При контакте с текстами о критике или с критическими текстами я всегда вспоминаю стихотворение Виктора Кривулина о «детях полукультуры». Если тот, культурность и образованность кого для меня недостижима, так себя называл, то что говорить обо мне. Здесь как слои нужно снять и холостую начитанность, и обильную пустую информацию, и привычку к социальным сетям, и разочарование, неизбежно сопутствующее деятельности. Все названное есть инструменты, с которыми современной литературе расставаться болезненно и не хочется, как с присохшим гнойным бинтом. Потому что, если отказаться от холостой начитанности, пустой информации и от соцсетей, а остаться один на один с текстом — сделается почти страшно. И никаких «влияний на современную литературу» уже не предвидится.

История, рассказанная Дмитрием Затучным, как будто не нова. Если следить за сюжетом от начала и до конца, можно сделать элементарный вывод, что богатые тоже плачут. Но не все так просто. Форма подачи материала весьма оригинальна и даже неожиданна. Во всяком случае, заурядной ее не назовешь. Можно сказать, что с самого начала автор использует прием мнимого сюжета и обманутых ожиданий.

ложь боится смеха
она худеет
и лопается тихо

на полу остается правда
как теплая кошка
она мурлычет и греет

Искусство — не политика, где устранять конкурентов — дело обычное. Парнас большой, места хватит всем. Увы, есть люди, которым хочется «единовластия».
Есть у меня такой «пунктик»: чувство справедливости, в том числе и справедливости литературной. Поскольку в настоящем случае оно было грубо растоптано, то я решил обратить внимание на находящегося в поэтическом небытии автора, и написал эссе о трех поэмах Бобышева, озаглавив его цитатой из одной из них: «Странный вечник».

В этих стихах поэзия претворяется в светлую память и веру в то, что связь между родными душами не прерывается со смертью: поэтесса обращается к ушедшему как к ветру и челноку, снующему меж пальцев, и эта метафора подчеркивает неуловимость и одновременно вездесущность его нового состояния...

Стихи Анны Горенко — правда миража (по аналогии с устойчивым понятием «правда вымысла»). Тексты работают благодаря наложению и просвечиванию разнообразных пластов — стилистических, грамматических, временных. В чем-то стихи Горенко схожи с несколькими разновременными и разножанровыми фотографиями, наложенными друг на друга.

Всевластье снегопада над Москвой.
Зима. Ажурный свет. Хрустальный воздух.
Становятся рубиновее звёзды,
обшитые тесьмою кружевной.

Лев Оборин пишет о том, как мы становимся «кладбищем жестов», но что даже в самом технологичном тупике остается место для ироничного вздоха. Нужен ли нам, человекам, этот вздох? В эпоху экономики внимания, когда тексты скроллят, а не читают, такая поэзия предлагает альтернативный ритм взаимодействия с реальностью — возвращение к дип-ридингу, внимание к микрособытиям, в целом — экологическую оптику поэзии.

Хрупкого. Неловкого. Незавершенного. Лбом об землю.
И всё же — тайного, из самой глубины. Химера?

Неважно. Резкое повеление, врезанное в череп
человечества: осмелиться выполнить шероховатый набросок.

Но несмотря ни на что сказать: магнолии, крылья света