— Господин доктор, простите, что мешаю, — Вы же магистр астрологии, Вы разбираетесь в звездах. Скажите, ... они тут все говорят о комете ... с хвостом. Что она может означать?
— Ничего.
— Ничего?
— Газовый пузырь.
— Газовый пузырь? … Газовый пузырь. Комета-то — газовый пузырь! Пердеж! Ну, конечно, ясно же, когда небо распучит, получаются кометы. Спасибо, господин доктор!
Из фильма Александра Сокурова «Фауст» (2011), эпизод в кабачке (перев. с нем.).

Неплохое добавление к известной сцене, и, что существенно, Фауст становится еще более определенным. В самом начале фильма он занят секцией покойника и антураж там такой, какой был у Декарта. Он селился обычно поблизости к мясникам, чтобы недалеко ходить было до секций и трепанаций. У Сокурова еще и прачки добавлены, т.е. вроде как примитивный, но химзавод. У Гете, ведь, не совсем ясно, чем Фауст занимается, т.к. занимается он чернокнижием, т.е. герметическими науками. Об этом свидетельствуют и все легенды о Фаустусе, которые на Гете повлияли. В его детские годы чудесный и ныне не существующий средневековый Франкфурт ощущался как арена развертывания сказок. Гете мальчиком сам таковые сочинял и часами рассказывал сестре и приятелям. Общий для сентименталистского сказа принцип состоит в том, что чудесное и волшебное тут, рядом, - за давно запертой дверью или ставнем, в старом сундуке, в погребе, на чердаке или в кладовой, в заброшенном и заросшем садике при необитаемом давно доме, в разваливающейся старинной крепостной башне и пр. Романтики еще не успели придумать свое и наше Средневековье, а эстезис сентименталиста уже все волшебное чувствует, причем в красках меланхолии, - это сказочное волшебное, отзвуки былого, настоящего, теперь действующее как городок в табакерке. Это именно детский масштаб, - бабушкин буфет кажется фундаментальной твердыней, меж тем как он сделан просто из фанеры. Приходят однажды взрослые, смотрят на всю средневековую причудливость и дают команду ее снести, что бодрые пролетарии немедленно и приводят в исполнение, - хибары из глины и палок ничего не весят, хрупки. Появляются площади, вокзалы, проспекты, перестает вонять, куда-то уходят клопы и тараканы, а через поколение уже вообще никто ничего не помнит. Мы, кстати, живем в таком переходе, и более свежие поколения уже не знают и не будут знать того, чем духовно кормились три-четыре поколения предшественников.

Сокуровский "Фауст" во всех отношениях хорош. И мыслей много, и образы точные, а эстетика представляет собой смесь натурализма, гротеска, готического романа и немецкого модерна, - с отсылками к "Носферату" Мурнау, "Голему" Безе и Вегенера.

Наш друг Андрей Денисов завершает свой курс про Марка Фишера. Подборка материалов великолепная, вот последний: https://t.me/philosophero/1159

Курс от коллег!

Это курс нашего друга Андрея Денисова!

В социологии науки есть Сильная программа (СП) Дэвида Блура, среди главных принципов которой - поиск общих причин для всего знания некоторой эпохи, вне зависимости от того, было это знание признано тогда или позже истинным или нет. Иными словами, дальнодействие и близкодействие, генетика и анти-генетика Лысенко, теплород и флогистон, астрология и астрономия, когда они сосуществовали в одной эпохе, получали верификацию в силу одних и тех же социально-исторических обстоятельств. Это не делает анализ знания релятивистским, просто люди 2,5 тысячи лет руководствовались теорией гуморальной патологии в медицине или с середины 15-го и весь 16-ый век ударялись в герметизм не потому, что были глупы или имели какое-то "не то" мышление. Просто так у них складывались мировоззренческие установки, настроения и практика. Этот принцип СП был переинтерпретирован Мирандой Фрикер и Стивом Фуллером в часть современной повестки борьбы за равноправие. Случилось это в нулевые годы, т.е. как раз тогда, когда пышным цветом зацвели все такого рода цветы с новой этикой в середине. Понятно, что тут требуется: нельзя никого исключать из системы знания просто потому, что носитель, скажем, несистемен, ну или, там, фиолетового цвета и все такое. То, что это так в политике, праве и морали, не подлежит сомнению, и кажется, что не помешает такой режим и знанию. В конце концов, системное знание, как скажет Грета Свантевна Тунберг, известно куда завело, а дальше ... - тут идет понятная критика науки, техники и пр. Зачем историк действует по принципам СП, понятно: мы узнаем эпоху и ее знание, а значит, и наше знание лучше, если увидим почему возникло знание рабочее (прошедшее в будущее) и нерабочее (оставшееся на месте, невостребованное), ведь и с нашим знанием будет также это нормальный процесс. Но в своей текущей ситуации мы заведомо разобраться не можем, и наша дифференциация знаний на "хорошие" и "плохие", хоть исторически она и будет изменена, отражает нашу волю к истине, которая, надо сказать, поставлена на службу конкуренции государств-наций и сильно увлечена темой оружия, контроля, господства и пр. Но это так всегда было! Если сторонников плоской земли (пусть они во всем правы) и всяких прочих еретиков по отношению к научной ортодоксии в ней же легализовать, грубое административное "умные - налево, красивые - направо" сменится на большую пестроту. Все бы ничего, но запрос на знание порождает, как мы помним, жажда силы, а олицетворяют ее аппараты государств, которые науке все еще не во всем доверяют и измеряют ее успехи приростом своей силы и ничем больше. Вот они-то и не готовы играть в эпистемическую справедливость всерьез, т.к. высоко оценивают риск провала. Игра тут идёт с природой, а не с самими собой, а она агент суровый и на компромиссы не идёт. Т.е. друг другу мы можем уступать и подыгрывать почти как захотим, а с природой так не получается. Это делает описанные изводы СП смешением явления и его исторического анализа, забеганием вперед, - как в science fiction, с неизбежным противоречием. Равное внимание к хорошему и плохому знанию эпохи не отменяет их различения, т.к. сама эпистемология нужна нам в связи с различием истины и лжи, причем первая полезнее. Чтобы навести полную справедливость, такое различие придется сделать относительным или вовсе отменить, - но что же тогда мы узнаем, обращаясь к прошлому такого знания? Эти полагали, что А, а те, - что В, а третьи, - что С, они вели такую-то жизнь, занимались тем-то. Главный вопрос, - а как "на самом деле", кто был более прав, как они жили и чем занимались, остается без ответа. Мораль примерно такая: контекстуалистская история имеет смысл на фоне актуалистского различения истины и лжи. А то, что потом все это будет пересмотрено, не важно, потому что, становясь прошлым, ты сильно меняешь свой статус.