Пролетарий, придуманный Марксом, конечно, герой первого нарратива, — он борется и меняется, становясь человеком нового общества. Убедительного пролетарского романа, я, правда, не встречал, а романы Платонова, которые могли бы ими быть, относятся, кажется, к жанру руссоистской утопии о том, как люди могут стать другими. Драма пролетария невозможна в силу всегда несколько экзотического характера совмещения личности со статусом простолюдина. Такие уникумы бывают, — у того же Дефо, Бальзака, Золя, или, вот, к примеру, у Харди — «Джуд незаметный» (1895), в кино 20-30-ых, — у Форда, Ренуара, Карне или Гремийона — в воплощении Габена. Но попытки народнической, славянофильской или коммунистической литературы (бесчисленные) сделать такой образ убедительным к успеху не привели. Это я не говорю об истории как таковой, — мы же хорошо знаем социально-классовый состав революционеров, — при всех исключениях. Литература и кинематограф, в которых действует пролетарий, если они честны, остаются, поэтому, трагическими в силу сложившихся обстоятельств. И если сегодня простолюдин сплошь и рядом становится героем драмы, то это потому, что нет больше пролетариев. Мы — что-то другое.

Габен в фильме Гримийона "Буксиры" (1941)

А это снимок Жака Рене "Человек ночи", сделанный в 1939 году на сьемках этого фильма.

— Господин доктор, простите, что мешаю, — Вы же магистр астрологии, Вы разбираетесь в звездах. Скажите, ... они тут все говорят о комете ... с хвостом. Что она может означать?
— Ничего.
— Ничего?
— Газовый пузырь.
— Газовый пузырь? … Газовый пузырь. Комета-то — газовый пузырь! Пердеж! Ну, конечно, ясно же, когда небо распучит, получаются кометы. Спасибо, господин доктор!
Из фильма Александра Сокурова «Фауст» (2011), эпизод в кабачке (перев. с нем.).

Неплохое добавление к известной сцене, и, что существенно, Фауст становится еще более определенным. В самом начале фильма он занят секцией покойника и антураж там такой, какой был у Декарта. Он селился обычно поблизости к мясникам, чтобы недалеко ходить было до секций и трепанаций. У Сокурова еще и прачки добавлены, т.е. вроде как примитивный, но химзавод. У Гете, ведь, не совсем ясно, чем Фауст занимается, т.к. занимается он чернокнижием, т.е. герметическими науками. Об этом свидетельствуют и все легенды о Фаустусе, которые на Гете повлияли. В его детские годы чудесный и ныне не существующий средневековый Франкфурт ощущался как арена развертывания сказок. Гете мальчиком сам таковые сочинял и часами рассказывал сестре и приятелям. Общий для сентименталистского сказа принцип состоит в том, что чудесное и волшебное тут, рядом, - за давно запертой дверью или ставнем, в старом сундуке, в погребе, на чердаке или в кладовой, в заброшенном и заросшем садике при необитаемом давно доме, в разваливающейся старинной крепостной башне и пр. Романтики еще не успели придумать свое и наше Средневековье, а эстезис сентименталиста уже все волшебное чувствует, причем в красках меланхолии, - это сказочное волшебное, отзвуки былого, настоящего, теперь действующее как городок в табакерке. Это именно детский масштаб, - бабушкин буфет кажется фундаментальной твердыней, меж тем как он сделан просто из фанеры. Приходят однажды взрослые, смотрят на всю средневековую причудливость и дают команду ее снести, что бодрые пролетарии немедленно и приводят в исполнение, - хибары из глины и палок ничего не весят, хрупки. Появляются площади, вокзалы, проспекты, перестает вонять, куда-то уходят клопы и тараканы, а через поколение уже вообще никто ничего не помнит. Мы, кстати, живем в таком переходе, и более свежие поколения уже не знают и не будут знать того, чем духовно кормились три-четыре поколения предшественников.

Сокуровский "Фауст" во всех отношениях хорош. И мыслей много, и образы точные, а эстетика представляет собой смесь натурализма, гротеска, готического романа и немецкого модерна, - с отсылками к "Носферату" Мурнау, "Голему" Безе и Вегенера.

Наш друг Андрей Денисов завершает свой курс про Марка Фишера. Подборка материалов великолепная, вот последний: https://t.me/philosophero/1159

Курс от коллег!