Давно заметила: если не выпить утренний кофе, обязательно попадешь в какую-нибудь историю или встретишь неотмирного человека. Стаканчик капучино (на обычном молоке, без добавок, ага-ага, спасибо, оплата картой) как пропуск в безопасный и предсказуемый мир, тотем племени homo urbanus. Кофе я, сами понимаете, в тот день ещё не пила и на свой страх и риск спустилась в метро. В глубокую, как глотка демоницы, питерскую подземку.

– Девушка, а вы не могли бы перевести мне на телефон, а я вам наличкой отдам? – мятая купюра вспорхнула где-то на периферии зрения. Я повернула голову. Женщина лет тридцати пяти, вся в кружевах, бантиках и оборках, нефритовых бусах и перламутровых ремешках, смотрела в упор поверх роговых очков-кошек. Ненавижу наличку. Но выходить было как назло лишь через три станции. Девушка повторила просьбу, добавив, что без интернета не может войти в банковское приложение или кому-то написать. Чем-то она мне не нравилась. 

– Могу раздать интернет, – предложила я. Моё Сверх-Я цокнуло языком: вечно оно недовольно, что я хочу отстраниться и забаррикадироваться, всегда вынюхиваю подвох и старое доброе наебалово. Не умею, короче, говорить жизни «да» в духе рекламы пепси и евангелических буклетов.

Целую станцию мы вместе учились принимать интернет. Потом выясняли, где в сберовском приложении оплачивать связь. Странно всё это, – думала я, – барышня молодая, а такая неумеха, больше похожа на попаданку из прошлого или мою бабулю, царствие ей небесное. Пришлось даже разок объяснить, что раздача интернета не подразумевает возможность отсылать сообщения по сотовой связи. Справившись с современными технологиями и раз пять отказавшись от злосчастной купюры, мы все-таки пополнили счет. 

– Спасибо великое, – елейно улыбнулась Незнакомка. Возьмите вот яблочко, возьмите-возьмите, в доброте даю. От души душе. 

Не хватало только стеклянных гробов и семи гномов, – подумала я, но яблочко взяла — больше чтобы позлить Сверх-Я, этого грязного хиппи, и его концепцию доверия миру. С другой стороны, нахаляву и цикута морковка. Радовало только, что хотя бы первородный грех дважды через фрукты не передается. Не гепатит всё-таки.

– Ма-ам, повесь у себя мою фуфайку. Весной чай на рыбалку в ней пойду. Чертов бронхит, в самое рыбное время! – Дядя встал из-за стола и засобирался в аптеку.

Я взглянула на бабушку. Она засуетилась и отвернулась к плите.
– А это от лисички, на заводе передала. – Дядя вручил мне жвачку, потрепал по волосам и вышел.

Бабушка не оборачивалась и подозрительно громко раскручивала в кастрюле лапшу. Белый смерч галины бланки облизывал потолок и смешивался с напряженным молчанием. Я оказалась втянута в семейную тайну, по большей части потому, что мне было десять и никто не обращал внимание на моё присутствие в комнате. Бабушка перекрестилась в сторону календаря на стене, с которого оглядывал кухню святой Пантелеймон. Она часто молилась ему: лекарь отвечал за исцеление от тяжелых недугов.

Сон ночью не шёл. Бабушка храпела в соседней комнате, и каждый особенно резкий приступ заставлял меня вздрагивать: может ли дыхание остановиться во сне? Может ли человек выплюнуть лёгкие? Всякий раз, когда кашлял дядя, я слышала, как с треском падает дерево, срубленное в глубине. Я выползла из кровати и приоткрыла дверцу массивного лакированного шкафа. Крепкий лавандовый запах въелся в дерево, в старые костюмы покойного деда, галстуки и трико. Дядина куртка нашлась с краю, в холстинном мешке: обычное рабочее пальто с плюшевым воротником, поношенное и пахнувшее самокрутками.

– Отца его куртка, тваво деда. – Треснул за спиной бабушкин голос. – Когда я помру, мать выкинет всё отсюда.
– Дядя пойдет в нём на рыбалку?
– Вряд ли. Но я молюсь и ты молись. Вещи собрала?

Чувствовалось, что можно не отвечать, так она заканчивает разговор. Мне следовало идти спать, чтобы не ворошить тайны.
– Сегодня я убила девятнадцать мух мухобойкой и три газетой, а значит, ты должна мне двадцать два рубля! – Подытожила я, чтобы между нами не было недомолвок хотя бы по курсу прихлопнутых насекомых.

Утром за мной и двумя мешками с картошкой приехали родители. В стороне мама о чем-то долго шепталась с бабушкой. Из вечерних ток-шоу я знала, что женщины полны секретов, в которые, как в трансформаторную будку, лучше не лезть.

Жирный чернозем летел из-под колес девятки. Родители толкали застрявшую в рыхлой колее машину, а дядя ненадолго присел за руль. Он всё тянул с уходом из сталелитейки, хотел доработать до Нового года, а уж потом… «потом можно и бронхитом заняться». Я забралась на заднее сиденье и разглядывала его желтые пальцы и бугристый затылок на тонкой шее, по которой заходился в кашле кадык. За окном захлебывалось в грязи ободранное совхозное поле, а под навесами из брезента поблескивали груды капусты на длинных черенках.

– Весной приедешь, на судака пойдем! – Сказал дядя между приступами кашля. Я лопнула жвачный пузырь и показала лицо, залепленное розовой массой. Он хрипло рассмеялся. Машина вырвалась, и мы попрощались. Девятка шуршала по грунту, а дядю медленно, но неотвратимо затягивало в плотный туман – тот хитрый туман, который всегда различим с расстояния, но никогда не виден изнутри.

Справка:

В России довольно долго встречалась практика «беречь» родных от новостей об их смертельных заболеваниях. Нам она досталась в наследство от советской медицинской системы, но похожие случаи не редкость и в других странах, например, в Китае. С сокрытием диагноза чаще сталкивались старики и мужчины, делегировавшие вопросы здоровья женщинам. Близкие родственники и врачи (или когда врачи и есть близкие родственники) решали, когда сообщать о плохом прогнозе — и сообщать ли вообще. Отчуждение тела в пользу семьи, инфантилизация взрослых и отсутствие у медиков устойчивого понимания важности информированного согласия — всё это отбирало у человека контроль над собственной жизнью ради временного спокойствия пациента и специфического понимания заботы.

У дяди был рак легких, о чем знали все, кроме него. Он умер через несколько месяцев. Но ещё раньше он догадался.

Когда температура опускается ниже 10 градусов, у меня начинается parfum fever. Что-то вроде сезонного гриппа, но без оплачиваемого больничного. До самого Нового года я лихорадочно перебираю флаконы, и нет большей печали, чем вспоминать снятый аромат, любовь к которому пережила его выпуск.

Взять хоть мою первую запойную страсть – Annick Goutal Nuit Etoilee. Утопленный в спирту имперский Петербург накануне Рождества, когда камердинеры бегают по городу с ящиками Вдовы Клико и лимонами для «николашек». Вот и мои ранние 20s однажды накрыла злющая зима и научила уважать шапки прежде укладок. А перед самой новогодней ночью мороз вдруг слинял и стало так легко и спокойно, ну знаете, как в фильмах, когда герой не понял, что умер, и плывет сквозь толпу с грацией целлофанового пакета. Nuit Etoilee так и остались в памяти сверкающей гирляндой, обмотанной вокруг вечно простуженной шеи. Такой прозрачной шеи, что видно, как в горле течет негрони.

Serge Lutens Jeux de Peau. Его мне подарил то ли ухажер, то ли приятель, то ли просто чайка-бойфренд, который прилетал, лавбомбил, шитпостил, а потом растворялся в воздухе – но всегда спустя время заходил на новый круг. А у кого, скажете, такого не было? Нравился он не особо, скорее, служил поставщиком забавных историй для подружки, чтобы заговорить зубы в ответ на противный вопрос «Что новенького?». И вот моя чайка дарит Лютанс, который был мне не по карману: он стоил в нишевом корнере Рив Гош аж семь тысяч рублей, немыслимые для вчерашней студентки деньжища. Флакон пах пекарней средневекового монастыря, бочками с зерном, молоком и медом. Но ты смутно догадывалась: в одной такой бочке, на самом дне, уже полз по семенам пшеницы мицелий спорыньи – и ты на глаз прикидывала, в какой именно, чтобы её-то и выбрать. Дикие пляски до утра в каких-то стремных местах – всё это было липко, отчаянно, но иногда занятно. Тупиковая ветка жизни, к которой уже никогда не вернешься, но с потенциалом для романтизации задним числом.

Надоело копаться в прошлом, но что делать: телеграм тяготеет к дневниковому формату, а кто мы, чтобы изобретать велосипед Дуров, подлец, верни стену. Разве что инертная масса прошлого с каждым годом всё темней и безкислородней, и настоящее скользит над ним тёплым поверхностным течением. Совсем уж вглубь заныривать сложно, тем более, детство я не романтизирую и по нему как по золотому веку не скучаю. Да и в целом воспринимаю в дитленовском смысле: как тесный гроб. Уж как есть.

Так вот. Валяются у меня кассеты, куда я записывала свои детские радиопередачи. Есть даже тот самый старый магнитофон, при помощи которого вся эта прелесть была в обилии произведена. Буквально в режиме хуяк-хуяк и в продакшн. Девайс, кстати, в рабочем состоянии. Это вам не чахоточные айфоны, а крепкий панасоник середины 90х! 

Короче, я до сих пор не прослушала кассеты. Не поднимается рука. Прямой наведенный мост между взрослым и детским сознаниями кажется противоестественным совмещением времен, сентиментальной попыткой поднять со дна затонувший корабль. А я вообще-то отвратительно плаваю, и если б не стыд, купалась бы в море исключительно в желтой спасательной утке.

Нет, я понимаю: мы научились фиксировать реальность и даже получать от этой паранояльной документации своеобразный кайф, прикрутили сбоку бантик способность видеть проблеск общей истории сквозь частное бытование, но, в конце-то концов, прошлое — прошло и будет уничтожено либо самим временем в его стихийном суицидальном порыве, либо людьми после, кому весь этот тонкий шуршащий полиэфир покажется клубком ленточных червей. Запуталась сегодня в таком у мусорки.

В прошлое не проникнуть, нет таких магических порталов, омутов и кассет. Его можно только перепридумать, как придумывают шум моря, прикладывая ракушку к уху.

А ещё я трусиха, но чур я вам этого не говорила!

Приезд на дачу для меня всегда праздник, профессор! Дача, ещё и в ноябре, она не про рациональность, не про законы физики и человеческого общежития — тут ретроградный меркурий пятится задом круглогодично. И не удивляйтесь, если я однажды начну клясться, что видела шаровую молнию. Она, знаете, в окно так и глядела, так и глядела! Здоровенная такая, с тыкву величиной! Короче, чего только здесь не бывает.

Вчера, например, какой-то залётный идиот бросил у наших ворот грязный, как его совесть, хёндай, заблокировал выход и удрал куда-то девок кадрить. Стою с мешком мусора, размышляю о вечном: о дураках и дорогах, из пакета прям на ботинок противно капает. «Вот гондон», – думаю. Ну а что мне ещё думать при таком раскладе? У меня за городом мозговая активность подавляется, остается только рубильник-автомат: с одной стороны написано «какова благодать», с другой – что-нибудь матерное. И молись, чтобы пробки от напряжения чувств не выбило. Просунула руку сквозь стальные прутья, треснула кулаком по капоту, и машина завизжала от такого харрасмента.

Я приосанилась, напустила на себя важный вид (в своё оправдание: в дачных трениках я не очень-то солидно выгляжу), воздуха в грудь набрала. Рогатые ящерки так надуваются, чтобы казаться страшнее. И стою жду, накручиваю себя перед боем. В левом углу ринга в синих штанах... Ну вы поняли. Дождик начинает капать, мусорный сок продолжает капать, тачка орет, что не давала консента на тактильные взаимодействия. Так и вижу, как мужик оборвался на полуслове, бросил даму, а с ней и надежды на томный вечер, и бежит на знакомый звук ловить за хвост птицу-сигнализацию. И так смешно стало, как будто всю ночь штудировала проповеди и возлюбила ближнего и даже каждую тварь, которая не умеет парковаться, как самое себя. То есть, конечно, не очень сильно, но в данных обстоятельствах вполне достаточно.