила стекли, так и покой ваш в бездну ушел. Слово крепко, дело лепко. Не снять, не отмолить, не заговорить.
Ступайте же с тяжестью в теле, да с пустотой в деле. Истинно будет так.»
РыжеЛисъ
❤2🔥2👏2