Эстетика революционера–неудачника.
 
Вот, что пишет Теодор Адорно в «Minima moralia», фрагменты, не вошедшие в основной текст, с. 320–321:
 
«… насилие, манипуляция и хитроумная тактика компрометируют цель, на которую ссылаются и которую сами же обращают во всего-навсего средство. Отсюда ненадежность любого суждения о тех, от кого зависят изменения. <…> Оппозиционера, чье существование определено исключительно целью, сегодня и без того как «идеалиста» и мечтателя презирают и друг, и враг — причем презирают настолько глубоко, что велик соблазн надеяться, что его эксцентричность станет спасением, вместо того, чтобы вновь признать, что бессильный бессилен. Но совершенно очевидно, что не заслуживают большего доверия и те, кто походит на средства, — бессубъектные, которых историческая несправедливость лишает всяких сил с нею покончить: те, что приспосабливаются к технизации и безработице, что склонны объединяться против других и диковаты, те, кого трудно отличить от фашистских мундиров. Их бытие такими, какие они есть, подрывает всякую мысль, которая бы на них опиралась. И те и другие — это комедийные маски классового общества, спроецированные на ночное небо будущего, и буржуазия издавна упивается и их ошибками, и их антагонизмом: то погрязшим в абстракциях ригористом, беспомощно пытающимся воплотить в жизнь несбыточные фантазии, то недочеловеком, который, будучи сам порождением позора, не в силах с ним совладать».
 
Получается, что над бедолагой Рахметовым, если удача от него отворачивается, смеются и друзья, и враги. А удача у него редка и неверна. Царя-батюшку взорвать удается только один раз, как и успешно совершить революцию, — и то, революция это или нет, становится ясно позднее, и в ее же жерновах перемелет тебя к этому моменту в труху.
 
Эстетика, воплощающая мыли Адорно хорошо знакома, прежде всего, по «Бесам», которые в большей своей части есть язвительнейший сатирический роман. Набоков в «Даре» изображает в этом стиле самого Чернышевского. Но это негативные, уничтожающие образы людей глупых, пошлых и несостоятельных. Есть и другой выход — опереться на недостижимость средств или на неспособность их найти, при высоте целей и отказе от средств сомнительных. Получается идеалист-неудачник, которого, однако, нельзя или почти нельзя упрекнуть в чем-то плохом, — не душегуб, не обманщик, не вор.
 
В кино после разочарования 1968 года можно найти немало образов революционеров-«чудиков» (как у Шукшина), милых и нелепых вплоть до подробностей — дырявые носки и пр. Целый выводок дают фильмы Фассбиндера — «Любовь холоднее смерти» (1969), «Рио дас Мортес» (1970), «Третье поколение» (1979), Алена Таннера — «Саламандра» (1971), «Йонас, которому будет 25 лет в 2000 году» (1976). При этом Таннер весьма левый, но что же делать. Галерея чудиков — это и персонажи Иоселиани в «Фаворитах Луны» (1984). А вот фильм «Мамочка и шлюха» (1973) Жана Эсташа серьезен (и сильно затянут), и герой его нелеп и бессмыслен, совсем не мил, — это довольно противный тип, который залезает на диваны и кровати в ботинках, — не чудик, не чудак, — героиня характеризует его близко звучащим термином (так, по крайней мере, передана в русском переводе фраза "Comme vous êtes con". Можно использовать тут и "дурак", но из контекста все-таки следует другой вариант, - дело не в глупости).

Позитивная версия иронии (так сказать, по доброму) обращена не против цели — высокой и благой, или же какой-то иной, — это не важно, и не против искренности устремлений, а против практической несостоятельности, а она имеет общечеловеческий характер. Все мы так или иначе неумелы, что уж тут говорить о делах революционерских. Негативная же версия пытается поставить знак равенства между политическим активизмом и безнадежной испорченностью (порочностью) и на уровне целей, и на уровне средств. Но в обоих случаях комическое оказывается выигрышнее драматического: к позитивной иронии мы прибегаем, когда видим близкие нам взгляды и людей, к негативной — наоборот. А какой эффект даст драматическое повествование? В обоих случаях оно нарисует картину уничтожения человека устройством жизни, на которое он покусился, но с которым он ничего не может сделать, — оценивается оно как прекрасное или же как ужасное. Такой результат не нужен ни одной политической группе, ведь политика построена на предположении о том, что изменения возможны, а не на трагической предопределенности. И, значит, революционер-неудачник или консерватор-неудачник будут, скорее, высмеиваться — позитивно или негативно, чтобы гарантировать возможность воображать неких других, кому удача все-таки сопутствует.

Таннер к колбасе как визуальному инструменту обращается и в фильме 1976 года "Йонас, которому будет 25 лет в 2000 году". Там Дени в виде экстравагантнейшего школьного учителя истории приносит на урок многометровую колбасу как образ этой самой истории и рубит ее, иллюстрируя, тем самым, эпохи - отрезки.

Удовольствие от того, что пишут, что все очень скверно.
 
Слотердайк в «Критике цинического разума» (1983) развивает теорию диффузного цинизма и расколотого сознания. Времена были не очень, — ждали ядерной войны, страдали от спада и безработицы, ловили левых подпольщиков и т.д. Потом Запад начал богатеть, расцвела милота постмодерна и цинизм стал не актуален. А в наши времена явился Бён-Чхоль и приобрел большую популярность еще более решительным алармизмом, — так все скверно, что хоть в гроб ложись.
 
Почему эта критика так хорошо продается? Всякая критика хорошо продается, но эта — лучше всех. Удовольствие от текста связано, по-видимому, и с его краткостью, и со скупостью риторики: «К не понимает, что причина этого не в том, что … На самом деле …» В общем, попадание стопроцентное: «современность не способна на [подставляй по желанию]». Вот и «серьезные» представители критической теории очень раздражены, наверное, завидуют. Что-то в этом есть: все скверно как никогда, и аргументировать это обстоятельство не надо, и так ясно, — дайте как следует насладиться горечью и сладостью этого состояния. Ни мести гнусному капитализму, ни гибели читателю, ни возрождения его в новом обществе не обещается, — это заняло бы слишком много места. Только диагноз: «эта болезнь неизлечима и несмертельна, ничего нигде болеть не будет, сопровождается легкой томной меланхолией». Кто же ее не испытывает, и когда же она проходила? Да я и сам так примерно думал, — просто на всякий случай, чтобы не разочароваться, если, не сбудется что-то, что я надеялся, сбудется. В общем, я был скоромен в желаниях (вопреки императиву «желай желать!»), а мне и говорят, — мол, правильно, так и надо, а то хуже будет. И видятся мне те, кто, наоборот, возжелали и вознадеялись («а вот, чтобы мне чай пить!»), а теперь очень об этом жалеют. Может, поэтому так приятно?

Друзья, курс по Витгенштейну стартует в ближайший четверг, в 20:00. Приглашаю участников вступить в чат курса: https://t.me/+cpWWjNa1k2AzMWFi

В конце "Логико-философского трактата" Витгенштейн несколько раз говорит о "сетке", имея в виду набор связанных между собой отношениями понятий: «Различным сеткам соответствуют различные системы описания мира», «Законы, как закон [достаточного] основания и т. д., говорят о сетке, но не о том, что описывает сетка». Это не очень логическое, и даже вовсе не логическое, - такая сетка, а какой-то мы, конечно, всегда располагаем, размечает мир, регистрирует (термин Делеза и Гваттари) в нем верх и них, право и лево, белое и синее и пр. И эта сетка не единственно возможная, мир можно иначе разметить, логическая структура останется той же, а качество самого знания изменится. Со своей стороны, Вальтер Беньямин, насколько можно судить по "Происхождению немецкой барочной драмы" и "Книге Пассажей", исходит из многообразия вариантов репрезентации истории, и ожидает спонтанного, аффективного порождения "кристаллизующей" идеи, которая становится ответом на (шоковое) впечатление от созерцания множества деталей. Параллель есть (в работах о Беньямине ее тоже замечают): многообразное складывается в историю или картину мира по законам разума (логическим), которые всегда одни и те же, но сложится может по-разному из-за различия в разметке. Более того, чтобы стать видимым, надо попасть в систему разметки: "Таким образом, даже историку достаточно сегодня всего лишь возвести тонкий, но прочный — философский — каркас, чтобы вовлечь в свои сети самые актуальные аспекты прошлого". ("Пассажи", [N 1a, 1]). В письме Гретель Адорно от 09.10.35 Беньямин замечает: "в последнее время я добился решающего прогресса в координатной сетке конструкции, которая в определенной степени накладывается на координатную сетку материальной документации", а несколькими днями позже в письме Гершому Шолему он написал так:"В последнее время он существенно продвинулся благодаря некоторым основополагающим открытиям теоретико-художественного свойства. Вместе с исторической схемой, которую я набросал около четырех месяцев назад, они образуют — в качестве общего системного плана — своего рода картографическую сетку, в которую будут внесены все частности". Если техника дела - спонтанный переход от многообразного к идее целого - восходит к синтезам Юма и Канта, то представление об альтернативных вариантах понятийной разметки, дающие возможность видеть одно и не видеть другого, возникло из вполне современного взгляда на историю знания, который в 20-ые годы вовсе не был само собой очевидным. Но если Беньямин видит альтернативы благодаря политической окраске разных сеток, то для Витгенштейна значимо многообразие форм чувствования продвинутых людей эпохи: от национализма и милитаризма до оккультизма и толстовства.

Курс по "Трактату" Витгенштейна начинается сегодня в 20:00. Ссылка размещена в чате группы: https://t.me/+cpWWjNa1k2AzMWFi Кто еще не успел, спешите!

К чему приводит доверие духу времени.
 
Витгенштейн в предисловии к «Трактату» заявляет, что философия «полна фундаментальными заблуждениями», а в самом «Трактате» говорит так: «4.003. Большинство предложений и вопросов, высказанных по поводу философских проблем, не ложны, а бессмысленны. Поэтому мы вообще не можем отвечать на такого рода вопросы, мы можем только установить их бессмысленность. Большинство вопросов и предложений философов вытекает из того, что мы не понимаем логики нашего языка». «Большинство» не значит, конечно, «все», — Витгенштейн на всякий случай резервирует за каким-то «меньшинством» возможность высказывать что-то осмысленно. Его общая установка, однако, — радикальное недоверие. Чем оно вызвано, был ли Витгенштейн кем-либо цинично обманут? — Аристотелем, Кантом, Ницше, какими-нибудь респектабельными профессорами в чинах действительных статских советников? Насколько мы знаем, ничего такого не было, а недоверие к старому слову и старой культуре — это дух времени, у которого для этого недоверия было множество серьезнейших оснований, среди которых, однако, не найти вреда, причиненного «истине, добру и красоте» именно философией. Она, следовательно, вылетает за борт «за компанию».
 
Утверждать, вслед за Витгенштейном, что философия (по большей части) есть следствие «непонимания логики языка», означает объявить философскую традицию коллекцией вздора, заблуждений и предрассудков. О старой науке мы, конечно, примерно так и говорим, но философия-то не наука вовсе, — с чем и Витгенштейн согласен. Она, поэтому, имеет все законные права быть вздором, в котором, возможно, скрыт какой-то живой и не стареющий жизненный вопрос.
 
Если же за пределами какого-то минимального здравого смысла в духе «Не носи воду решетом!» различие между современностью и стариной принципиально и непреодолимо, и в основе современного и верного взгляда лежат естествознание со своей понятийной сеткой и позитивным знанием, а также логика как общий принцип организации знания, то наша эпоха — это время пробуждения ото сна, прозрения и расколдовывания мира! Тут-то бы и зажить разумно, добро и вечно, но и сам Витгенштейн говорит о невозможности выведения нормативных и оценочных суждений из фактических, и уже у Аристотеля в политике, праве и морали невозможны аподиктические (необходимые в своих переходах) доказательства. Иным словами, на вопрос «Что делать?» не может быть ни ясного, ни обоснованного ответа, и все такие вопросы жизни остаются за границей того, что «может быть сказано ясно».
 
Показать такую границу, по мысли Витгенштейна, — могут логические картины мира, вбирающие в себя то, что может быть сказано ясно. То, что, напротив, не может быть сказано ясно остается вне этого обзора, — поэтому его присутствие «по ту сторону» предлагается как-то «ощутить», В этот момент мы должны доверять своим ощущениям или чему-то, что выдает себя за такие ощущения. Почему? Потому что истинный человек в нас (есть такой!) по своей природе (и такая есть!) стремится к подлинному и достоверному (и оно есть!), отвращаясь от ложного, и лучший путь — довериться этому стремлению. Так говорит все тот же дух времени.
 
Стало быть, мы решительно не доверяем другим (старым и в чинах действительных статских советников) в том, что они сказали, и столь же решительно доверяем себе в том, что мы не можем сказать, и делаем это на одном и том же основании. А ему-то, этому духу времени, мы почему доверяем?
 
Удобство «духа времени» в том, что на него можно не ссылаться, и его можно самому создавать. Получается такая нехитрая герменевтика: если автор, в нашем случае — Витгенштейн, предъявляет систему доверий и недоверий, но объяснений для них не дает, то это указывает на такое основание, которое вопрос об объяснениях должно снимать. А это и есть доверие.