Forwarded from Pan Meditat
Постепенно сходя с ума даже от микродозированного взаимодействия с руинами твиттера (который я все еще использую для исследовательской работы), пришел к новому для себя пониманию простой мысли – в интернете мы ни с кем не разговариваем.
Есть распространенное понимание, что web 2.0, то бишь колонизированный алгоритмами интернет, поощряет не столько массовое создание чего-либо или фиксации в тексте собственной мысли, сколько реакции на кого-то еще. Мне не очень близки психиатрические метафоры для социального, но не могу их избежать: соцсети воспитывают нарциссов. Не потому, что в принципе можно что-то сказать и стать героем дня, или насобирать лайков удачной фотографией. Прежде всего в нарциссов нас превращает доступная техническая возможность встроить действия другого в собственный образ. Проще говоря, процитировать чужой твит со словами “вот безумец, смотрите; хорошо, что мы с вами на него не похожи”. Работает в любую сторону: когда по новой запускается фестиваль сетевых хороводов с удобным шаблоном, все пишут свои варианты, надеясь подобрать удачный; когда находится очевидный городской сумасшедший, пляски устраиваются вокруг него и на его костях.
Если уж чего-то сильно не хватает соцсети Bluesky относительно твиттера, так это корпоративных аккаунтов, пытающихся сойти за живых людей. Нельзя недооценивать объединяющую силу очевидной глупости – самыми популярными постами и там стабильно оказываются высказывания в жанре корпоративной трусости, глупости и жадности. Например, когда портал для писателей говорит о своей готовности поставить в один ряд человеческое и сгенерированное нейронками письмо. Есть в этой объединяющей людей глупости безликих и стопастных компаний что-то жираровское. Нужен некий неспособный ответить объект, изрыгающий глупости, кукла тени человека.
Современное понятие сетевого ответа, то есть функции reply, больше похоже на акт самопроявления, попытки быть увиденным в чужих глазах и лентах, а не ответ по существу. То же самое происходит и с цитированием в твиттере. Не “создание контента” и не общение с человеком, а самовоплощение через реакцию. В свое время просочилось и на YouTube, вошло в фундамент стриминга – вот наши реакции на новый трейлер или очередное извинение с укулеле.
Характерная для социальных медиа трагикомичная адовость, в общем, была предсказана задолго до оформления этой культуры. Деррида и прочие проводили разделение между речью (здесь-в-теле и сейчас) и письмом (отвязанным от тела от тела автора во времени и пространстве). Общение соцсетей схлопывает эти различия. Наши посты похожи на речь, потому что вроде бы подразумевают диалог и сами часто служат реакцией на что-либо; они похожи на письмо, потому что конкретного адресата, к которому мы обращаемся, попросту не существует. В общем, кричишь в колодец, замеряешь громкость эха и шевеление хтонического на глубине. Такие выкрики кому-то в пустоту, кажется, развивают логику соцсетевого невроза, практически хоррор-тактики смешения категорий: каждый здесь доступен и потому заменим; нужно быть искренним и настоящим, но наша доступность легиону сумасшедших принуждает вырабатывать механизмы обороны и заграждения. В этом плане “реакция на другого” выглядит наиболее здоровой тактикой коммуникации: включает в себя все степени интимности, ироничности, искренности, чего угодно. Удобно и безопасно.
Исходя из этого вывел для себя и новое понимание близости. Близок тот, кому можно написать длинное сообщение “на потом” и от кого не хочется заграждаться – можно просто поговорить “здесь и сейчас”.
#поведение
Есть распространенное понимание, что web 2.0, то бишь колонизированный алгоритмами интернет, поощряет не столько массовое создание чего-либо или фиксации в тексте собственной мысли, сколько реакции на кого-то еще. Мне не очень близки психиатрические метафоры для социального, но не могу их избежать: соцсети воспитывают нарциссов. Не потому, что в принципе можно что-то сказать и стать героем дня, или насобирать лайков удачной фотографией. Прежде всего в нарциссов нас превращает доступная техническая возможность встроить действия другого в собственный образ. Проще говоря, процитировать чужой твит со словами “вот безумец, смотрите; хорошо, что мы с вами на него не похожи”. Работает в любую сторону: когда по новой запускается фестиваль сетевых хороводов с удобным шаблоном, все пишут свои варианты, надеясь подобрать удачный; когда находится очевидный городской сумасшедший, пляски устраиваются вокруг него и на его костях.
Если уж чего-то сильно не хватает соцсети Bluesky относительно твиттера, так это корпоративных аккаунтов, пытающихся сойти за живых людей. Нельзя недооценивать объединяющую силу очевидной глупости – самыми популярными постами и там стабильно оказываются высказывания в жанре корпоративной трусости, глупости и жадности. Например, когда портал для писателей говорит о своей готовности поставить в один ряд человеческое и сгенерированное нейронками письмо. Есть в этой объединяющей людей глупости безликих и стопастных компаний что-то жираровское. Нужен некий неспособный ответить объект, изрыгающий глупости, кукла тени человека.
Современное понятие сетевого ответа, то есть функции reply, больше похоже на акт самопроявления, попытки быть увиденным в чужих глазах и лентах, а не ответ по существу. То же самое происходит и с цитированием в твиттере. Не “создание контента” и не общение с человеком, а самовоплощение через реакцию. В свое время просочилось и на YouTube, вошло в фундамент стриминга – вот наши реакции на новый трейлер или очередное извинение с укулеле.
Характерная для социальных медиа трагикомичная адовость, в общем, была предсказана задолго до оформления этой культуры. Деррида и прочие проводили разделение между речью (здесь-в-теле и сейчас) и письмом (отвязанным от тела от тела автора во времени и пространстве). Общение соцсетей схлопывает эти различия. Наши посты похожи на речь, потому что вроде бы подразумевают диалог и сами часто служат реакцией на что-либо; они похожи на письмо, потому что конкретного адресата, к которому мы обращаемся, попросту не существует. В общем, кричишь в колодец, замеряешь громкость эха и шевеление хтонического на глубине. Такие выкрики кому-то в пустоту, кажется, развивают логику соцсетевого невроза, практически хоррор-тактики смешения категорий: каждый здесь доступен и потому заменим; нужно быть искренним и настоящим, но наша доступность легиону сумасшедших принуждает вырабатывать механизмы обороны и заграждения. В этом плане “реакция на другого” выглядит наиболее здоровой тактикой коммуникации: включает в себя все степени интимности, ироничности, искренности, чего угодно. Удобно и безопасно.
Исходя из этого вывел для себя и новое понимание близости. Близок тот, кому можно написать длинное сообщение “на потом” и от кого не хочется заграждаться – можно просто поговорить “здесь и сейчас”.
#поведение
Substack
The internet is already over
Our God is a devourer, who makes things only for the swallowing.
Forwarded from Обновление / Renovatio
Жертвенная любовь в эпоху технической воспроизводимости
В комментариях к моему предыдущему посту на тему эроса спросили, какой тип любви сегодня можно назвать процветающим. Я ответил, что таковой является агапе, пусть и в искаженном виде. Сегодняшний текст призван расширить мой ответ, — он будет попыткой показать историческую перспективу концептуализации жертвенной любви и её состояние в современном обществе.
В отличие от эротической, жертвенную любовь греки практически не делали основой для своего философского исследования. В текстах, посвященных проблеме любви, мы встречаем по большей части объяснение любви эротической. Ситуация радикально меняется с приходом христианства. Жертвенная любовь контекстуально становится одним из атрибутов Бога, т.е. катафатически дает представление о божественном — здесь важна формула ὁ θεὸς ἀγάπη ἐστίν | Deus est caritas (1-ое Ин. 4:16). Само это определение множество раз подвергалось комментированию. Я не буду подробно говорить о комментаторской традиции, обратившись сразу к экспликации учения о caritas одного из наиболее значимых западных Отцов Церкви, Аврелия Августина.
В седьмой главе четырнадцатой книги он пишет:
«Nam cuius propositum est amare Deum et non secundum hominem, sed secundum Deum amare proximum, sicut etiam se ipsum: procul dubio propter hunc amorem dicitur voluntatis bonae, quae usitatius in Scripturis sanctis caritas appellatur; sed amor quoque secundum easdem sacras Litteras dicitur».
Что можно перевести как:
«Ведь тот, чья цель — любить Бога, и не по человеку, а по Богу любить ближнего как самого себя, тот согласно этой любви зовется имеющим добрую волю, которая чаще в Священном Писании называется caritas; другое имя ей согласно этой священной Букве — amor».
На что здесь указывает Августин? На то, что Священное Писание не предполагает строгой терминологической разницы между caritas, amor и dilectio. Содержательно сближая их, он показывает, что они могут пониматься в позитивном и негативном ключе в зависимости от контекста. Когда контекст позитивен, эти слова обозначают покорность и веру в Бога, которая доводит человека до самоотрицания. Caritas заставляет человека отвернуться от себя и вернуть свой взгляд к Богу, то есть избавиться от гордыни, которая стала причиной падения Прародителей. Любовь в позитивном смысле заставляет человека пожертвовать мирским и плотским для «прикосновения» к Богу и его граду. Отсюда — название диссертации Арамиса, которая посвящена как раз вопросу оставления мира ради служения. Последнее, чем жертвует человек в своём служении, — собой (как в случае с мучениками).
Обратная сторона жертвенной любви — это любовь Бога по отношению к миру, который он создает. Поскольку Бог качественно отличается от человека, эту любовь невозможно описать в наших терминах, однако на уровне базовой концептуализации она связана с прощением и принятием. Хочется сказать — толерантностью, но это слово слишком загрязнено политическим и юридическим контекстом. Речь идет о терпимости по отношению к человеку как существу павшему и нетерпимости ко греху.
Отсюда: жертвенная любовь имеет два полюса, каждый из которых имеет преломления в современном мире.
В комментариях к моему предыдущему посту на тему эроса спросили, какой тип любви сегодня можно назвать процветающим. Я ответил, что таковой является агапе, пусть и в искаженном виде. Сегодняшний текст призван расширить мой ответ, — он будет попыткой показать историческую перспективу концептуализации жертвенной любви и её состояние в современном обществе.
В отличие от эротической, жертвенную любовь греки практически не делали основой для своего философского исследования. В текстах, посвященных проблеме любви, мы встречаем по большей части объяснение любви эротической. Ситуация радикально меняется с приходом христианства. Жертвенная любовь контекстуально становится одним из атрибутов Бога, т.е. катафатически дает представление о божественном — здесь важна формула ὁ θεὸς ἀγάπη ἐστίν | Deus est caritas (1-ое Ин. 4:16). Само это определение множество раз подвергалось комментированию. Я не буду подробно говорить о комментаторской традиции, обратившись сразу к экспликации учения о caritas одного из наиболее значимых западных Отцов Церкви, Аврелия Августина.
В седьмой главе четырнадцатой книги он пишет:
«Nam cuius propositum est amare Deum et non secundum hominem, sed secundum Deum amare proximum, sicut etiam se ipsum: procul dubio propter hunc amorem dicitur voluntatis bonae, quae usitatius in Scripturis sanctis caritas appellatur; sed amor quoque secundum easdem sacras Litteras dicitur».
Что можно перевести как:
«Ведь тот, чья цель — любить Бога, и не по человеку, а по Богу любить ближнего как самого себя, тот согласно этой любви зовется имеющим добрую волю, которая чаще в Священном Писании называется caritas; другое имя ей согласно этой священной Букве — amor».
На что здесь указывает Августин? На то, что Священное Писание не предполагает строгой терминологической разницы между caritas, amor и dilectio. Содержательно сближая их, он показывает, что они могут пониматься в позитивном и негативном ключе в зависимости от контекста. Когда контекст позитивен, эти слова обозначают покорность и веру в Бога, которая доводит человека до самоотрицания. Caritas заставляет человека отвернуться от себя и вернуть свой взгляд к Богу, то есть избавиться от гордыни, которая стала причиной падения Прародителей. Любовь в позитивном смысле заставляет человека пожертвовать мирским и плотским для «прикосновения» к Богу и его граду. Отсюда — название диссертации Арамиса, которая посвящена как раз вопросу оставления мира ради служения. Последнее, чем жертвует человек в своём служении, — собой (как в случае с мучениками).
Обратная сторона жертвенной любви — это любовь Бога по отношению к миру, который он создает. Поскольку Бог качественно отличается от человека, эту любовь невозможно описать в наших терминах, однако на уровне базовой концептуализации она связана с прощением и принятием. Хочется сказать — толерантностью, но это слово слишком загрязнено политическим и юридическим контекстом. Речь идет о терпимости по отношению к человеку как существу павшему и нетерпимости ко греху.
Отсюда: жертвенная любовь имеет два полюса, каждый из которых имеет преломления в современном мире.
🕊1