В комментарии моего знакомого есть, конечно, и упрек нынешнему СПб, - уставленному стеклянными коробками, пузырями и початками, где все подкрашено, залеплено, наведен бордюрчик и вообще явлены притязания на все то, на что безуспешно притязали старые версии зла, но теперь в другом материале - в чем-то пенопластовом и стекловатном. Только не поймите меня неправильно. Речь не идет об ограничениях развития городской среды, строительства и пр., речь о стиле, в котором это делается. Инверсия старого фото на новое должна быть снабжена комментарием: "Вот так НЕ должен выглядеть мой город!" Тем самым появляется важное условие для возникновение прекрасного, которое есть упадок зла, лишенный комического, а именно новое зарождение этого зла. Похоже, что и прошлые эпизоды эстетизации развивались так же. Александр Бенуа славит петербургские рококо и классицизм, но клянет буржуазный "подпариж", Зощенко полон недоверия к новейшим турусам, - не буду двигаться дальше в поисках примеров. Иными словами, чтобы ощущать красоту руинированного зла как открывающего возможность лучше жить, нужно ощущать родовое зло в его новых видах. Впрочем, пенопластовость и стекловатность не должны нас успокаивать. Железо и бетон метафорически скрепляют теперь что-то внутри, а не снаружи.

Ностальгия — это составной аффект, в котором соединяются любовь, тоска и скорбь. Этот аффект доставляет одновременно удовольствие и страдание. В силу этого он поддерживается нами, но, одновременно, мы стремимся к его снятию. Первое обеспечивается воспоминаниями и мечтами, а последнее — какой-либо формой реального или виртуального обретения утраченного. Образцом последнего является "Музей невинности", созданный Орханом Памуком как материализация Стамбула времен его молодости. Ностальгию по прошлому вызывает его утрата и переход к худшему настоящему. Если твое блаженство устойчиво, то ностальгия тебе не грозит. В последнем томе романа Пруста рассказчик сообщает, что пытался расспросить ставшую уже старушкой Одетту де Форшвиль (возлюбленную, а потом и жену Свана), об обстоятельствах ее жизни, раскрытию которых посвящено немало страниц романа, но потерпел неудачу. Одетта всегда водила всех за нос и не утратила к этому вкуса. Можно также предположить, что и прошлое не было для нее предметом ностальгии, ведь главная задача Одетты состояла в том, чтобы всегда оставаться в тренде, но пике моды и "шика". В "Германтах" рассказчик встречает уже Свана у герцога Германтского, - он привез фотографии, а герцог и герцогиня собираются на ужин и бал (красные туфли, умирающий родственник, Сван сообщает о своей болезни). Рассказчик готовит читателя к этому свиданию как к сцене объяснения и узнавания, - "господин Сван, я думаю о Вас годами каждый день, уже сочинил про вас в уме роман, и хочу знать такую-то и такую-то правду", - и эта сцена, конечно, невозможна с эмпирическим Сваном, который едва узнает рассказчика и для которого, что самое главное, собственное прошлое не имеет жгучего интереса. Если бы Сван ностальгировал по своей жизни до Одетты, или Одетта по чему-либо в своем прошлом, они охотно дали бы рассказчику подробное интервью. Но прустовский светский человек всегда наверху положения, с ним не происходит зла или, если и происходит, он не может этого признать. Ностальгия, выходит, аффект не господский.

Друзья, рекомендую Андрея Денисова - моего коллегу и блестящего философа нового поколения, а также его курс, посвященный Марку Фишеру, - знаковой фигуре в современной критике культуры. Его интеллектуальная честность стала путем к смерти, и нет ничего дальше от Фишера, чем дежурная критика на продажу, которой заполнены сотни больших и маленьких книг, фильмов, статей и блогов.
https://t.me/philosophero/1063?single

Эстетика революционера–неудачника.
 
Вот, что пишет Теодор Адорно в «Minima moralia», фрагменты, не вошедшие в основной текст, с. 320–321:
 
«… насилие, манипуляция и хитроумная тактика компрометируют цель, на которую ссылаются и которую сами же обращают во всего-навсего средство. Отсюда ненадежность любого суждения о тех, от кого зависят изменения. <…> Оппозиционера, чье существование определено исключительно целью, сегодня и без того как «идеалиста» и мечтателя презирают и друг, и враг — причем презирают настолько глубоко, что велик соблазн надеяться, что его эксцентричность станет спасением, вместо того, чтобы вновь признать, что бессильный бессилен. Но совершенно очевидно, что не заслуживают большего доверия и те, кто походит на средства, — бессубъектные, которых историческая несправедливость лишает всяких сил с нею покончить: те, что приспосабливаются к технизации и безработице, что склонны объединяться против других и диковаты, те, кого трудно отличить от фашистских мундиров. Их бытие такими, какие они есть, подрывает всякую мысль, которая бы на них опиралась. И те и другие — это комедийные маски классового общества, спроецированные на ночное небо будущего, и буржуазия издавна упивается и их ошибками, и их антагонизмом: то погрязшим в абстракциях ригористом, беспомощно пытающимся воплотить в жизнь несбыточные фантазии, то недочеловеком, который, будучи сам порождением позора, не в силах с ним совладать».
 
Получается, что над бедолагой Рахметовым, если удача от него отворачивается, смеются и друзья, и враги. А удача у него редка и неверна. Царя-батюшку взорвать удается только один раз, как и успешно совершить революцию, — и то, революция это или нет, становится ясно позднее, и в ее же жерновах перемелет тебя к этому моменту в труху.
 
Эстетика, воплощающая мыли Адорно хорошо знакома, прежде всего, по «Бесам», которые в большей своей части есть язвительнейший сатирический роман. Набоков в «Даре» изображает в этом стиле самого Чернышевского. Но это негативные, уничтожающие образы людей глупых, пошлых и несостоятельных. Есть и другой выход — опереться на недостижимость средств или на неспособность их найти, при высоте целей и отказе от средств сомнительных. Получается идеалист-неудачник, которого, однако, нельзя или почти нельзя упрекнуть в чем-то плохом, — не душегуб, не обманщик, не вор.
 
В кино после разочарования 1968 года можно найти немало образов революционеров-«чудиков» (как у Шукшина), милых и нелепых вплоть до подробностей — дырявые носки и пр. Целый выводок дают фильмы Фассбиндера — «Любовь холоднее смерти» (1969), «Рио дас Мортес» (1970), «Третье поколение» (1979), Алена Таннера — «Саламандра» (1971), «Йонас, которому будет 25 лет в 2000 году» (1976). При этом Таннер весьма левый, но что же делать. Галерея чудиков — это и персонажи Иоселиани в «Фаворитах Луны» (1984). А вот фильм «Мамочка и шлюха» (1973) Жана Эсташа серьезен (и сильно затянут), и герой его нелеп и бессмыслен, совсем не мил, — это довольно противный тип, который залезает на диваны и кровати в ботинках, — не чудик, не чудак, — героиня характеризует его близко звучащим термином (так, по крайней мере, передана в русском переводе фраза "Comme vous êtes con". Можно использовать тут и "дурак", но из контекста все-таки следует другой вариант, - дело не в глупости).

Позитивная версия иронии (так сказать, по доброму) обращена не против цели — высокой и благой, или же какой-то иной, — это не важно, и не против искренности устремлений, а против практической несостоятельности, а она имеет общечеловеческий характер. Все мы так или иначе неумелы, что уж тут говорить о делах революционерских. Негативная же версия пытается поставить знак равенства между политическим активизмом и безнадежной испорченностью (порочностью) и на уровне целей, и на уровне средств. Но в обоих случаях комическое оказывается выигрышнее драматического: к позитивной иронии мы прибегаем, когда видим близкие нам взгляды и людей, к негативной — наоборот. А какой эффект даст драматическое повествование? В обоих случаях оно нарисует картину уничтожения человека устройством жизни, на которое он покусился, но с которым он ничего не может сделать, — оценивается оно как прекрасное или же как ужасное. Такой результат не нужен ни одной политической группе, ведь политика построена на предположении о том, что изменения возможны, а не на трагической предопределенности. И, значит, революционер-неудачник или консерватор-неудачник будут, скорее, высмеиваться — позитивно или негативно, чтобы гарантировать возможность воображать неких других, кому удача все-таки сопутствует.

Таннер к колбасе как визуальному инструменту обращается и в фильме 1976 года "Йонас, которому будет 25 лет в 2000 году". Там Дени в виде экстравагантнейшего школьного учителя истории приносит на урок многометровую колбасу как образ этой самой истории и рубит ее, иллюстрируя, тем самым, эпохи - отрезки.

Удовольствие от того, что пишут, что все очень скверно.
 
Слотердайк в «Критике цинического разума» (1983) развивает теорию диффузного цинизма и расколотого сознания. Времена были не очень, — ждали ядерной войны, страдали от спада и безработицы, ловили левых подпольщиков и т.д. Потом Запад начал богатеть, расцвела милота постмодерна и цинизм стал не актуален. А в наши времена явился Бён-Чхоль и приобрел большую популярность еще более решительным алармизмом, — так все скверно, что хоть в гроб ложись.
 
Почему эта критика так хорошо продается? Всякая критика хорошо продается, но эта — лучше всех. Удовольствие от текста связано, по-видимому, и с его краткостью, и со скупостью риторики: «К не понимает, что причина этого не в том, что … На самом деле …» В общем, попадание стопроцентное: «современность не способна на [подставляй по желанию]». Вот и «серьезные» представители критической теории очень раздражены, наверное, завидуют. Что-то в этом есть: все скверно как никогда, и аргументировать это обстоятельство не надо, и так ясно, — дайте как следует насладиться горечью и сладостью этого состояния. Ни мести гнусному капитализму, ни гибели читателю, ни возрождения его в новом обществе не обещается, — это заняло бы слишком много места. Только диагноз: «эта болезнь неизлечима и несмертельна, ничего нигде болеть не будет, сопровождается легкой томной меланхолией». Кто же ее не испытывает, и когда же она проходила? Да я и сам так примерно думал, — просто на всякий случай, чтобы не разочароваться, если, не сбудется что-то, что я надеялся, сбудется. В общем, я был скоромен в желаниях (вопреки императиву «желай желать!»), а мне и говорят, — мол, правильно, так и надо, а то хуже будет. И видятся мне те, кто, наоборот, возжелали и вознадеялись («а вот, чтобы мне чай пить!»), а теперь очень об этом жалеют. Может, поэтому так приятно?

Друзья, курс по Витгенштейну стартует в ближайший четверг, в 20:00. Приглашаю участников вступить в чат курса: https://t.me/+cpWWjNa1k2AzMWFi