Йоже Плечник во многом сформировал облик Любляны, занимался реставрацией Пражского града по приглашению Масарика, первого президента Чехословакии, в Вене учился и работал у одного из лидеров венского сецессиона Отто Вагнера. Примерно столько я знала, пока не зашла в дом-музей Плечника в Трново, где фигура архитектора вдруг ожила, за зданиями возник человек.
В 1920-х годах, после тридцати лет в Вене и Праге, он вернулся в родную Любляну, в новый дом, где планировал жить с братьями и сестрой. Сам он жениться не планировал: женщина — дело затратное, будет сильно отвлекать от архитектуры. Переехал к нему только один брат — на месяц: они друг друга просто не выдержали. Йоже Плечнику не нравилась ни игра на пианино, ни гости, ни их танцы под музыкальные экзерсисы.
Плечник был полностью поглощен архитектурой и ее преподаванием, посетители его тяготили; недаром в его доме самая маленькая комната — его приёмная, которая могла вместить только пару визитеров. В прихожей, где его дожидались гости, он поставил специально спроектированную скамью: сидение установлено под таким углом, что с него постепенно сползаешь, а вместо спинки - узкий брусок, упирающийся под лопатки. В этой же комнате он оставил отверстие в потолке, через которое в непогоду лил дождь и шёл снег. Словом, все лучшее для гостей, лишь бы поскорее оставили в покое.
Для себя Плечник проектировал не менее интересную мебель: стул, на котором он сидел каждое утро, пока пил кофе, нарочно неудобный, чтобы не проводить на кухне слишком много времени; кровать - 175 см при росте Плечника метр восемьдесят - чтобы опять-таки не нежиться в постели, а работать.
(Портрет кисти Макса Фабиани. Не смогла найти его в сети, делюсь фотографией прямиком из музея).
В 1920-х годах, после тридцати лет в Вене и Праге, он вернулся в родную Любляну, в новый дом, где планировал жить с братьями и сестрой. Сам он жениться не планировал: женщина — дело затратное, будет сильно отвлекать от архитектуры. Переехал к нему только один брат — на месяц: они друг друга просто не выдержали. Йоже Плечнику не нравилась ни игра на пианино, ни гости, ни их танцы под музыкальные экзерсисы.
Плечник был полностью поглощен архитектурой и ее преподаванием, посетители его тяготили; недаром в его доме самая маленькая комната — его приёмная, которая могла вместить только пару визитеров. В прихожей, где его дожидались гости, он поставил специально спроектированную скамью: сидение установлено под таким углом, что с него постепенно сползаешь, а вместо спинки - узкий брусок, упирающийся под лопатки. В этой же комнате он оставил отверстие в потолке, через которое в непогоду лил дождь и шёл снег. Словом, все лучшее для гостей, лишь бы поскорее оставили в покое.
Для себя Плечник проектировал не менее интересную мебель: стул, на котором он сидел каждое утро, пока пил кофе, нарочно неудобный, чтобы не проводить на кухне слишком много времени; кровать - 175 см при росте Плечника метр восемьдесят - чтобы опять-таки не нежиться в постели, а работать.
(Портрет кисти Макса Фабиани. Не смогла найти его в сети, делюсь фотографией прямиком из музея).
❤2
В Любляне я нашла графический роман о Плечнике: есть переводы на английский и немецкий, но, скорее всего, продаются они только в Словении. Если попадется — могу очень порекомендовать, прекрасное путешествие по Австро-Венгрии и уже независимым Чехословакии и КСХС/Югославии через более чем полвека — с очень занятным проводником.
Плечник здесь трогательно-неловкий, когда нужно заговорить со своим кумиром, Отто Вагнером, или поддержать вежливо-дружеские отношения с женщиной, ужасно боится самой мысли о браке и поспешно бежит, если видит хоть тень матримониальной угрозы. Это архитектор, который презрительно говорит о Любляне начала двадцатого века «провинциальный австрийский городок», отвернутый от реки, и пытается придать ей средиземноморские черты. Плечник поучает, что нужно использовать то, что «хорошо сделали наши предшественники», и постоянно использует материалы от старых сооружений при создании новых — но при этом не против снести люблянский замок, чтобы построить там парламент.
В графическом романе множество цитат из писем и дневниковых записей Плечника, газетных вырезок с критикой его зданий, прекрасно прорисованы его работы — церковь Пресвятого Сердца Господня в Праге, Захерльхаус в Вене, набережная Любляны, библиотека и многое другое, включая утварь для костелов и изобретения для дома вроде длинной ручки для турки, чтобы не обжечься.
Многие ситуации обыгрываются через современную поп-культуру: вот Плечник жалуется на то, что в Любляне думают, будто бы он разбогател в Праге — и на иллюстрации за образом Плечника угадывается Скрудж Макдак. Или два архитектора полностью расходятся во взглядах, объявляют, что «этот город слишком мал для нас двоих» - и оба вдруг предстают в образе ганфайтеров на Диком Западе. Такой стереоскопический взгляд, где мы и внутри рассказа самого Плечника, и в то же время на расстоянии ста лет от описываемых событий, по-моему, очень элегантно (и умеренно) используется, выводя иронию рассказчика из прошлого века в новое столетие.
Считаю, тема короткой кровати осталась нераскрытой. Теперь интересно, это в доме-музее что-то придумали — или художник решил не уходить в такие детали.
Плечник здесь трогательно-неловкий, когда нужно заговорить со своим кумиром, Отто Вагнером, или поддержать вежливо-дружеские отношения с женщиной, ужасно боится самой мысли о браке и поспешно бежит, если видит хоть тень матримониальной угрозы. Это архитектор, который презрительно говорит о Любляне начала двадцатого века «провинциальный австрийский городок», отвернутый от реки, и пытается придать ей средиземноморские черты. Плечник поучает, что нужно использовать то, что «хорошо сделали наши предшественники», и постоянно использует материалы от старых сооружений при создании новых — но при этом не против снести люблянский замок, чтобы построить там парламент.
В графическом романе множество цитат из писем и дневниковых записей Плечника, газетных вырезок с критикой его зданий, прекрасно прорисованы его работы — церковь Пресвятого Сердца Господня в Праге, Захерльхаус в Вене, набережная Любляны, библиотека и многое другое, включая утварь для костелов и изобретения для дома вроде длинной ручки для турки, чтобы не обжечься.
Многие ситуации обыгрываются через современную поп-культуру: вот Плечник жалуется на то, что в Любляне думают, будто бы он разбогател в Праге — и на иллюстрации за образом Плечника угадывается Скрудж Макдак. Или два архитектора полностью расходятся во взглядах, объявляют, что «этот город слишком мал для нас двоих» - и оба вдруг предстают в образе ганфайтеров на Диком Западе. Такой стереоскопический взгляд, где мы и внутри рассказа самого Плечника, и в то же время на расстоянии ста лет от описываемых событий, по-моему, очень элегантно (и умеренно) используется, выводя иронию рассказчика из прошлого века в новое столетие.
Считаю, тема короткой кровати осталась нераскрытой. Теперь интересно, это в доме-музее что-то придумали — или художник решил не уходить в такие детали.
❤5
Пару лет назад мы с коллегой-итальянкой разговорились на тему fumetti - итальянских графических романов. У меня была традиция покупать fumettо о криминологе Джулии каждый раз, когда получалось добраться до Италии (у всех свои guilty pleasures), а коллега читала графические романы о социальных проблемах. Она порекомендовала мне книги Дзерокалькаре и в следующую же поездку я побежала в венецианскую фуметтерию за какой-нибудь его книгой.
Взяла Kobane Calling: репортаж о волонтерской работе автора-рассказчика в Рожаве, автономном курдском регионе в Сирии. Меня всегда приводит в восторг неожиданная форма повествования, а тут репортаж о Ближнем Востоке и графический роман. В тот раз чтение почему-то не задалось. Не знаю, что меня отпугнуло: образная система, римский диалект или тема курдского сопротивления, - но до конца я так и не дошла.
Что я имею в виду под своеобразной образной системой: некоторые его персонажи изображаются как антропоморфные животные. Например, мать героя появляется в образе курицы (намёк на чрезмерную заботу о своём птенце и состояние говорливой перепуганности по любому поводу), приемный отец похож на журавля из "Кунг-фу панды", а совесть героя изображается в образе броненосца. Похожий приём используется и для создания некоторых проходных персонажей: например, детский психолог «из-за очевидных медицинско-педагогических параллелей» напоминает рассказчику царя Леонида из «300 спартанцев» и восседает в своем кабинете в плаще поверх обнаженного торса.
Объяснения, почему герои выглядят именно так, не повторяются - возможно, они и не всегда есть, и читателю самому надо догадаться, чем вызвана ассоциация. Впрочем, проблема может быть в том, что я читаю вразнобой, и, если кто-то будет воссоздавать мир Дзерокалькаре с первого тома, то с такой проблемой не столкнётся.
Если кто-то читает на итальянском, у Дзерокалькаре есть сайт, где он выкладывает короткие комиксы самого разного содержания. На других языках, думаю, можно найти два сезона сериала на Нетфликсе - по крайней мере, субтитры точно есть. Я пока до него не добралась: скорость речи там такая, что после 10 минут голова чувствует себя примерно как после долгого и беспрерывного синхронного перевода.
Взяла Kobane Calling: репортаж о волонтерской работе автора-рассказчика в Рожаве, автономном курдском регионе в Сирии. Меня всегда приводит в восторг неожиданная форма повествования, а тут репортаж о Ближнем Востоке и графический роман. В тот раз чтение почему-то не задалось. Не знаю, что меня отпугнуло: образная система, римский диалект или тема курдского сопротивления, - но до конца я так и не дошла.
Что я имею в виду под своеобразной образной системой: некоторые его персонажи изображаются как антропоморфные животные. Например, мать героя появляется в образе курицы (намёк на чрезмерную заботу о своём птенце и состояние говорливой перепуганности по любому поводу), приемный отец похож на журавля из "Кунг-фу панды", а совесть героя изображается в образе броненосца. Похожий приём используется и для создания некоторых проходных персонажей: например, детский психолог «из-за очевидных медицинско-педагогических параллелей» напоминает рассказчику царя Леонида из «300 спартанцев» и восседает в своем кабинете в плаще поверх обнаженного торса.
Объяснения, почему герои выглядят именно так, не повторяются - возможно, они и не всегда есть, и читателю самому надо догадаться, чем вызвана ассоциация. Впрочем, проблема может быть в том, что я читаю вразнобой, и, если кто-то будет воссоздавать мир Дзерокалькаре с первого тома, то с такой проблемой не столкнётся.
Если кто-то читает на итальянском, у Дзерокалькаре есть сайт, где он выкладывает короткие комиксы самого разного содержания. На других языках, думаю, можно найти два сезона сериала на Нетфликсе - по крайней мере, субтитры точно есть. Я пока до него не добралась: скорость речи там такая, что после 10 минут голова чувствует себя примерно как после долгого и беспрерывного синхронного перевода.
🔥2
В прошлом году я взяла в руки только что вышедший Quando muori resta a mе и провалилась в него. "Все описанные чувства — реальны. Имена, места и происшествия могли быть изменены", — предупреждает книга. Элемент автофикшена очень силен в графических романах Дзерокалькаре, повествователем всегда выступает его альтер-эго, но в своем новом fumetto автор максимально сокращает дистанцию между собой и своим героем.
Главный герой едет с отцом из Рима в старый дом в итальянских Альпах, откуда после Первой мировой уехал в столицу его прадед. Параллельно развиваются три линии: поездка в Доломиты с отцом, вечер из детства героя, ставший важным поворотным пунктом, и история прадеда во время Первой мировой и после нее. Все три сюжета стягиваются в узел, главный герой, оказавшийся в старом доме без интернета уходит все дальше в воспоминания и размышления, а нечто внутри Дзерокалькаре нашептывает ему, что ему уже сорок, пора бы переосмыслить свою жизнь, а заодно повторяющиеся из книги в книгу темы и образы.
Более ранний fumetto Дзерокалькаре, Dimentica il mio nome, тоже построен вокруг семейной темы. Это история о переживании главным героем смерти его бабушки и рефлексия отношений с матерью. После кончины бабушки он приходит в ее квартиру разбирать вещи и воссоздает ее историю — историю маленькой француженки из приюта, мечтавшей в детстве, как Жанна д’Арк, сгореть за свою страну, пережившей Вторую мировую во Франции и оказавшейся в конце концов в римской Реббии.
Творчество Дзерокалькаре для меня в той же категории прозы миллениалов, что романы Салли Руни, Веры Богдановой или Алексея Поляринова. Здесь — та же автофикциональность, частое возвращение в детство или подростковый период, культурный код девяностых-двухтысячных и постоянная рефлексия взаимоотношений с семьей и окружающим миром. Могу посоветовать, если интересно посмотреть на прозу миллениалов под новым углом. Некоторые графические романы переведены на английский и немецкий, Dimentica il mio nome, например, выходил на обоих языках.
Главный герой едет с отцом из Рима в старый дом в итальянских Альпах, откуда после Первой мировой уехал в столицу его прадед. Параллельно развиваются три линии: поездка в Доломиты с отцом, вечер из детства героя, ставший важным поворотным пунктом, и история прадеда во время Первой мировой и после нее. Все три сюжета стягиваются в узел, главный герой, оказавшийся в старом доме без интернета уходит все дальше в воспоминания и размышления, а нечто внутри Дзерокалькаре нашептывает ему, что ему уже сорок, пора бы переосмыслить свою жизнь, а заодно повторяющиеся из книги в книгу темы и образы.
Более ранний fumetto Дзерокалькаре, Dimentica il mio nome, тоже построен вокруг семейной темы. Это история о переживании главным героем смерти его бабушки и рефлексия отношений с матерью. После кончины бабушки он приходит в ее квартиру разбирать вещи и воссоздает ее историю — историю маленькой француженки из приюта, мечтавшей в детстве, как Жанна д’Арк, сгореть за свою страну, пережившей Вторую мировую во Франции и оказавшейся в конце концов в римской Реббии.
Творчество Дзерокалькаре для меня в той же категории прозы миллениалов, что романы Салли Руни, Веры Богдановой или Алексея Поляринова. Здесь — та же автофикциональность, частое возвращение в детство или подростковый период, культурный код девяностых-двухтысячных и постоянная рефлексия взаимоотношений с семьей и окружающим миром. Могу посоветовать, если интересно посмотреть на прозу миллениалов под новым углом. Некоторые графические романы переведены на английский и немецкий, Dimentica il mio nome, например, выходил на обоих языках.
👏2
Налоговые хроники
У одного моего клиента-египтянина очень простая декларация. Она делается буквально за пару часов, в сопроводительном письме есть подробные комментарии - но он все равно третий год просит минимум два созвона, чтобы все обсудить.
Во время одного созвона он мне подробно рассказал, как он любит русских и всячески с ними дружит, на другом ненароком упомянул, что у него три квартиры в Александрии, а женщины в его семье никогда не работали - такая традиция у них сквозь века.
Однако компания не может вечно оплачивать своему сотруднику услуги налоговых консультантов, и в следующем году декларацию он должен подготовить самостоятельно. Разумеется, на фоне этой печальной новости он попросил меня о созвоне на полтора часа. Разобраться в швейцарской декларации и проститься.
Разговор начался с ненавязчивого small talk'а:
- Мария, а вы замужем?
- Да.
Повисла неловкая пауза, которую я виртуозно рассеяла своими глубокими познаниями в швейцарских налогах.
Есть подозрение, что моего клиента-египтянина несколько напрягало, что случайная русская в Будапеште знает все о его счетах и том, сколько именно он перечисляет маме и сестре. Хотел сохранить налоговые тайны в семье, но как-то не срослось.
У одного моего клиента-египтянина очень простая декларация. Она делается буквально за пару часов, в сопроводительном письме есть подробные комментарии - но он все равно третий год просит минимум два созвона, чтобы все обсудить.
Во время одного созвона он мне подробно рассказал, как он любит русских и всячески с ними дружит, на другом ненароком упомянул, что у него три квартиры в Александрии, а женщины в его семье никогда не работали - такая традиция у них сквозь века.
Однако компания не может вечно оплачивать своему сотруднику услуги налоговых консультантов, и в следующем году декларацию он должен подготовить самостоятельно. Разумеется, на фоне этой печальной новости он попросил меня о созвоне на полтора часа. Разобраться в швейцарской декларации и проститься.
Разговор начался с ненавязчивого small talk'а:
- Мария, а вы замужем?
- Да.
Повисла неловкая пауза, которую я виртуозно рассеяла своими глубокими познаниями в швейцарских налогах.
Есть подозрение, что моего клиента-египтянина несколько напрягало, что случайная русская в Будапеште знает все о его счетах и том, сколько именно он перечисляет маме и сестре. Хотел сохранить налоговые тайны в семье, но как-то не срослось.
😁6🔥1
В конце марта 1921 года западную венгерскую границу пересёк автомобиль. На пассажире был неброский костюм, имя в паспорте вряд ли кому что-то говорило. Он добрался до Сомбатхея и направился в резиденцию местного епископа - в госте тот признал отрекшегося от престола Карла Габсбурга.
Конец марта, пасхальные выходные - в лучших венгерских традициях люди отдыхают на Балатоне и в окрестностях, и бывшее Величество никто не ждёт. Однако приходится созывать оказавшихся поблизости политиков: они удостоены чести первыми услышать о планах Карла.
Тот с 1919 года живёт в Швейцарии, тоскует по монархии, очень растроган наивными письмами поддержки из Пешта, Праги и Братиславы и живёт в уверенности, что стоит ему появиться, его сразу посадят на трон.
"И вот он я, господа, как думаете, адмирал Хорти обрадуется? Может, пожаловать ему герцогский титул? Как думаете, господа, герцогский титул ему польстит? Или нет, у меня есть идея получше! Я награжу его орденом Марии-Терезии, у меня тут с собой, уж ордену-то он точно обрадуется?"
Регент Миклош Хорти, возглавлявший страну в межвоенный период, не обрадовался. Ни планам восстановить монархию, ни явлению Карла подданым. Чехословакия и Румыния, а заодно Югославия недвусмысленно намекали, что введут войска, если венгры попытаются вернуть монархию. Поэтому Карла Хорти послал обратно в Сомбатхей с просьбой вернуться в Швейцарию.
До Сомбатхея он доехал, но вот возвращаться не спешил, все еще надеясь на что-то. Тем временем международное сообщество напряглось, а больше всех - швейцарцы, чей отлаженный порядок нарушил своей оперетточной выходкой Карл. Швейцарцы уже не хотели принимать его у себя, оперируя весомым аргументом:
"Когда мы в 1919 году пропускали вас в страну, у нас было одно условие. Одно условие, Карл: об отъезде из страны сообщать бернским властям. И что вы сделали вместо этого?"
Вместо этого, пока бывший король занимался всем вышеперечисленным, его свита уверяла швейцарцев, что Карл заболел, сидит на своей вилле и не выходит из комнаты даже на регулярную прогулку. Удивительно, но план не сработал.
В Швейцарию Карла все-таки пустили, но задержался он там недолго. В ноябре того же года он снова попытался вернуться к власти в Будапеште, уже с перестрелками, после чего его сослали на Мадейру, где он умер от воспаления лёгких в 1922 году.
Вывод: если уезжаете из Швейцарии, ставьте власти в известность. Ещё желательно не устраивать перестрелок в Будапеште, мы здесь этого не любим.
Источник: Gróf Bánffy Miklós, Huszonöt év.
Конец марта, пасхальные выходные - в лучших венгерских традициях люди отдыхают на Балатоне и в окрестностях, и бывшее Величество никто не ждёт. Однако приходится созывать оказавшихся поблизости политиков: они удостоены чести первыми услышать о планах Карла.
Тот с 1919 года живёт в Швейцарии, тоскует по монархии, очень растроган наивными письмами поддержки из Пешта, Праги и Братиславы и живёт в уверенности, что стоит ему появиться, его сразу посадят на трон.
"И вот он я, господа, как думаете, адмирал Хорти обрадуется? Может, пожаловать ему герцогский титул? Как думаете, господа, герцогский титул ему польстит? Или нет, у меня есть идея получше! Я награжу его орденом Марии-Терезии, у меня тут с собой, уж ордену-то он точно обрадуется?"
Регент Миклош Хорти, возглавлявший страну в межвоенный период, не обрадовался. Ни планам восстановить монархию, ни явлению Карла подданым. Чехословакия и Румыния, а заодно Югославия недвусмысленно намекали, что введут войска, если венгры попытаются вернуть монархию. Поэтому Карла Хорти послал обратно в Сомбатхей с просьбой вернуться в Швейцарию.
До Сомбатхея он доехал, но вот возвращаться не спешил, все еще надеясь на что-то. Тем временем международное сообщество напряглось, а больше всех - швейцарцы, чей отлаженный порядок нарушил своей оперетточной выходкой Карл. Швейцарцы уже не хотели принимать его у себя, оперируя весомым аргументом:
"Когда мы в 1919 году пропускали вас в страну, у нас было одно условие. Одно условие, Карл: об отъезде из страны сообщать бернским властям. И что вы сделали вместо этого?"
Вместо этого, пока бывший король занимался всем вышеперечисленным, его свита уверяла швейцарцев, что Карл заболел, сидит на своей вилле и не выходит из комнаты даже на регулярную прогулку. Удивительно, но план не сработал.
В Швейцарию Карла все-таки пустили, но задержался он там недолго. В ноябре того же года он снова попытался вернуться к власти в Будапеште, уже с перестрелками, после чего его сослали на Мадейру, где он умер от воспаления лёгких в 1922 году.
Вывод: если уезжаете из Швейцарии, ставьте власти в известность. Ещё желательно не устраивать перестрелок в Будапеште, мы здесь этого не любим.
Источник: Gróf Bánffy Miklós, Huszonöt év.
😁4
Я не знаю, как люди ухитряются жонглировать итальянским и испанским - по крайней мере, на уровнях ниже хорошего В2, а то и С1. Я с итальянским и румынским страдаю от жуткой интерференции.
Вечером разговаривала на румынском, слушала на нем подкаст, а сегодня созвонилась с коллегой из Италии - чувствовала себя примерно так. Наверное, хорошо, что не как в "Формуле любви" (по мнению мужа, так я только во сне разговариваю).
Вечером разговаривала на румынском, слушала на нем подкаст, а сегодня созвонилась с коллегой из Италии - чувствовала себя примерно так. Наверное, хорошо, что не как в "Формуле любви" (по мнению мужа, так я только во сне разговариваю).
❤🔥4
Налоговые хроники
Несколько лет подряд мы делали швейцарские декларации для итальянской пары. В прошлом году собрали все, что следует, почти закончили, но вдруг среди ночи пришло сообщение от клиента:
"Оказалось, у моей жены две квартиры в Италии. Я ничего не знал, совсем! Знал бы я, сразу бы вам сообщил! Ах да, а ещё она со своим братом в прошлом году фирму открыла, это тоже надо декларировать, да? Денег вообще не приносит, поэтому и забыл".
Все задекларировали, отправили в налоговую. В этом году собираем информацию для новой декларации, те две квартиры в Италии опять не упоминаются. Уточняем, не продала ли их жена между делом.
"Вот ведь незадача, — пишет клиент, — я опять забыл. Ничего не продали, задекларируйте их, пожалуйста, опять".
Всем советую задуматься и посмотреть в чертогах памяти, не завалялось ли у вас лишних квартир в Италии. Недвижимость, может, простаивает, а вы и не помните.
Несколько лет подряд мы делали швейцарские декларации для итальянской пары. В прошлом году собрали все, что следует, почти закончили, но вдруг среди ночи пришло сообщение от клиента:
"Оказалось, у моей жены две квартиры в Италии. Я ничего не знал, совсем! Знал бы я, сразу бы вам сообщил! Ах да, а ещё она со своим братом в прошлом году фирму открыла, это тоже надо декларировать, да? Денег вообще не приносит, поэтому и забыл".
Все задекларировали, отправили в налоговую. В этом году собираем информацию для новой декларации, те две квартиры в Италии опять не упоминаются. Уточняем, не продала ли их жена между делом.
"Вот ведь незадача, — пишет клиент, — я опять забыл. Ничего не продали, задекларируйте их, пожалуйста, опять".
Всем советую задуматься и посмотреть в чертогах памяти, не завалялось ли у вас лишних квартир в Италии. Недвижимость, может, простаивает, а вы и не помните.
😁9
"Свобода" / "Libertate" (2023)
Сибиу, юг Трансильвании, конец 1989 года: в Тимишоаре уже прошли демонстрации, которые послужили отправной точкой революции, Чаушеску уже произнес последнюю речь и сбежал на вертолёте из Бухареста, по всей стране — хаос. Николае и Елену Чаушеску перевозят на военную базу, держат несколько дней на солдатском пайке и расстреливают после короткого трибунала. Все это происходит за кадром. Зритель же не выходит за пределы Сибиу — а большую часть фильма и вовсе проводит в осушенном бассейне офицерской школы.
Главный герой — офицер милиции — прибывает в участок, окружённый кольцом протестующих. Через какое-то время начинается стрельба по зданию, милиционеры срочно переодеваются в гражданское и оставляют оружие, с трудом покидают участок — и оказываются арестованы за стрельбу по военным и мирному населению. Несколько сотен человек обвиняют в том же, называют террористами и более месяца держат в общественном бассейне. По городу ползут слухи, что террористы еще и отравили воду в Сибиу, арестованные пытаются разобраться, кто все-таки стрелял первым и когда, требуют объяснений или пытаются объясниться сами, но их никто не хочет слышать.
Создатели фильма провели десяток интервью с теми, кого держали в том бассейне, проработали множество материалов по эпизоду, который и в румынском восприятии остаётся в тени других событий революции '89 года. Граница между художественным фильмом и документальной реконструкцией размывается, остаётся ощущение, что зрителя сторонним наблюдателем забрасывают в эпицентр конфликта — и ему остаётся только одно: попытаться сориентироваться в контексте, сложить пазл происходящего — но вряд ли выбрать сторону.
Герои фильма берутся не из метущихся интеллигентов, попавших в мясорубку, — с которыми зритель может легко себя ассоциировать. Весь сюжет строится вокруг вооружённых группировок, замешанных в стрельбу около милицейского участка. Человеческое проглядывается в военных, держащих в бассейне сотни людей, арестанты из милиции и взявшие штурмом оружейный склад гражданские — далеко не безвинные жертвы обстоятельств, а вопрос, кто начал первым, как и в реальности, остается без ответа.
В фильме открыто показывается насилие, поэтому смотреть его — как любую хронику, любое реалистическое изображение революции или войны — сложно. Однако интересен он может быть не только воспроизведением событий в Сибиу в конце '89 года, но и тем, как выстраивается повествование, как документальный материал преподносится в художественном произведении и как самые масштабные исторические события остаются за кадром, пока внимание фокусируется на очень локальном конфликте.
Совсем без понимания контекста румынской революции следить за происходящим будет довольно тяжело, поэтому напоследок хочу посоветовать посмотреть проект "Минута в минуту" — в прошлом году они воссоздавали последние дни Чаушеску.
Сибиу, юг Трансильвании, конец 1989 года: в Тимишоаре уже прошли демонстрации, которые послужили отправной точкой революции, Чаушеску уже произнес последнюю речь и сбежал на вертолёте из Бухареста, по всей стране — хаос. Николае и Елену Чаушеску перевозят на военную базу, держат несколько дней на солдатском пайке и расстреливают после короткого трибунала. Все это происходит за кадром. Зритель же не выходит за пределы Сибиу — а большую часть фильма и вовсе проводит в осушенном бассейне офицерской школы.
Главный герой — офицер милиции — прибывает в участок, окружённый кольцом протестующих. Через какое-то время начинается стрельба по зданию, милиционеры срочно переодеваются в гражданское и оставляют оружие, с трудом покидают участок — и оказываются арестованы за стрельбу по военным и мирному населению. Несколько сотен человек обвиняют в том же, называют террористами и более месяца держат в общественном бассейне. По городу ползут слухи, что террористы еще и отравили воду в Сибиу, арестованные пытаются разобраться, кто все-таки стрелял первым и когда, требуют объяснений или пытаются объясниться сами, но их никто не хочет слышать.
Создатели фильма провели десяток интервью с теми, кого держали в том бассейне, проработали множество материалов по эпизоду, который и в румынском восприятии остаётся в тени других событий революции '89 года. Граница между художественным фильмом и документальной реконструкцией размывается, остаётся ощущение, что зрителя сторонним наблюдателем забрасывают в эпицентр конфликта — и ему остаётся только одно: попытаться сориентироваться в контексте, сложить пазл происходящего — но вряд ли выбрать сторону.
Герои фильма берутся не из метущихся интеллигентов, попавших в мясорубку, — с которыми зритель может легко себя ассоциировать. Весь сюжет строится вокруг вооружённых группировок, замешанных в стрельбу около милицейского участка. Человеческое проглядывается в военных, держащих в бассейне сотни людей, арестанты из милиции и взявшие штурмом оружейный склад гражданские — далеко не безвинные жертвы обстоятельств, а вопрос, кто начал первым, как и в реальности, остается без ответа.
В фильме открыто показывается насилие, поэтому смотреть его — как любую хронику, любое реалистическое изображение революции или войны — сложно. Однако интересен он может быть не только воспроизведением событий в Сибиу в конце '89 года, но и тем, как выстраивается повествование, как документальный материал преподносится в художественном произведении и как самые масштабные исторические события остаются за кадром, пока внимание фокусируется на очень локальном конфликте.
Совсем без понимания контекста румынской революции следить за происходящим будет довольно тяжело, поэтому напоследок хочу посоветовать посмотреть проект "Минута в минуту" — в прошлом году они воссоздавали последние дни Чаушеску.
🔥2
У меня начинается новый сезон поездок по бывшим дворянским имениям: сегодня ездила во дворец Венкхаймов рядом с румынской границей.
Находится он в деревне, до которой без пересадок из Пешта не доберешься, надо ехать на поезде до Бекешчабы и там уже садиться на автобус. С поезда на автобус я перепрыгнула поразительно легко — и решила, что обратный билет пока брать не буду, мало ли сколько прохожу по дворцу.
Когда я вышла оттуда, оказалось, что после двух у автобусов на выходных — тихий час, и на следующий я могу сесть только ближе к вечеру.
Я семилетней давности сказала бы: ну и что, тут всего десять километров, жара 35 градусов меня не пугает, а то, что последний раз ела в семь утра — это тоже не проблема. И, конечно же, пошла бы пешком через поля: справа — маки, слева — венгерские серые коровы. Чувствовала бы себя немного Патриком Ли Фермором, который в тридцатых годах шёл пешком через всю Европу в целом и из Бекешчабы во дворец Венкхаймов в частности.
Увы, старею. Пошла обедать и ждать автобус. На остановке товарищи по несчастью предлагали угнать трактор, но почему-то никто не вызвался искать заблудившийся в жарких полях агрегат.
Находится он в деревне, до которой без пересадок из Пешта не доберешься, надо ехать на поезде до Бекешчабы и там уже садиться на автобус. С поезда на автобус я перепрыгнула поразительно легко — и решила, что обратный билет пока брать не буду, мало ли сколько прохожу по дворцу.
Когда я вышла оттуда, оказалось, что после двух у автобусов на выходных — тихий час, и на следующий я могу сесть только ближе к вечеру.
Я семилетней давности сказала бы: ну и что, тут всего десять километров, жара 35 градусов меня не пугает, а то, что последний раз ела в семь утра — это тоже не проблема. И, конечно же, пошла бы пешком через поля: справа — маки, слева — венгерские серые коровы. Чувствовала бы себя немного Патриком Ли Фермором, который в тридцатых годах шёл пешком через всю Европу в целом и из Бекешчабы во дворец Венкхаймов в частности.
Увы, старею. Пошла обедать и ждать автобус. На остановке товарищи по несчастью предлагали угнать трактор, но почему-то никто не вызвался искать заблудившийся в жарких полях агрегат.
❤2😁2
Лингвистическое открытие дня: румынские маршрутки называют maxi-taxi. Если вам где-нибудь в Бухаресте предложат проехаться на макси-такси, знайте: это не Uber у них такой.
🤔3
Налоговые хроники
Контекст:
В швейцарской декларации указывается все имущество, в том числе недвижимость за границей (налогом она, разумеется, не облагается, но повышает налоговую ставку). Если у вас ещё и несовершеннолетний ребёнок, декларировать придётся не только ваше всё, но и имущество, записанное на имя ребёнка.
Ситуация:
Греческо-болгарская семья в прошлом году переехала в Швейцарию, сейчас подавали свою первую декларацию, и от количества вопросов голова у них шла кругом. Несчастная болгарка отвечала мне уже на пятое письмо, но все никак не могла прислать правильный документ — за которым в итоге кто-то с доверенностью сходил в софийский банк. Казалось бы, можно отстать от людей, попросить подписать декларацию и отправить её в налоговую, но тут всплыло, что их несовершеннолетний ребёнок унаследовал пару лет назад от бабушки с дедушкой участок земли в Греции.
Его тоже надо как-то задекларировать: документов особо не надо, нужно сообщить только примерную стоимость и подтвердить, что в аренду земля не сдавалась. Увидев очередной круг вопросов, болгарка прислала нотариальный акт с переводом на английский и сказала следующее: "Участок стоит столько же, сколько в среднем в регионе. Но учтите, если он не у моря, стоимость резко падает, тысяч на сто пятьдесят евро".
"Элегантная месть, — подумала я. — Ну ничего, в нотариальном акте стоимость точно указана".
Нотариальный акт высоким гомеровским штилем сообщал, что сын такого-то отца и внук такого-то доблестного мужа в доме другого доблестного мужа нотариуса с практикой, передающейся по наследству с 1934 года, получил следующий участок. И дальше координаты. Не такие, чтобы в GPS вбить, а описание приграничных участков, которые тоже принадлежат, что характерно, славным мужам. Стоимости, конечно, нигде не было.
За туманом риторических фигур получилось разобрать, что со всех четырёх сторон участок окружен другими: тремя частными и одним монастырским. Внутренний Шерлок Холмс заключил, что при таком раскладе у моря он быть не может.
Гениальный план теперь состоял в том, чтобы посмотреть среднюю цену участка, вычесть из неё 150 тысяч за то, что сие королевство не у моря, результат задекларировать. Элементарно.
В этот момент мне пришла в голову мысль загуглить монастырь.
Тот оказался на острове. Маленьком собственном острове, где один монастырь только и поместится, и как туда получилось впихнуть ещё три частных участка, не ясно. Не знаю, может ли монастырь владеть акваторией, и считается ли границей с монастырем морское пространство между твоим личным берегом и монастырским. На пятой минуте таких размышлений я стала подозревать, что, наверное, моё исследование слегка выходит за рамки компетенции налогового консультанта, а потому вернулась к элементарной мысли, написала свое заключение о стоимости земли и отправила.
...Буквально на днях одна знакомая сказала мне: "Ух ты, налоги — это солидно. И надёжно. С цифрами куда лучше работать, чем со всякими там гуманитарными штуками". Не стала рассказывать эту историю, а то рассею ещё ауру солидности и чёткой структурированности. Так, улыбнулась нервически.
Контекст:
В швейцарской декларации указывается все имущество, в том числе недвижимость за границей (налогом она, разумеется, не облагается, но повышает налоговую ставку). Если у вас ещё и несовершеннолетний ребёнок, декларировать придётся не только ваше всё, но и имущество, записанное на имя ребёнка.
Ситуация:
Греческо-болгарская семья в прошлом году переехала в Швейцарию, сейчас подавали свою первую декларацию, и от количества вопросов голова у них шла кругом. Несчастная болгарка отвечала мне уже на пятое письмо, но все никак не могла прислать правильный документ — за которым в итоге кто-то с доверенностью сходил в софийский банк. Казалось бы, можно отстать от людей, попросить подписать декларацию и отправить её в налоговую, но тут всплыло, что их несовершеннолетний ребёнок унаследовал пару лет назад от бабушки с дедушкой участок земли в Греции.
Его тоже надо как-то задекларировать: документов особо не надо, нужно сообщить только примерную стоимость и подтвердить, что в аренду земля не сдавалась. Увидев очередной круг вопросов, болгарка прислала нотариальный акт с переводом на английский и сказала следующее: "Участок стоит столько же, сколько в среднем в регионе. Но учтите, если он не у моря, стоимость резко падает, тысяч на сто пятьдесят евро".
"Элегантная месть, — подумала я. — Ну ничего, в нотариальном акте стоимость точно указана".
Нотариальный акт высоким гомеровским штилем сообщал, что сын такого-то отца и внук такого-то доблестного мужа в доме другого доблестного мужа нотариуса с практикой, передающейся по наследству с 1934 года, получил следующий участок. И дальше координаты. Не такие, чтобы в GPS вбить, а описание приграничных участков, которые тоже принадлежат, что характерно, славным мужам. Стоимости, конечно, нигде не было.
За туманом риторических фигур получилось разобрать, что со всех четырёх сторон участок окружен другими: тремя частными и одним монастырским. Внутренний Шерлок Холмс заключил, что при таком раскладе у моря он быть не может.
Гениальный план теперь состоял в том, чтобы посмотреть среднюю цену участка, вычесть из неё 150 тысяч за то, что сие королевство не у моря, результат задекларировать. Элементарно.
В этот момент мне пришла в голову мысль загуглить монастырь.
Тот оказался на острове. Маленьком собственном острове, где один монастырь только и поместится, и как туда получилось впихнуть ещё три частных участка, не ясно. Не знаю, может ли монастырь владеть акваторией, и считается ли границей с монастырем морское пространство между твоим личным берегом и монастырским. На пятой минуте таких размышлений я стала подозревать, что, наверное, моё исследование слегка выходит за рамки компетенции налогового консультанта, а потому вернулась к элементарной мысли, написала свое заключение о стоимости земли и отправила.
...Буквально на днях одна знакомая сказала мне: "Ух ты, налоги — это солидно. И надёжно. С цифрами куда лучше работать, чем со всякими там гуманитарными штуками". Не стала рассказывать эту историю, а то рассею ещё ауру солидности и чёткой структурированности. Так, улыбнулась нервически.
🤣4
Учитывая, что весь май я пыталась разобраться в румынской аграрной реформе 1921 года, оценка греческого участка вполне встраивается в моё портфолио.
Профессиональный оценщик недвижимости. Определю стоимость примонастырского участка и рассчитаю количество территории для экспроприации румынским Аграрным комитетом. Дорого.
Профессиональный оценщик недвижимости. Определю стоимость примонастырского участка и рассчитаю количество территории для экспроприации румынским Аграрным комитетом. Дорого.
🤣3
На занятии румынским преподавательница проронила "вернёмся к нашим баранам" и неловко замолчала. Она подождала секунду, две, три. Логичного вопроса не последовало.
— Странная фраза, да? — осторожно поинтересовалась она.
— Ну да, в русском она тоже есть.
— Да? А откуда?
— Не знаю, из латыни, скорее всего.
— Так, — просияла преподавательница, — давай ты мне в следующий раз расскажешь, откуда взялось это выражение.
Рассказываю. Был один французский текст пятнадцатого века, "Фарс об адвокате Пьере Патлене". Судебная драма, бестселлер в свое время. Повествовала она о том, как пастух украл овец у суконщика и дело дошло до суда. Защищать пастуха взялся адвокат, который когда-то не заплатил за товар суконщику, тот неплательщика узнал, и судебное разбирательство пошло совсем не так, как предполагалось. От темы все постоянно отступали, бедный судья тщетно пытался напомнить, ради чего все собрались, фразой "revenons à nos moutons" — собственно, "вернемся к нашим баранам".
Потом эту фразу не совсем дословно процитировал Рабле в "Гаргансуа и Пантагрюэле", было ещё несколько переработок в разные эпохи, но есть подозрение, что в массы выражение пошло как раз после Рабле.
Конечно, и русская культура, и румынская, на которые французская литература и язык влияли колоссально, это выражение приняли и усвоили. В английском тоже есть — от баранов за Ла Маншем не спрячешься — а вот в венгерском, где гораздо сильнее германское влияние, аналогов (пока) не нашла.
Кстати, в моем предположении по поводу латыни была толика правды: у Марциала был похожий сюжет, только с козами. Но это я жульничала, и так понятно, что латынь — это беспроигрышный вариант, все придумали древние римляне.
— Странная фраза, да? — осторожно поинтересовалась она.
— Ну да, в русском она тоже есть.
— Да? А откуда?
— Не знаю, из латыни, скорее всего.
— Так, — просияла преподавательница, — давай ты мне в следующий раз расскажешь, откуда взялось это выражение.
Рассказываю. Был один французский текст пятнадцатого века, "Фарс об адвокате Пьере Патлене". Судебная драма, бестселлер в свое время. Повествовала она о том, как пастух украл овец у суконщика и дело дошло до суда. Защищать пастуха взялся адвокат, который когда-то не заплатил за товар суконщику, тот неплательщика узнал, и судебное разбирательство пошло совсем не так, как предполагалось. От темы все постоянно отступали, бедный судья тщетно пытался напомнить, ради чего все собрались, фразой "revenons à nos moutons" — собственно, "вернемся к нашим баранам".
Потом эту фразу не совсем дословно процитировал Рабле в "Гаргансуа и Пантагрюэле", было ещё несколько переработок в разные эпохи, но есть подозрение, что в массы выражение пошло как раз после Рабле.
Конечно, и русская культура, и румынская, на которые французская литература и язык влияли колоссально, это выражение приняли и усвоили. В английском тоже есть — от баранов за Ла Маншем не спрячешься — а вот в венгерском, где гораздо сильнее германское влияние, аналогов (пока) не нашла.
Кстати, в моем предположении по поводу латыни была толика правды: у Марциала был похожий сюжет, только с козами. Но это я жульничала, и так понятно, что латынь — это беспроигрышный вариант, все придумали древние римляне.
🔥12