Разговор-разворот
Отпускаешь страницы ложатся смотреть в потолок
Поднимаешь: буквы глядят друг в друга
Чьи-то слова в решете моих рук
Выдают себя прописными хвостиками
Зажатые между пальцами
В лунки текут
И выскальзывают

Оркестр берет fortissimo,
начинается ливень,
воодушевление
покидает массы.
Под звуки
торжественной
увертюры
толпа растекается,
словно клякса.
Город пустеет,
пустеет, он пуст.
Сейчас
только грязные ручьи

А, может, дождь —
коварный проявитель,
способный вывести на свет
двух злополучных потеряшек?
Забыв, какой сегодня день, —
с утра как будто было воскресенье, —
забыв, что эти тени — наши,
притихшие стоим, обнявшись,
под слепым дождём
в надежде, что пройдёт и не заметит

Вороны кашляли над парком.
Раззявив клювы дети шли
Из школы в опереньи марком,
Росли как тени из земли.

Слезой небесной набухая
В стеклянной зримой вышине
Плыла голубка голубая
И возвращала память мне.

ночью может любая вспышка звездой казаться,
вот и бьёшься в пустое небо — не запретит ли
заскорузлых бинтов неверной рукой касаться.
крупным планом любовь и смерть,
остальное — титры.

остальное — стальные нервы и шаткий почерк.
хриплый голос за кадром цедит своё «amore»,
да звенят на ветру гирлянды златых цепочек
на заброшенном дубе в ветреном лукоморье.

Длинные русские верлибры становятся все более привычными в пространстве, которое, с некоторыми кардинальными коррективами, до сих пор принято именовать поэтическим. Волне естественно, что для того, чтобы поддержать ауру такого длинного стихотворения, его одежду, для него потребуется на максимум его длины присутствие максимума смысла, причем тут есть некоторые тонкости. Поэмы, написанные регулярным стихом (я имею в виду, условно говоря, классический период поэзии), в случае их протяженности протяженности не проваливались в голизну, голость, отсутствие энергии и одежды, ибо в них происходила игра несловесных составляющих поэмы — строф, рифм, размеров, ритмов — все это обеспечивало живое игровое напряжение на длинных отрезках поэтической вещи.
В верлибре этих составляющих нет или почти что нет. Ему остается опираться прежде всего на заряженность смыслом, пластическим интенсивом, но если мы глянем на образцы длинного современного верлибра, то этой–то насыщенности мы как раз чаще всего и не найдем (исключение Гала Пушкаренко и еще два-три автора). На деле нам предлагают «поэтические» образования третьего или четвертого ряда. Есть ли у них аура? У некоторых она присутствует, но ослабленная, неразумная, больше напоминающая заключения некоторых визионеров по поводу того, что неразумный слой души какое-то время после смерти человека все еще качается над его могилой.

Джойс, прежде всего, умный художник. У него можно поучиться, как использовать свои когнитивные способности. Конечно, это очень сложное письмо. Но если вы хотите стать действительно серьезными писателями, роман «Улисс» все же надо прочитать. Даже, если это покажется вам трудным. Отнеситесь к этому чтению, как к психотренингу. Джойс — это тренировка сознания. После изучения «Улисса» ваше письмо станет гораздо свободнее.