Пятая часть рубрики, которая посвящена советам о прочитанном и увиденном за последние пару месяцев, что могу исключительно порекомендовать. Без Бродского, Линча и Хемингуэя. Душно, претенциозно и коротко:

«Минни и Московитц», 1971’ — драма Джона Кассаветиса о парковщике, пытающемся влюбить в себя Джину Роулендс. Как будто Вуди Аллена пропустили через мясорубку и попытались собрать обратно, но оттого только лучше.

«Кончится лето», Максим Арбугаев и Владимир Мункуев — просмотренное в рамках фестиваля Маяк роуд-муви с Юрой Борисовым. Подробно писал вот здесь.

«Опасные связи», Роже Вадим, 1959’ — экранизация романа Шодерло де Лакло. Жанна Моро, Трентиньян и Жерар Филип, точнее, его лебединая песня. Буржуа скучают, курят и ебутся.

«Прощай, моя наложница», 1993’ — Чэнь Кайгэ рассказывает историю дружбы двух актеров Пекинской оперы. Образцовая Азия с выдающимся визуалом и Каннской пальмовой ветвью.

«Заговор головоногих» — мессианские рассказы философа и акциониста Александра Бренера. Литература — это аппарат, институции, культурная среда, сволочь. Но мы говорим о другом: об одиноком бродячем поэте.

«Время магов. Великое десятилетие философии. 1919 — 1929» — калейдоскопическое исследование Вольфрама Айленбергера, посвященное переплетению судеб четырех философов: Хайдеггера, Кассирера, Витгенштейна и Беньямина.

«Будущее правды» — живой классик режиссуры Вернер Херцог рассуждает и порою манифестирует о той эпохе, что за окном сегодня. Занимательно априори.

«Музыка боли» — доцент кафедры культурологии Университета Южной Флориды Мария Чизмич — об образе травмы в советской и восточноевропейской музыке конца ХХ века.

Исии Сигэо (1933-1962), живопись. В подборке — «Floating skulls»/«Pleasure».

Плюсы жизни за городом:

1. Песни карельских скопцов вместо Coil
2. Sopranos вместо Глухаря
3. Утки
4. Любительская колбаса на хрене либо картошка с жареной колбасой вместо ноги краба в Лоро за 4К
5. Возможность скинуть вес в пруд/озеро/компостную яму на случай визита правоохранителей
6. Поклонение идолам, выдалбливание из дерева языческих богов
7. Шашлык)
8. Пить денатурат под видом воды на случай визита родственников
9. Поля/пасторальные пейзажи
10. Твои конкуренты среди деревенских баб: алкаши-трактористы и один язвенник
11. Возможность слушать «Хаски» без чувства вины
12. Пространство для философствования, метафизическая лакуна, Град Китеж
12. Кошка Моника

Воспоминания Сергея Довлатова с конференции 1981 года «Русская литература в эмиграции: Третья волна», которая проходила в Лос-Анджелесе и запомнилась тем, что участники отчаянно негодовали из-за присутствия Эдуарда Лимонова.

«Эдуард Лимонов спокойно заявил, что не хочет быть русским писателем. Мне кажется, это его личное дело. Но все почему-то страшно обиделись. Почти каждый из выступавших третировал Лимонова. Употребляя, например, такие сардонические формулировки: ‘’…Господин, который не желает быть русским писателем…’’ Так, словно Лимонов бросил в вызов роду человеческому!

Лимонов, конечно, русский писатель. Плохой хороший — это уже другой вопрос. Хочет или не хочет Лимонов быть русским — vалосущественно. И рассердились на Лимонова зря. Я думаю, это проявление советских инстинктов. Покидаешь Россию — значит, изменник. Не стоит так горячиться...

Лимонов — талантливый человек, современный русский нигилист. Эдичка Лимонова — прямой базаровский отпрыск. Порождение бескрылого, хамского, удушающего материализма. Нечто подобное было как в России, так и на Западе. Был Арцыбашев. Был Генри Миллер. Был Луи Фердинанд Селин. Кажется, еще жив великий Уильям Берроуз... Лимонов не превзошел Генри Миллера. (А кто превзошел?)

Лимонова на конференции ругали все. А между тем роман его читают. Видимо, талант — большое дело. Потому что редко встречается. Моральная устойчивость встречается значительно чаще. Вызывая интерес главным образом у родни…»

Много было сказано слов о киноадаптации «Преступления и наказания». Помимо того, что это первостепенное говно в духе «Бывших» и «Измен», чьи имена героев заменены (зачем-то) именами Ф. М. Чей метод перенес проблематику о русском Боге на проблематику хромоного отечественного марксизма. Чей художественный отпрыск с точки зрения, как минимум, языка выполз из чрева посредством самопроизвольного выкидыша. Обращу внимание, что лучшую рецензию задолго до изобразил Сергей Добротворский. 1991 год, «Митин журнал»:

«Генри Миллер как-то признался в том, что поначалу, по молодости, он пытался подражать Достоевскому, но потом пришел к выводу, что Достоевский уже все сказал, и после Достоевского можно писать только так, как можно писать после Достоевского... Графоман же не создает ничего нового, он занят репродукцией самого себя. И вот здесь получается интересная штука, потому что в условиях нынешней культуры, когда все микшируется, когда уже не существует четко фиксированного верха и низа, когда нет элитарного и массового и т.д., и все испытывает тенденцию взаимослияния — получается, что графоман, напичканный какими-то культурными шаблонами и стереотипами, (которые, безусловно, восходят к архетипам человеческого существования), волей или неволей начинает бесконечно воспроизводить те самые стереотипы, которые в нем существуют, и которые настолько въелись в его собственную плоть и кровь, что он совершенно искренне выдает их за собственные произведения».

Как говорил Сергей Доренко, «всего Вам доброго».