Кол почувствовал это. Не увидел — почувствовал. Связь, протянутая через кровь, через инстинкты, через то, что было глубже простого наблюдения. Он медленно повернул голову, и его бушующие глаза остановились на Марселе.

— Ты пялишься на Дарвину, — констатировал Кол. Голос был ровным, но в нём звенела сталь.

Марсель дёрнулся, словно его поймали за руку в момент кражи. Он быстро перевёл взгляд на Кола и улыбнулся — этой своей небрежной, дружеской улыбкой, которая обычно разряжала любую обстановку.

— Что? Нет, я просто задумался. Ты знаешь, я иногда смотрю в одну точку, когда думаю.

— Ты смотрел на неё, — повторил Кол, и его голос понизился на тон. — Не на меня. Не в стену. На неё.

Марсель перестал улыбаться.

— Кол, брось. Я ничего такого не делал.

— Ты пялился на мать моего ребёнка, — медленно произнёс Кол, подаваясь вперёд в кресле.

Дерево скрипнуло под его весом. Его пальцы сжали стакан так, что тот жалобно зазвенел.

Марсель отступил назад, насколько позволяло кресло, и поднял руки в примирительном жесте.

— Успокойся, Кол. Я ведь ничего не сделал. Только посмотрел. Это не преступление.

— Я знаю, как ты смотришь на женщин, Марсель, — сказал Кол, и в его голосе послышалось рычание. — И я не позволю тебе смотреть так на неё.

Дарвина на диване медленно закрыла книгу и села, положив руки на живот. Она наблюдала за этой сценой с непроницаемым лицом, но внутри неё всё напряглось. Она видела, как в глазах Кола вспыхнул тот самый огонь — опасный, дикий, собственнический.

Марсель заметил это тоже. Он осторожно опустил руки и сказал примирительно:

— Кол, мы друзья. Мы прошли через ад вместе. Ты знаешь, что я никогда не предам тебя. Тем более из-за женщины.

— Она не просто женщина, — резко ответил Кол. — Она мать моего ребёнка. Моя женщина.

Последние слова он произнёс с особой интонацией, и Дарвина почувствовала, как мурашки пробежали по её спине. Она никогда не слышала, чтобы он называл её своей. Не в таком тоне. Не с такой уверенностью.

Кол медленно откинулся на спинку кресла, допил бурбон одним долгим глотком и поставил пустой стакан на стол. Затем перевёл взгляд на Дарвину.

Их глаза встретились.

В этом взгляде было что-то новое. Что-то, чего она не видела раньше. Не просто уважение. Не просто признание её силы. Что-то глубже. Теплее. Опаснее.

Она смотрела на него, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на ответ. Но она быстро опустила ресницы, пряча этот проблеск.

— Давайте вернёмся к плану, — сказала она ровным голосом. — У нас есть время только до рождения ребёнка. Мы не можем тратить его на выяснение отношений.

Кол усмехнулся уголком губ — едва заметно, но Дарвина уловила это движение.

— Она права, — сказал он, возвращаясь к карте. — Марсель, покажи мне расположение их основных сил.

Марсель вздохнул с облегчением, радуясь, что конфликт удалось замять. Он наклонился над картой и начал указывать на отмеченные точки.

— Основной клан ведьм сосредоточен за Новым Орлеаном, вот здесь. У них есть барьер, который мы не можем переступить. Это не обычная магия. Это древняя, тёмная, против вампиров и оборотней.

— Ребёнок пробьёт его, — сказал Кол уверенно.

— А если ребёнок не выживет? — спросил Марсель осторожно.

Кол замер. Его пальцы, которые только что чертили линии на карте, остановились.

— Выживет, — сказал он жёстко. — Я не допущу другого исхода.

Дарвина, слушавшая их разговор, положила руку на живот. Она чувствовала, как внутри неё шевелится маленькая жизнь — толчки, перевороты, дыхание. Её ребёнок. Её и Кола.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Колом. На этот раз она не отвела взгляд.

— Я сделаю всё, чтобы он родился здоровым, — сказала она тихо, но твёрдо. — И я сделаю всё, чтобы помочь тебе уничтожить их.

Кол кивнул. Между ними пробежала искра — невидимая, но ощутимая.

Марсель, чувствуя, что его присутствие здесь становится лишним, откашлялся.

— Я, пожалуй, пойду проверю посты, — сказал он, поднимаясь. — Нам нужно усилить охрану периметра, пока ведьмы не нанесли ответный удар.

— Иди, — разрешил Кол, не отрывая взгляда от Дарвины.

Марсель вышел, закрыв за собой дверь. В кабинете остались только они двое — ведьма и гибрид, разделённые столом, картой и пустым стаканом из-под бурбона.

Кол медленно встал и обошёл стол. Дарвина поднялась с дивана, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее.

Он подошёл к ней вплотную. Так близко, что она могла чувствовать запах его одеколона, смешанный с запахом бурбона и едва уловимым ароматом крови.

— Ты моя, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты и ребёнок. И я никому не позволю причинить вам боль.

Она подняла голову, глядя ему прямо в глаза.

— А кто сказал, что я согласна быть чьей-то? — спросила она дерзко.

Кол усмехнулся, и в этой усмешке было что-то дикое, опасное и в то же время невероятно притягательное.

— Ты уже согласна, — ответил он, проводя пальцем по её скуле. — Ты просто ещё не готова это признать.

Она не отстранилась. И этот жест стал их маленьким секретом, который оба решили пока не обсуждать вслух.

Кол вернулся к карте в одиночестве. В голове у него крутились мысли — о ведьмах, об оборотнях, о ребёнке. И о ней.

Дарвина лежала на диване, притворяясь спящей, но на самом деле наблюдая за ним сквозь ресницы. Она видела, как он водит пальцем по карте, как хмурится, как проводит рукой по волосам.

Она видела, как он смотрел на неё, когда думал, что она не смотрит.

И глубоко внутри неё, там, где жила её собственная боль и жажда мести, начало зарождаться что-то новое. Что-то, чему она не была готова дать имя.

Но это чувство росло. Тёплое. Опасное. Настоящее.

Как пламя, которое разгорается из маленькой искры.

СКОВАННЫЕ МЕСТЬЮ | 11

Дверь спальни закрылась за ними с тихим щелчком. Кол повернул ключ в замке. Даже здесь, в его собственном доме, среди вампиров, которые должны были быть ему верны, он не чувствовал себя в полной безопасности. Слишком долго он отсутствовал. Слишком многое изменилось.

Дарвина уже ступила в центр комнаты, с наслаждением потягиваясь. Её руки взметнулись вверх, и короткое платье шоколадного оттенка поползло вверх, обнажая округлившиеся бёдра. За шесть месяцев беременности её ноги округлились, стали мягче, женственнее, и эта перемена бросилась Колу в глаза.

Он остановился у двери, наблюдая за ней.

Вспомнил, какой она была в тот день, когда вытащила его из океана. Хрупкая, почти невесомая, с растрёпанными волосами и безумным блеском в зелёных глазах.

Теперь... теперь она стояла перед ним, расцветшая, полная жизни, с округлившимся животом, в котором рос их общий ребёнок. Её грудь налилась, бёдра стали шире, в движениях появилась та особая плавность, которая бывает только у беременных женщин.

Кол почувствовал, как внутри него просыпается зверь.

Не тот, что требовал крови и разрушений. Другой. Тот, что смотрел на неё и видел не ведьму, не союзницу, не оружие... а женщину. Его женщину.

Он весь день думал о ней. Каждую минуту, проведённую в кабинете с Марселем, он краем глаза следил за ней, ощущал её присутствие, вдыхал её запах. И сейчас, оставшись наедине, он не мог больше сдерживаться.

Дарвина, не оборачиваясь, подошла к кровати и начала раздеваться. Медленно, спокойно, без тени смущения. Платье скользнуло вниз по её плечам, и она переступила через него, оставшись в одном белье — коричневом кружевном комплекте, который обтягивал её округлившуюся задницу и полную грудь.

Кол сглотнул. Его член дёрнулся в штанах, наливаясь кровью.

Он тоже начал раздеваться. Медленно, как хищник, который не спешит, наслаждаясь предвкушением. Сбросил рубашку, обнажая мускулистый торс. Расстегнул ремень, стянул брюки, остался в одних трусах.

Дарвина сидела на кровати, спиной к нему, и взбивала подушку, готовясь ко сну. Её длинные каштановые волосы волнами закрывали спину, спускаясь до ягодиц. Колу нравились её волосы — густые, живые, настоящие. Как у истинной ведьмы.

— Здесь так жарко даже по ночам, — пожаловалась она, не оборачиваясь. В её голосе слышалась лёгкая усталость и раздражение от духоты.

Кол бесшумно приблизился к ней. Даже босиком он двигался как призрак — навык, который не теряется со временем.

Он встал у неё за спиной. Протянул руку и откинул её волосы на одно плечо, открывая шею. Затем медленно провёл двумя пальцами по её коже, там, где бился пульс — быстрый, неровный, живой.

Дарвина замерла.

— Кол? — она обернулась и увидела его совсем рядом, в опасной близости.

Его тёмно-синие глаза, почти чёрные при плохом освещении, смотрели на неё с голодом, который она уже научилась распознавать. Между её ног разлилось тепло, низ живота сладко потянуло. Она хотела его. Весь день она тоже думала о нём.

Кол опустил ладони на её округлившийся живот. Жест был собственническим, почти вызывающим. Он гладил её, чувствуя под пальцами тепло её тела и едва заметные шевеления ребёнка.

Соски Дарвины затвердели, проступив сквозь кружево. Она прикусила губу, глядя на него снизу вверх.

Между ними накалялось напряжение, почти осязаемое. Словно воздух в комнате наэлектризовался.

Дарвина полностью обернулась к нему, разворачиваясь на кровати. Это был жест приглашения — откровенный, без слов.

Кол не заставил себя ждать.

Он обхватил её лицо ладонями и с голодом впился в её губы. Это не был нежный, осторожный поцелуй. Это был поцелуй хищника, который наконец добрался до своей добычи. Глубокий, требовательный, почти грубый.

Дарвина ответила с той же страстью. Она запустила пальцы в его тёмные волосы, притягивая ближе, и скрестила ноги за его спиной, когда он навис над ней. Её ногти — короткие, тупые — заскребли по его спине, оставляя красные полосы.

Кол зарычал ей в рот. Его член, уже полностью твёрдый, упирался в её бедро через тонкую ткань трусов.

За шесть месяцев беременности они занимались сексом всего два раза — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы Дарвина забеременела. Тогда это было функционально. Грубо. Холодно. Почти механически.

Теперь всё было иначе.

Сначала их связывала только месть. Общая цель. Сделка, скреплённая кровью и магией. Но за эти месяцы что-то изменилось. Взгляды, которые задерживались дольше положенного. Случайные прикосновения, которые не были случайными. Разговоры по ночам, когда они оба притворялись, что спят.

Теперь между ними было нечто большее. Нечто сильное и пугающее.

Кол оторвался от её губ и спустился поцелуями вниз — по шее, по ключице, к груди. Он оттянул кружево зубами и взял сосок в рот, обводя его языком, посасывая.

Дарвина выгнулась дугой, запрокинув голову и тихо застонав.

— Кол... — выдохнула она, вплетая пальцы в его волосы. — Пожалуйста...

Он переключился на другую грудь, уделяя ей столько же внимания. Его руки скользили по её телу — по животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног. Он изучал каждую линию, каждый изгиб, каждую новую округлость, которую дала ей беременность.

Когда он наконец стянул с неё трусы, она уже была влажной и готовой. Он видел это по тому, как блестели её складки, как она подавалась бёдрами навстречу его пальцам.

Кол медленно вошёл в неё.

Даже будучи осторожным, он чувствовался внутри неё огромным — каждый дюйм его длины и толщины растягивал её, заполнял до предела. Дарвина выдохнула, запрокинув голову, и прикрыла глаза.

Кол двигался медленно. Размеренно. Каждый толчок был глубоким, но контролируемым. Он боялся причинить ей боль, боялся навредить тому маленькому существу, что росло внутри неё.

Но Дарвине этого было мало.

— Сильнее, Кол, — прошептала она между стонами. — Двигайся быстрее.

Он замер, глядя на неё.

— Ты уверена?

— Да, — выдохнула она, зарываясь пальцами в его влажные от пота волосы. — Трахай меня. Не бойся.

Он зарычал — низко, гортанно, по-звериному — и ускорился.

Комната наполнилась звуками их тел — влажными шлепками, глубокими стонами, сбитым дыханием. Кровать скрипела в такт их движениям, простыни сбились под ними, скомканные и влажные от пота.

Дарвина обхватила его ногами, притягивая глубже, и вскрикнула, когда он вошёл в неё под определённым углом. Её ногти оставляли красные дорожки на его плечах.

— Да... вот так... — выдохнула она.

Кол наклонился, целуя её шею, покусывая мочку уха, и продолжал двигаться в ней. Его ладони скользили по её бёдрам, гладя мягкую, налившуюся плоть.

— Ты такая красивая, — прохрипел он ей в ухо. — Беременная. Моя.

Она застонала громче, выгибаясь навстречу каждому его толчку.

От жары их тела покрылись потом. Комната пропахла сексом — резким, солёным, животным запахом их тел и соков. В воздухе витало что-то необузданное, первобытное, что не поддавалось контролю.

— Я сейчас... — выдохнула Дарвина, чувствуя, как внутри нарастает волна.

— Кончи для меня, — приказал Кол хрипло. — Давай.

Она вскрикнула, сжимаясь вокруг него, и волна удовольствия накрыла её с головой. Кол последовал за ней через несколько толчков, изливаясь в неё с глухим рыком, и замер, тяжело дыша.

Они остались в этой позе — он всё ещё внутри неё, их тела сплетены, покрыты потом, тяжело дышат.

Кол медленно вышел из неё и упал рядом на кровать. Его грудь часто вздымалась, блестя от пота в тусклом свете уличных гирлянд, проживающих сквозь щель в шторах. Мышцы дрожали от напряжения.

Он устроил свою руку под её головой и положил ладонь на округлившийся живот. Она инстинктивно придвинулась к нему, чувствуя тепло его тела рядом с собой.

— Оборотни все так воняют, когда потеют? — спросила она с озорством в голосе, и в её зелёных глазах блеснули смешинки.

Кол на секунду замер, а затем искренне, громко рассмеялся — низким, бархатистым баритоном, который эхом отразился от стен комнаты. Он сильно сжал её бедро — не больно, а скорее напоминая, что она разговаривает с первородным.

Кол усмехнулся, покачав головой, а затем наклонился и прижался к её губам — на этот раз нежно, почти ласково. Его пальцы гладили её живот, ощущая, как внутри неё шевелится их ребёнок.

Она ответила на поцелуй, придвигаясь ближе, и положила ладонь ему на грудь — туда, где билось его сердце.

— Я никогда не думала, что буду чувствовать это, — тихо сказала она, когда их губы разомкнулись.

— Что именно? — спросил он, глядя на неё своими тёмными глазами.

— Это, — она обвела рукой пространство между ними рукой. — Спокойствие. Тепло. Желание просто быть рядом.

Кол молчал несколько секунд, а затем его пальцы переплелись с её.

— Я тоже не думал, — признался он. — Я привык видеть в людях только инструменты или врагов. Но ты... ты стала чем-то другим.

Она подняла на него взгляд.

— Чем же?

Он улыбнулся — уголками губ, почти незаметно.

— Смыслом.

Она прикусила губу, чувствуя, как тепло разливается в груди. Она не знала, была ли это любовь. Но это было что-то настоящее. Сильное. И пугающее.

— А наши планы? — спросила она тихо. — Месть?

— Никуда не денутся, — ответил он, и его голос стал твёрже. — Мы уничтожим их. Всех. Но теперь я знаю, ради чего я это делаю.

— Ради чего?

Он повернулся к ней, встретившись с ней взглядом.

— Ради вас. Тебя и ребёнка.

Дарвина почувствовала, как глаза защипало. Она быстро моргнула, прогоняя слёзы, и уткнулась носом в его плечо.

— Мы сделаем это вместе, — прошептала она. — Я не позволю им забрать у меня ещё кого-то.

Кол обнял её, прижимая ближе, и поцеловал в макушку.

— Спи, — сказал он тихо.

Она кивнула, чувствуя, как усталость накрывает её тёплой волной. Его рука на её животе была тёплой и надёжной. Сердце билось ровно рядом с её щекой.

За окном шумела ночь, но в этой комнате, в этой постели, было спокойно.

СКОВАННЫЕ МЕСТЬЮ | 12

Дарвина вышла на открытый балкон, надеясь глотнуть ночного воздуха, который хоть немного остудил бы её разгорячённую кожу. Беременность делала её чувствительной к жаре, а напряжение последних дней только усиливало дискомфорт.

Она облокотилась на каменные перила, вглядываясь в тёмный двор. Луна пряталась за облаками, и только редкие факелы отбрасывали пляшущие тени на стены особняка. Вампиры патрулировали периметр, их движения были бесшумными и быстрыми. Оборотни, вернувшиеся из лесов, заняли позиции у ворот.

Дарвина уже собиралась вернуться в комнату, как вдруг её взгляд упал на нечто, разбросанное у основания балкона, прямо на каменных плитах двора.

Фиолетовые лепестки.

Аконит.

Волчий яд.

Её сердце пропустило удар. Она перевела взгляд чуть дальше и увидела пепел — серый, мелкий, рассыпанный у порогов дверей, ведущих в комнаты вампиров.
Пепел рябины.

Нет.

Мысль ударила молнией. Не может быть. Они уже здесь.

Сердце бешено застучало, кровь прилила к лицу, а затем отхлынула, оставляя её бледной.

— Кол! — закричала она, не узнавая собственный голос — в нём звучала паника, которую она не могла контролировать.

Топот тяжёлых шагов. Дверь кабинета распахнулась, и Кол вылетел в коридор, застывая на мгновение, оценивая ситуацию. Его глаза — тёмно-синие, почти чёрные — метнулись к ней.

— Что случилось? — спросил он, уже подходя к ней быстрыми шагами.

Дарвина указала вниз дрожащей рукой.

— Они уже здесь, Кол.

— Кто они? — его голос был резким, но в нём проскальзывала напряжённость.

— Ведьмы, — выдохнула она, заставляя себя говорить чётко, несмотря на то, что внутри всё сжималось от страха. — Скажи оборотням — ничего не есть и не пить. Они могли подсыпать аконит. Волчий аконит.

Кол побелел.

Дарвина уже не ждала его реакции. Она рванула вниз по лестнице, игнорируя, как Кол крикнул ей вслед. Она должна была действовать. Пепел рябины — смертельная ловушка для вампиров. Если кто-то из них переступит порог, где рассыпан этот пепел, он получит магический удар, который может парализовать или убить.

Она вбежала в холл и ногой сметала пепел с порогов. Белый порошок взметнулся в воздух, оседая на её босых ногах. Она кашлянула, но продолжала — дверь за дверью, коридор за коридором.

Кол догнал её, схватив за локоть.

— Дарвина, прекрати! Ты не должна...

— Если я не сделаю это, твои вампиры умрут! — отрезала она, вырывая руку. — Ты хочешь, чтобы они падали один за другим, отравленные этим проклятым пеплом?

К ним выбежал Марсель. Его лицо было сосредоточенным, бледным, на виске пульсировала жилка.

— Что за шум? — спросил он, окидывая взглядом разбросанный пепел и сбившееся дыхание Дарвины.

— Обыскать каждый угол, — приказал Кол, и в его голосе зазвенела сталь. — Найти этих вонючих ведьм и сжечь у всех на глазах. Пусть видят, что ждёт любого, кто посмеет сунуться в мой дом.

Марсель кивнул и исчез, отдавая распоряжения вампирам. Шаги сотрясли коридоры.

Кол повернулся к Дарвине. Его глаза горели.

— Иди сюда, — он взял её за руку, крепко, почти до боли, и потянул за собой. — Тебе нельзя здесь находиться.

Они поднялись на второй этаж, в кабинет. Кол завёл её внутрь, запер дверь на ключ и повернулся к ней.

Сел в кресло.

— Иди ко мне, — сказал он тихо, но властно.

Дарвина подошла, и он притянул её к себе на колени, усаживая боком. Его руки легли на её живот — округлившийся, твёрдый, вмещающий их будущее.

Дарвина нервно грызла ноготь, метая взгляды по углам кабинета, словно ожидая, что из тени выскочит ведьма с ножом или с магическим проклятием.

— Как они могли сюда пробраться? — спросила она, не в силах унять дрожь в голосе. — Я наложила защитные чары. Марсель расставил патрули. Как?

Кол вздохнул. Его рука гладила её бедро, успокаивающим движением, хотя внутри него бушевала буря — он чувствовал это по тому, как его пальцы сжимались и разжимались на её коже.

— Рано или поздно они бы сделали это, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие. — Они узнали про ребёнка. Про трибрида. Это только вопрос времени, когда они начали охоту.

Дарвина зажмурилась, чувствуя, как подступают слёзы отчаяния.

— Наш план... он рушится! Если это должно было случиться, то после рождения ребёнка. Когда он будет достаточно силён. Когда я восстановлюсь. Когда мы будем готовы. А сейчас...

— Тише, — Кол прижал её к своей груди. Его сердце билось ровно, сильно, успокаивающе. — Успокойся, Дарвина. Подумай о ребёнке. Тебе нельзя беспокоиться.

— Не могу, Кол, — прошептала она ему в рубашку, вдыхая его запах — смесь кожи, металла и чего-то дикого. — Они внутри. Они могут атаковать в любой момент. Я не могу быть спокойной, зная, что они хотят убить нас.

Кол обхватил её лицо ладонями, заставляя посмотреть на него.

— Посмотри на меня.

Она подняла взгляд.

— Пока я жив, никто не тронет тебя и нашего ребёнка, — сказал он твёрдо. — Поняла?

Она кивнула, но в зелёных глазах всё ещё плескался страх.

Вдруг в дверь постучали. Три коротких удара.

— Кол, — голос Марселя был напряжённым. — Мы нашли одну.

Кол рывком поднялся, увлекая Дарвину за собой. Они вышли из кабинета и спустились по лестнице по лестнице, к выходу во двор.

Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, но пропитанный запахом дыма и крови.

В центре двора, окружённая вампирами, стояла молодая ведьма. Её руки были связаны за спиной светящимися магическими путами. Платье порвано, на лице — ссадины. Но в глазах горела ненависть, которая могла бы испепелить целый лес.

Дарвина узнала её.

Это была одна из младших — из её бывшего клана. Девушка, с которой она когда-то делила комнату, изучала травы, смеялась над шутками. Теперь она стояла здесь, пленница, и смотрела на Дарвину с презрением и яростью.

— Предательница! — крикнула ведьма, и её голос разорвал тишину ночи. — Ты носишь под сердцем монстра! Ты продала нас ради своей похоти! Подстилка!

Она плюнула на землю. Слюна смешалась с пылью.

Лицо Кола окаменело. Он повернулся к вампиру, стоящему рядом с ведьмой, и кивнул. Одним коротким, едва заметным движением головы.

Вампир не стал медлить.

Его рука пробила грудь ведьмы быстрее, чем глаз мог уследить. Раздался влажный хруст — ломающиеся кости, разрываемая плоть. Кровь брызнула на землю, окрашивая камни в тёмно-алый.

Вампир вырвал сердце — ещё тёплое, ещё бьющееся — и швырнул его на землю с глухим шлепком.

Тело ведьмы рухнуло.

— Сжечь, — приказал Кол холодно. — Пусть никто не найдёт даже праха.

Двое вампиров подхватили тело и унесли. Через минуту во дворе заполыхал костёр, освещая лица присутствующих оранжевыми отблесками.

Дарвина смотрела, как пламя лижет кожу той, кто когда-то был её подругой. Она хотела чувствовать торжество. Мщение. Но вместо этого в груди разрасталась пустота.

Кол обнял её за плечи, притягивая к себе.

— Это только начало, — сказал он тихо. — Они будут приходить снова. И снова.

Дарвина молчала. Она смотрела в огонь, думая о ребёнке под сердцем.

О маленьком трибриде, который ещё не родился, но уже стал причиной войны и оружием.

СКОВАННЫЕ МЕСТЬЮ | 13

Солнце ещё не взошло, но небо за окном уже начало наливаться бледно-розовым светом. В комнате, которую Кол приказал подготовить для родов, воздух был спёртым, тяжёлым от пота, крови и едва уловимого запаха страха. Дарвина лежала на широкой кровати, её тело выгибалось дугой от очередной схватки. Простыни под ней сбились в мокрый ком, а тонкая ночная рубашка прилипла к телу, пропитанная потом насквозь.

— Тужься. Ещё немного, — голос одной из девушек, низкий и шипящий, звучал где-то на грани сознания. Дарвина сжала челюсти до скрипа зубов, чувствуя, как каждая мышца внизу живота разрывается от нечеловеческого напряжения. Ей казалось, что из неё вытягивают саму жизнь — медленно, нить за нитью.

За дверью Кол стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Его пальцы сжимали косяк так, что дерево жалобно трещало, готовое рассыпаться в щепки. Каждый крик Дарвины, долетавший из-за тяжелой дубовой створки, вонзался в него осколком стекла. Жестокий тиран, перед которым трепетали вампиры, оборотни и люди, здесь, в этом коридоре, превратился в сгусток нервов. Он не знал, что делать с этой беспомощностью. Власть, сила — всё это было бесполезно против того, что происходило с ней за этой проклятой дверью.

Внезапно тишина ударила по ушам сильнее, чем крики. Кол замер, прислушиваясь. Ни звука. Только его собственное рваное дыхание и гул крови в ушах. Он уже готов был выбить дверь с петель, когда створка приоткрылась. На пороге стояла одна из вампирш, её руки были по локоть в крови.

— Дарвина зовёт вас.

Он толкнул дверь плечом и шагнул внутрь. Запах ударил в нос — железный привкус крови смешивался с чем-то сладковатым, первобытным. Дарвина лежала на кровати, и вид её заставил его сердце пропустить удар. Кровь. Её было слишком много. Алая лужа расползалась по простыне между её ног, и женщины суетились вокруг, пытаясь остановить поток.

— Кол... — её голос прозвучал тихо, сипло, словно каждый звук давался ей с трудом.

Он подошёл к ней, взял её влажную руку в свои ладони. Её лицо было мертвенно-бледным, мокрым от холодного пота и слёз, которые непрерывно текли по вискам.

— Я не смогу, — прошептала она, и в её глазах плескалась такая глубокая, затравленная боль, что у Кола перехватило горло. — Мне так больно.

— Ты сможешь, — ответил он, и его голос, обычно стальной и резкий, дрогнул. — Посмотри на меня. Не закрывай глаза, Дарвина. Слышишь? Ты сильная. Ты справишься. Я верю в тебя.

Он наклонился и поцеловал тыльную сторону её ладони, чувствуя солёный привкус пота и металлический привкус крови. Она покачала головой слабо, почти незаметно. На её губах появилась грустная, почти прощальная улыбка.

— Не вздумай, Дарвина, — его голос стал жёстче, в нём прорезалась паника. — Ты нужна мне, слышишь? Ты мне нужна.

— Кол... — её глаза, тусклые от боли, начали закатываться. Веки тяжело опускались, словно их налили свинцом.

В тот же миг из её тела вытащили ребенка. Раздался тонкий, пронзительный крик — жизнь, врывающаяся в этот мир на фоне угасающей другой. Но Кол даже не обернулся. Он смотрел только на Дарвину, на то, как её грудь перестаёт вздыматься, как лицо становится восковым.

— Нет, нет, нет! — рявкнул он, и в голосе его было столько ярости и отчаяния, что девушки шарахнулись в стороны.

Не думая ни секунды, он поднёс запястье ко рту и с силой прокусил вену. Кровь, густая и тёмная, горячая, как лава, хлынула наружу. Он прижал рану к губам Дарвины, вливая в неё свою суть, свою силу, свою бессмертную жизнь.

Она дёрнулась. Сделала судорожный вдох. Горло снова дёрнулось, втягивая алую жидкость. Она дышала. Жива.

Кол перевёл дыхание, чувствуя, как адреналин отпускает хватку. Только тогда он поднял голову.

— Эта девочка, — произнесла одна из девушек, держа на руках закутанный в чистую простыню сверток. Малышка уже не кричала, а только всхлипывала, причмокивая.

Кол медленно повернулся. Впервые в жизни он чувствовал себя неуверенно. Он подошёл к девушке и заглянул в лицо малышки. Крошечное, сморщенное, с тёмными ресницами, которые уже сейчас обещали вырасти длинными, как у матери. Он не решился взять её на руки. Страх сломать, уронить, сделать что-то не так сковал его движения.

***

Через час, когда рассвет уже вовсю заливал комнату золотом и розовым, Дарвина лежала на чистой постели, одетая в свежую рубашку. Вампирши убрали комнату, вынесли пропитанные кровью простыни. В углу, в плетёной колыбели, мирно спала их девочка.

Кол сидел у кровати, сжимая руку Дарвины в своих ладонях. Он не отходил от неё ни на минуту. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас были теплыми и встревоженными.

Дарвина поморщилась. Свет резанул по глазам. Она медленно, словно через силу, приоткрыла веки. Первым, что она увидела, был Кол — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами и следами крови на рубашке.

— Как ты? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Я жива... благодаря тебе, — она слабо улыбнулась, всё ещё приходя в себя, ощупывая языком нёбо — во рту остался металлический привкус его крови. — Кто у нас?

Она повернула голову, взгляд упёрся в колыбель.

— Девочка, — ответил Кол, и в его голосе проскользнула нотка изумления, словно он сам до сих пор не верил в это. — Маленькая ведьмочка.

Улыбка Дарвины стала живой. Слёзы, которые она сдерживала с такой силой, наконец хлынули из уголков глаз, побежали по вискам, смешиваясь с остатками пота. Она впервые за долгое, бесконечно долгое время чувствовала себя счастливой. Неправильное, хрупкое, выстраданное счастье.

Кол без лишних слов наклонился и обнял её, прижимая к себе так осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Она обняла его в ответ, руки легли ему на спину, скользнули по лопаткам, и уткнулась лицом в его плечо, тихо всхлипывая.

СКОВАННЫЕ МЕСТЬЮ | 14

Прошёл год. Год, который вытянул из них все соки. Не потому, что ребёнок требовал внимания — Дарклин оказалась на удивление спокойной девочкой. Нет, проклятием стала охота. Ведьмы, почуявшие рождение новой силы, рыскали по окрестностям особняка каждую ночь. Кол лично сворачивал шеи троим смельчакам, посмевшим приблизиться к границам его территории. Дарвина выжигала их проклятия на подходах, чувствуя, как магия вытекает из неё, оставляя пустоту и усталость.

Они не покидали особняк. Ни разу за триста шестьдесят пять дней.

Кол часто стоял у колыбели, глядя на спящую Дарклин. Её тёмные ресницы отбрасывали тени на пухлые щёчки, маленькие пальчики сжимались в кулачки во сне. Он хотел, чтобы она выросла быстрее. Чтобы её сила окрепла настолько, что ни одна ведьма не посмела бы к ней приблизиться. Чтобы она могла защитить себя. Но в то же время его грудь сжималась от мысли, что это маленькое, хрупкое существо, которое он мог удержать на одной ладони, когда-нибудь перестанет нуждаться в нём.

Дарвина тренировалась. Дни и ночи напролёт она изучала древние фолианты, совершенствовала заклинания, усиливая свою магию до предела. Её пальцы были испачканы чернилами и пеплом, глаза горели бессонным огнём. Когда она спала — редко и урывками, — её тело дёргалось, а губы шептали слова силы.

Однажды утром она подошла к Колу, который держал Дарклин на руках, покачивая её и глядя в окно на серое небо.

— Мне нужно в лес, — сказала она.

Кол перевёл взгляд с окна на неё. Она выглядела измождённой, но в её глазах горела решимость.

— Там лучшее место для ритуала, который я пытаюсь провести. Мне нужна древняя земля.

— Хорошо, — кивнул Кол. — Я оставлю Дарклин на Марселя. Он присмотрит.

Марсель без слов принял девочку. Дарклин захныкала, но быстро успокоилась, уткнувшись носом в его грудь.

Кол и Дарвина вышли из особняка впервые за год. Свежий лесной воздух ударил в лёгкие, заставляя Дарвину глубоко вздохнуть, почти застонав от удовольствия. Запах хвои, влажной земли и грибов кружил голову. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, рисуя золотые пятна на мху.

— Ты знаешь здесь какое-нибудь магическое место? — спросила она, поворачиваясь к нему. Ветер играл с её длинными волнистыми волосами, и она убрала прядь за ухо.

— Да, — ответил Кол, внимательно наблюдая за ней. — Здесь, очень давно, жили сильные ведьмы. Оно около пруда. Там есть камень с древними рунами.

Глаза Дарвины загорелись любопытством. Она схватила его за руку, сжав пальцы.

— Покажи мне скорее это место.

Кол усмехнулся. Он не видел её такой живой уже целый год. Ведя её через лес, он чувствовал, как её ладонь дрожит от возбуждения. Внутри него тоже просыпалось что-то древнее, тёмное, что дремало весь этот год, заглушенное тревогой за ребёнка и усталостью.

Они вышли к пруду. Вода казалась чёрной, отражая нависшие ветви. У самого берега стоял валун — огромный, поросший мхом, с выбитыми на нём символами. Воздух здесь казался гуще, плотнее, пропитанный древней силой.

Кол отошёл к дереву, прислонился спиной к шершавой коре, засунул руки в карманы. Он смотрел, как Дарвина опускается на корточки перед камнем, проводит пальцами по рунам, что-то шепчет, изучая каждую линию. Она была полностью поглощена, ушла в себя, в магию.

А он смотрел на её фигуру.

На то, как джинсы обтягивают её задницу, обрисовывая каждый изгиб. На ямочки на пояснице, которые открывались, когда она наклонялась вперёд. На кружево — чёрное, тонкое — которое выглядывало из-под пояса джинсов, когда она тянулась к верхней части камня.

Внутри него зарычал зверь.

Почти год без этого. Без неё. Без её запаха, её вкуса, её тела под ним. Весь этот год они были заняты выживанием, и даже когда ночью они ложились в одну постель, сил хватало только на то, чтобы провалиться в сон.

Но сейчас, в этом лесу, пропитанном магией и древней силой, глядя на то, как её пальцы скользят по камню, как она покусывает нижнюю губу в задумчивости, — он чувствовал, как кровь закипает в жилах.

Кол оттолкнулся от дерева. Его шаги были почти беззвучными — вампирская природа позволяла двигаться бесшумно даже по сухим листьям. Он подошёл сзади, и Дарвина почувствовала его присутствие за секунду до того, как его руки легли на её плечи.

Он собрал её волосы в хвост, пропустил их сквозь пальцы, а затем намотал на запястье, потянув назад. Дарвина выгнулась, запрокинув голову, и подняла на него глаза. В них плескалось удивление, смешанное с чем-то более тёмным и голодным.

— Кол? Что ты делаешь? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

В его зрачках горел животный голод.

— Я собираюсь трахнуть тебя, — ответил он, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал как приговор. — Твой рот. Твою киску. Я собираюсь трахать тебя, пока ты не забудешь своё имя, ведьма.

Дарвина захлопала ресницами. Её взгляд медленно опустился вниз, к его ширинке, где уже угадывался набухающий контур. Она облизнула губы, и этот жест, такой простой и инстинктивный, заставил низ его живота сжаться.

Кол тоже опустил взгляд. Он смотрел, как она разворачивается к нему, всё ещё сидя на корточках. Она закусила губу — ту самую, которую он хотел попробовать на вкус прямо сейчас — и потянулась к его ремню.

Пальцы Дарвины дрожали от нетерпения, когда она расстёгивала молнию на его брюках. Звук расходящихся зубцов прозвучал громко в лесной тишине. Она запустила руку внутрь, нашла его член, уже полутвёрдый, и вытащила наружу.

Он был тяжёлым, горячим, пульсирующим под её пальцами. Она провела ладонью по стволу, от основания к головке, изучая его вес, его текстуру. На кончике уже выступила капля смазки, прозрачная и липкая. Дарвина провела по ней большим пальцем, размазывая.

— Давно ты хотел этого? — спросила она шёпотом.

— С того момента, как мы пришли сюда, — прорычал Кол. — Хватит болтать.

Она усмехнулась, но послушалась. Наклонив голову, она взяла его член в рот. Мягкие, тёплые губы сомкнулись вокруг головки, и Кол выдохнул сквозь стиснутые зубы. Его рука всё ещё сжимала её волосы, но теперь он не тянул — он направлял, задавая ритм.

Дарвина работала ртом умело, страстно, вбирая его глубже с каждым движением. Она знала, что ему нравится — когда она берёт почти полностью, когда язык обводит головку, когда она на мгновение задерживается, позволяя ему почувствовать горло. Она делала это с наслаждением, с голодом, который копился целый год.

Кол зарычал, чувствуя, как член упирается в заднюю стенку её глотки. Она не содрогнулась, не отстранилась — только сильнее сжала губы и продолжила двигать головой, принимая его всего.

— Хватит, — выдохнул он, вытаскивая член из её рта. Слюна соединила их тонкой нитью, блестящей на солнце. — Я хочу быть внутри тебя.

Он развернул её, толкнув грудью на камень. Холодная поверхность с древними рунами обожгла кожу, но Дарвина не возражала. Она упёрлась ладонями в шероховатый валун, прогнулась в спине, отставляя задницу.

Кол рванул её джинсы вниз, вместе с кружевными трусами, обнажая ягодицы. Между ними уже блестела влага — её киска была мокрой, готовой принять его. Он провёл пальцем по скользкой щели, собрал смазку и втолкнул внутрь. Дарвина ахнула, сжавшись вокруг его пальца.

— Какая мокрая, — прорычал он, добавляя второй палец. — Скучала по моему члену?

— Да, — выдохнула она, почти всхлипывая. — Сильнее, Кол. Трахни меня сильнее.

Он вытащил пальцы и заменил их членом. Одно резкое, грубое движение — и он вошёл в неё полностью, до самого основания. Дарвина закричала — не от боли, а от заполнения, от того, как его ствол растягивал её стенки, как он наполнял её целиком.

Кол начал двигаться. Жёстко. Грубо. Как животное. Он вбивался в неё снова и снова, его бёдра хлопали по её ягодицам, создавая влажный, непристойный звук. Он наклонился вперёд, сжимая её плечи, и зарычал ей в ухо:

— Каждую ночь я представлял, как вхожу в тебя, как ты кончаешь на мой член.

— Я тоже, — простонала она, выгибаясь навстречу каждому его толчку. — Я хотела этого так сильно...

Он ускорился. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки. Камень под ней нагрелся от тепла их тел, и руны засветились тусклым светом, словно впитывая их энергию. Лес замер вокруг них — даже птицы замолчали, только звуки их дыхания и шлепки тел разрывали тишину.

Кол чувствовал, что приближается к краю. Член пульсировал внутри неё, каждый толчок становился глубже, отчаяннее.

— Кончи в меня, — выдохнула Дарвина.

— Хочешь второго ребёнка? — усмехнулся Кол.

— Нет, я просто хочу чувствовать твою сперму внутри.

Эти слова сломали последний барьер. С глухим рыком он вогнал член в неё до упора и излился горячими, толстыми струями. Она кончила вместе с ним — её тело содрогнулось, стенки сжались вокруг его пульсирующего ствола, высасывая каждую каплю.

Они замерли на несколько долгих мгновений, тяжело дыша. Кол медленно вышел из неё, и смесь их соков потекла по её бедру, капая на древний камень.

Дарвина повернула голову и посмотрела на Кола с мутным, удовлетворённым взглядом.

— Я знала, что ты не сможешь удержаться.

— Ты хотела этого, — ответил он, поправляя штаны. — Не ври.

Она улыбнулась, медленно выпрямляясь. Её ноги дрожали, и она опёрлась на камень, чтобы устоять.

— Не вру. Но теперь я готова к настоящему ритуалу.

Кол хмыкнул, заправляя рубашку. Он смотрел, как она опускается на колени перед камнем, проводит пальцами по рунам. Её губы шептали древние слова, и воздух вокруг начал вибрировать от силы.

— Ты будешь смотреть? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я никуда не уйду, — ответил Кол, прислоняясь к дереву. — Я буду охранять тебя. Как всегда.

Дарвина улыбнулась, закрывая глаза, и начала ритуал. А Кол стоял рядом, чувствуя, как древняя магия поднимается из земли, и зная, что эта женщина — его ведьма — достойна всего, что он может ей дать.

СКОВАННЫЕ МЕСТЬЮ | 15

Ночь окутала особняк густой, непроницаемой тишиной. Луна пробивалась сквозь тяжёлые шторы, рисуя серебристые полосы на полу спальни.

Дарвина лежала на спине, одна рука закинута за голову, дыхание ровное и глубокое. Её волосы разметались по подушке тёмным ореолом. Кол спал на боку, лицом к ней, его рука покоилась на талии Дарвины.

Годовалая Дарклин спала между ними, сжавшись в крошечный комочек. Её тёмные ресницы отбрасывали тени на пухлые щёчки, розовые губки были приоткрыты, а пальчики сжимали край одеяла. Она что-то бормотала во сне — тот неразборчивый детский лепет. Казалось, ей снился сон, полный образов, недоступных взрослому пониманию.

Но вот бормотание прекратилось.

Дарклин замерла, а затем, не открывая глаз, начала двигаться. Медленно, словно во сне, она сползла с кровати. Её босые ножки бесшумно коснулись прохладного деревянного пола. Она стояла неуверенно, покачиваясь, но не падала.

И пошла.

Маленькие ступни шлёпали по полу, издавая тихие, почти незаметные звуки. Она направлялась к двери. Её движения были странно целенаправленными для ребёнка, который, казалось, всё ещё спал.

Чутьё Кола сработало мгновенно.

Он открыл глаза, не делая резких движений. Сначала его рука скользнула по постели туда, где должна была лежать Дарклин. Пустота. Холодная простыня. Он приподнялся на локте, и его взгляд метнулся по комнате, привыкший к темноте.

Увидев маленькую фигурку, стоящую у закрытой двери, он замер. Дарклин тянула ручки к ручке, но не могла дотянуться. Она не плакала, не звала на помощь — просто стояла, словно ожидая, что дверь откроется сама.

Кол бесшумно поднялся с кровати, стараясь не разбудить Дарвину. Он подошёл к дочери и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Ты напугала меня, малышка, — прошептал он, протягивая к ней руки. — Пойдем спать.

Но Дарклин не потянулась к нему. Вместо этого она медленно повернула голову и посмотрела на него.

У Кола перехватило дыхание.

Её глаза были чёрными.

Абсолютно чёрными. Без белков, без зрачков — две бездонные чёрные дыры, в которых отражался лунный свет, делая их ещё более пугающими. Он видел такие глаза раньше. У Дарвины, когда она практиковалась с сильными заклинаниями. Когда магия вытекала из неё слишком быстро, затопляя сознание.

Но у годовалого ребёнка?

Кол напрягся. Его природа оборотня требовала защищать, но от чего защищать собственного ребёнка, когда источник опасности — внутри неё? Он не знал, что делать. Впервые за долгое время он почувствовал почти животный страх.

Дарклин подняла руку и ткнула пальчиком в дверь. Жест был требовательным, настойчивым.

— Открой, — казалось, говорило её молчание.

Колеблясь лишь секунду, Кол потянулся к ручке и повернул её. Дверь распахнулась, выпуская их на балкон.

Ночной воздух ударил в лицо прохладой, пахнущей сырой землёй и хвоей. Луна висела высоко, заливая балкон серебряным светом. Дарклин, не дожидаясь отца, зашлёпала босыми ножками по каменному полу, направляясь к перилам.

Кол шёл за ней, готовый в любой момент схватить её, если она попытается перелезть через ограждение. Но девочка остановилась у самого края балкона. Она повернулась к нему и протянула ручки, требуя, чтобы её взяли.

Кол подхватил её, прижимая к груди. Она была такой лёгкой, такой хрупкой в его руках. Её маленькое сердечко билось быстро-быстро, но ровно. Она не боялась. Она чувствовала — нет, знала.

Дарклин подняла руку и указала пальчиком вниз.

Кол проследил за её жестом. Высокий бетонный забор, окружающий особняк, казался непреодолимой преградой. Но за ним, в кустах, что-то шевелилось. Сначала Кол подумал, что это животное — может быть, лиса или кабан. Но движения были слишком скоординированными, слишком человеческими.

А затем из тени показались головы.

Две. Три. Пять.

Ведьмы.

Они прятались в кустах, наблюдая за особняком. Они ждали. Выслеживали.

Кол почувствовал, как внутри него закипает ярость. Эти твари снова посмели приблизиться к его дому. К его семье. К его дочери.

Дарклин смотрела на них своими чёрными глазами, и на её губах появилась странная, недетская улыбка. Она знала, что они там. Она чувствовала их.

Кол быстро вернулся в спальню, аккуратно опустил Дарклин на кровать и вышел в коридор. Он не стал будить Дарвину — она нуждалась в отдыхе после изнурительной недели практики. Вместо этого он направился в комнату Марселя.

Он спал сидя в кресле, но открыл глаза, едва Кол переступил порог.

— Ведьмы, — коротко сказал Кол. — За забором. Пятеро. Убей их. Всех.

Марсель не задавал вопросов. Он просто кивнул, поднялся и исчез в темноте, бесшумный, как тень. Кол слышал, как он будит других вампиров, как они собираются внизу, готовые к охоте.

Он вернулся в спальню.

Дарвина пошевелилась, когда он лёг на кровать, и сонно пробормотала, не открывая глаз:

— Где вы были?

Кол устроился рядом, положив Дарклин между ними. Девочка уже спала, её глаза снова были зелёными — такими же, как у Дарвины. Маленькие пальчики сжимали край одеяла, дыхание было ровным и спокойным. Ничто не напоминало о том, что несколько минут назад её взгляд был пугающе чёрным.

— У Дарклин пробудились силы, — сказал Кол. В его голосе звучала гордость.

Дарвина резко открыла глаза и приподнялась на локте, глядя на него с тревогой и удивлением.

— Что? Она же ещё маленькая...

— Я знаю, — перебил он. — Но это правда. Она вышла на балкон. Она показала мне ведьм, которые прятались за забором. Она чувствует их. Она видит их.

Дарвина перевела взгляд на спящую дочь. Её рука дрогнула, когда она коснулась мягких волос Дарклин.

— Это слишком рано, — прошептала она. — Она может не справиться с такой силой.

— Она справится, — твёрдо сказал Кол. — Она очень сильная. Сильнее, чем ты думаешь. И будет ещё сильнее, когда вырастет.

Он замолчал, глядя на спящую девочку. Луна освещала её лицо, делая его почти прозрачным, неземным.

— Её все будут бояться, — добавил он, и в его голосе не было сомнения. Только уверенность. Только гордость.

Дарвина вздохнула, но ничего не ответила. Она легла обратно, придвинулась ближе к дочери, обнимая её рукой. Кол сделал то же самое, и они лежали в тишине, слушая, как за окнами ночь наполняется криками умирающих ведьм.

Дарклин спала. Её глазки были закрыты, на губах застыла лёгкая улыбка. Она видела сны, полные силы и тьмы, и знала, что её родители рядом. Что они защитят её. Что они будут гордиться ею.

И когда первый луч рассвета коснулся горизонта, Дарклин открыла глаза. Они были зелёными, чистыми, детскими. Она посмотрела на отца, улыбнулась и протянула к нему ручки.

— Папа, — прошептала она.

И Кол, жестокий тиран, убивший сотни, почувствовал, как его сердце тает в груди.

СПОНТАННЫЙ БРАК | 1

Лоренцо

Я давно не вспоминал Антонио Франко, старого партнёра по бизнесу, который исчез из поля зрения почти десять лет назад. Он сослался на здоровье и ушёл. Я считал, что он просто стареет, устал. Но правда оказалась другой: после смерти жены он остался один с девятилетней дочерью, которая отказывалась принимать чужих нянь. Она плакала, билась в истериках, выгоняла каждую новую няню. И Антонио выбрал её. Поставил на себе крест, чтобы растить дочь самому.

И вот звонок. Неожиданный. Антонио, голос постаревший, усталый:

— Моя Виттория выросла. Возьми её в жёны, пожалуйста.

Я сначала думаю, что это шутка. Но нет. Он серьёзен.

— Ты знаешь меня, я знаю тебя. Ей нужен мужчина, который воспитает её. Я не смог этого сделать. Моя последняя надежда это ты.

Я смущён, почти оскорблён: почему именно я?

Но любопытство пересиливает. Я соглашаюсь на встречу. Просто встречу. Без обязательств. Однако внутри уже зреет мысль: я не видел Витторию почти десять лет. Тогда она была худенькой, вечно хмурой девчонкой с косичками и мокрыми от слёз глазами. Что из неё выросло?

Я глушу двигатель, и тишина в салоне сменяется глухим шумом улицы. Ресторан — дорогое место, с белыми скатертями, видными сквозь панорамные окна, с официантами в строгих жилетках. Но мой взгляд прикован не к фасаду, а к фигуре у входа.

Девушка.

Она стоит, прислонившись спиной к стене, и носком кроссовка поддевает пустую банку из-под газировки. Широкие джинсы, чёрный оверсайз-бомбер, кепка надвинута низко, почти скрывает глаза. Но даже так видно: ей плевать. На то, что банка с грохотом катится по плитке. На то, что посетители за стеклом оборачиваются и неодобрительно хмурятся. Она пинает банку снова, сильнее, будто нарочно провоцируя.

Я выхожу из машины. Шаги по асфальту, моя тень ложится на неё, перекрывая солнце.

Она замирает. Медленно поднимает голову.

Козырёк кепки скрывает лоб, но серо-голубые глаза — необычного, почти прозрачного оттенка, встречаются с моими. На губах играет лёгкая, чуть насмешливая улыбка, словно она ждала меня, но признавать этого не собирается.

— Ну привет, муженёк, — говорит она, чуть повернув голову, чтобы заглянуть мне в глаза из-под козырька.

— Я тебе не муженёк, — фыркаю я, засовывая руки в карманы.

— Но папа сказал ты им будешь.

Она пинает банку в сторону урны, попадает, но та отскакивает и катится обратно. Девушка только пожимает плечом, будто говоря: «и так сойдёт».

Её взгляд скользит по мне — быстрый, оценивающий, но без стеснения. Она рассматривает меня, мои часы, машину на парковке, и в глазах мелькает что-то вроде любопытства пополам с вызовом.

— Я думала ты вообще не явишься. Знаешь, как бывает, пообещают, а потом заняты.

— Идём, поговорим внутри.

Я прохожу мимо неё, даже не замедляя шага. Стеклянная дверь ресторана открывается, и меня обволакивает запах дорогой кухни. За столиками сидят парами, в пиджаках и платьях, тихо звенят бокалы.

Сзади топот кроссовок по мраморному полу.

— Эй! — её голос режет тишину зала. — Погоди! Ты такой высокий, я не успеваю!

Я слышу, как её широкие джинсы шуршат и хлопают на ходу, как она почти спотыкается о собственную штанину. Несколько голов оборачиваются. Один пожилой мужчина за соседним столиком поднимает бровь, глядя на её наряд, и тут же отворачивается, демонстративно поправляя галстук.

Девушка-хостес с натянутой улыбкой провожает нас к столику у окна. Я сажусь. Виттория плюхается напротив с таким видом, будто только что пробежала марафон. Кепку она не снимает, просто откидывается на спинку и складывает руки на груди.

— Спасибо, что подождал. Ты такой джентльмен, — цедит она, рисуя пальцами в воздухе кавычки.

В этом жесте вся она: дерзкая, наглая, но в уголках губ дрожит едва заметная улыбка, прячущаяся где-то в тени козырька.

Я подавляю смешок, беру меню в кожаной обложке.

— Выбирай, — коротко бросаю, показывая взглядом на меню.

Её глаза вспыхивают. Она хватает меню так жадно, что кажется, сейчас сожрёт и саму бумагу. Пролистывает быстро, почти не читая, но брови то поднимаются, то хмурятся — явно в восторге от выбора.

Подходит официантка с блокнотом и идеально уложенными волосами. Она окидывает Витторию беглым взглядом, но профессионально сохраняет лицо.

— Я буду… — Виттория говорит с таким наслаждением, будто зачитывает молитву, — маленькую пиццу «Маргарита», рёбрышки гриль с соусом барбекю и картошкой фри, апельсиновый сок и… — она поднимает глаза на официантку, — мороженое с солёной карамелью.

Официантка на мгновение замирает, потом ровным тоном уточняет:

— Десерт после основного блюда?

Виттория пожимает плечами.

— Как пойдёт. Можно сразу.

Я смотрю на неё, пытаясь прикинуть, как в ней помещается столько еды, и делаю заказ.

— Стейк средней прожарки и греческий салат.

Официантка кивает и уходит. Виттория снимает кепку — наконец-то — и встряхивает головой. Тёмно-русые волосы рассыпаются, падая чуть ниже плеч, две пряди остаются обрамлять лицо. Без кепки она выглядит намного женственнее, но взгляд остаётся тем же — детским.

Пока заказ готовят, я невольно наблюдаю за ней. Виттория сидит, откинувшись на спинку сиденья, но глаза её бегают по залу — по хрустальным люстрам, по белоснежным скатертям, по официантам в идеально отглаженных рубашках. Она вертит в пальцах салфетку, то складывая её треугольником, то сминая в комок. Взгляд её задерживается на паре за соседним столиком — мужчина в пиджаке что-то тихо говорит женщине в вечернем платье, и та смеётся, прикрывая рот ладонью.

Виттория отводит глаза, и я замечаю, как она на мгновение сжимает губы.

— Давно не была в таких местах? — спрашиваю я, скорее утверждая, чем интересуясь.

Она пожимает плечом, но ответ приходит не сразу. Виттория смотрит куда-то сквозь меня.

— В детстве, когда мама была жива, мы ходили в рестораны по выходным. Папа надевал рубашку, мама красила губы, а мне разрешали заказывать десерт первой. — Она усмехается, но в усмешке нет злости, только лёгкая грусть. — А потом… потом мы перестали. Денег стало меньше. Папа работал, но это было уже не то. Иногда захаживали в пиццерию, но… — она обводит рукой зал, — не сюда.

Я хочу что-то сказать, но в этот момент подходит официантка. Перед Витторией ставят пиццу — небольшую, с пузырчатой корочкой и расплавленным сыром. Затем приносят рёбрышки в тёмном соусе, золотистую картошку фри, высокий стакан апельсинового сока и отдельную тарелку с мороженым, политым янтарной карамелью. Мой стейк и салат ставят напротив.

Виттория смотрит на еду с почти благоговейным выражением. Она берёт кусок пиццы, откусывает и закрывает глаза. Из горла вырывается что-то среднее между вздохом и стоном удовольствия.

— Боже, это чертовски вкусно, — бормочет она с набитым ртом.

Я беру нож и вилку, отрезаю кусочек стейка. Кровь выступает розовыми каплями — прожарка идеальная. Наблюдаю, как Виттория с аппетитом, почти с жадностью, поглощает сначала пиццу, потом принимается за рёбрышки. Она берёт их руками, не стесняясь, макая в соус, облизывая пальцы. Лицо у неё при этом сосредоточенное, почти детское — ни капли кокетства, только чистое наслаждение.

— Ты так смотришь, будто я с другой планеты прилетела, — замечает она. — Что, девушки обычно заказывают салат и минералку, а потом говорят, что наелись?

Она пододвигает к себе тарелку с картошкой фри и с мальчишеским задором отправляет сразу три штуки в рот.

— Вкусно, когда не надо притворяться, — добавляет она, жуя. — Чего и тебе советую. А то сидишь такой серьёзный, стейк режешь, как хирург.

Я выдыхаю громче, чем намеревался, когда замечаю, как её свободные рукава снова на миллиметр не касаются тарелки, нависая над соусом барбекю — жирным, тёмным, липким. Виттория обгладывает рёбрышки, держа их в обеих руках, как пещерный человек свою добычу.

— Закатай рукава, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но раздражение просачивается сквозь зубы. — Испачкаешь.

Она поднимает на меня взгляд — серо-голубые глаза блестят, в них ни капли раскаяния. Виттория вылизывает костяшку пальца, медленно, обводя её языком, и мой взгляд невольно задерживается на этом движении дольше, чем следовало бы.

— Мои руки уже испачканы, — отвечает она, поднимая ладони, вымазанные в соусе, и демонстративно растопыривая пальцы. — Так что… — она кивает на свои рукава, — сделай это сам. Если тебя так бесит.

Я смотрю на неё пару секунд. Она не отводит взгляд, вызов в её глазах почти осязаемый, словно она хочет проверить, насколько далеко я готов зайти. Или, может, просто наслаждается тем, что заставляет меня делать то, что мне не хочется.

Мысленно выругавшись, я встаю. Наклоняюсь над столом, чувствуя, как взгляды других посетителей скользят по моей спине, как скатерть задевает бёдра, как запах её дешёвого шампуня и порошка мешается с ароматом дыма и жареного мяса.

Мои пальцы касаются манжеты её бомбера. Ткань грубая, плотная. Я подворачиваю край один раз, второй, открывая запястье. Вторая рука. Снова поворот. Я чувствую тепло её кожи, когда случайно касаюсь пальцами внутренней стороны руки — она тёплая, мягкая.

И в этот момент мой взгляд падает на её лицо. На губы. Испачканные в тёмном, почти чёрном соусе барбекю. Она облизала верхнюю губу, но след остался — на уголке рта, размазанный неровной полосой. И в этом есть что-то одновременно нелепое и… иное.

Сажусь обратно. Сиденье скрипит под моим весом. Виттория берёт очередное рёбрышко, откусывает и, жуя, невнятно мычит:

— Спа-а-а-асибо.

— Вытри рот салфеткой, — говорю я. — А то похожа на Джокера.

Она замирает на секунду. Затем прыскает. Смех вырывается из неё неожиданно — громкий, искренний, почти детский, с ноткой хрипоты. Она запрокидывает голову, машет рукой, из которой торчит обглоданная кость, и несколько человек за соседними столиками оборачиваются. Кто-то с неодобрением, кто-то с любопытством. Виттория не обращает на них внимания — она смеётся, и её плечи трясутся, и в этом смехе столько жизни, что это почти заразительно.

Я чувствую, как под взглядами чужих людей шевелится раздражение. Или, может, неловкость. Я не привык быть в центре внимания — не такого.

Я резко тянусь через стол, хватаю чистую салфетку и прижимаю её к её губам почти грубо, стирая соус.

— Ты ведёшь себя как ребёнок, Вита, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как её губы под тканью — мягкие, чуть приоткрытые — замирают на мгновение.

Она перестаёт смеяться. Резко. Так, будто кто-то повернул рубильник. Её глаза — эти странные серо-голубые — смотрят на меня в упор, и в них больше нет вызова. Только какая-то тишина. Изучение.

— Что? — переспрашиваю я, выпуская салфетку.

Она смотрит на меня ещё пару секунд. Затем медленно произносит:

— Ничего. Просто так меня называли папа… и мама. Когда она была жива.

Моя челюсть сжимается. Я поджимаю губы, отвожу взгляд. Не знаю, что ответить на это. Или знаю, но слова застревают где-то между горлом и языком.

Девушка коротко замирает — всего на секунду. И снова переключается на еду, прикрывает глаза от удовольствия.

Внутри меня что-то переворачивается. Редко встретишь такую цельную натуру — без масок, без этой вечной женской игры в недотрогу. Она не боится показать, что голодна, что ей вкусно. И это подкупает больше, чем любой флирт или откровенный вырез.

Я молча смотрю на Витторию, которая с неприкрытым наслаждением доедает мороженое, облизывая ложку так, будто это самый изысканный десерт в её жизни. Она замечает мой взгляд и ухмыляется, показывая кончик языка, испачканный в карамели.

— Что пялишься? — спрашивает она с вызовом.

Я отрезаю кусок стейка, стараясь сохранить невозмутимость.

— Я не пялюсь. Я пытаюсь понять, как твой отец вообще додумался предложить мне жениться на тебе.

Виттория отставляет пустую тарелку и с довольным видом откидывается на спинку стула, закидывая ногу на ногу. Её кроссовок громко стукается о ножку стола.

— Ну, папа сказал, что ты надёжный, богатый и что я буду при тебе как за каменной стеной. — Она пожимает плечами. — А я подумала: почему бы и нет? Всё равно делать нечего.

— И ты согласна выйти замуж за человека, которого видишь первый раз за десять лет? — я приподнимаю бровь.

— А почему нет? — она наклоняет голову набок, и две пряди волос падают ей на лицо. — Судя по тому, как ты закатал мне рукава и вытер рот, ты заботливый. Прямо как папа. Только моложе и симпатичнее.

Чёрт. Эта девчонка говорит всё, что приходит ей в голову, и, кажется, её совершенно не смущает ни разница в возрасте, ни то, что её отец работал на меня.

— Ты хоть понимаешь, что такое замужество?

Виттория закатывает глаза.

— Ой, да знаю я. Секс там, дети, дом, готовка. Ну, готовить я не умею, но научусь. А секс... — она хитро щурится. — Я слышала, что это приятно. Ты меня научишь?

Я чуть не давлюсь куском мяса. Приходится сделать глоток воды, чтобы прийти в себя.

— Вита, это не та тема, которую я хотел с тобой обсудить.

— Почему? — она искренне удивлена. — Это же естественно. Мы будем мужем и женой. Значит, будем это делать. Так почему бы не поговорить об этом сейчас?

Я провожу рукой по лицу, чувствуя, как начинает болеть голова. Эта девушка — ходячая катастрофа. Она не вписывается ни в какие рамки, не следует правилам приличия, говорит то, что думает, и, кажется, совершенно не осознаёт, как это выглядит со стороны.

Но при этом... при этом в ней есть что-то, что притягивает. Её искренность. Её открытость. Та лёгкость, с которой она существует в мире, который постоянно осуждает её за то, какая она есть.

— Допустим, мы поженимся. Что ты будешь делать? Чем заниматься? Сидеть дома и ждать меня с работы?

Виттория задумывается, постукивая ложкой по пустой тарелке.

— Ну... я могу тебе помогать. Носить кофе, отвечать на звонки, открывать двери важным дядям. Или могу сидеть дома, если ты не захочешь меня никому показывать, — она ухмыляется. — Буду встречать тебя в фартуке и без трусов, как в порно.

— Вита! — рявкаю я, привлекая внимание соседних столиков.

Она заливается смехом, запрокидывая голову. Её смех действительно звонкий, чистый, заразительный. Несколько человек оборачиваются, но вместо того чтобы смутиться, она машет им рукой.

— Да ладно тебе, расслабься. Жизнь слишком коротка, чтобы быть таким серьёзным. Моя мама так говорила.

При упоминании её матери я замечаю, как её улыбка становится чуть мягче, а в глазах мелькает тень грусти. Но она быстро прогоняет её, встряхивая головой.

— Слушай, — говорит она, подаваясь вперёд и опираясь локтями на стол, — папа боится, что после его смерти я останусь одна. У него никого нет, кроме меня, а у меня нет никого, кроме него. И я… я не умею быть такой, как все.

Мда. Она не такая, как все. Не шаблонная девушка, которая мечтает о бриллиантах и селфи в ресторанах. Она, блять, просто другая. И это бесит до скрежета зубов.

— Что с твоей одеждой? — я морщусь, не скрывая раздражения.

Она тут же принюхивается к себе. Наклоняет голову, проводит носом по плечу, потом по рукаву.

— А что с ней не так? — хмурится. — Я сегодня мылась, одежда постирана. Что тебе не нравится?

— Просто так одеваются парни, но не девушки, — выпаливаю я и тут же жалею. Это звучит как упрёк старого пердуна.

— Мне так удобно, — ворчит она, засовывая руки в карманы бомбера и отворачиваясь.

Вздыхаю. Откидываюсь на спинку сиденья, заставляя себя успокоиться. Провожу ладонью по лицу.

— Ладно, — говорю примирительно. — Хотя бы на свадьбу надень платье. А не эти уродские джинсы.

Она резко поворачивается, и в глазах — дьявольский огонёк. Ухмылка расползается медленно, как масло на горячем тосте.

— О, так теперь мне можно называть тебя мужиньком? — она почти мурлычет.

Я закатываю глаза. Скрещиваю руки на груди. Чувствую, как напрягаются мышцы под рубашкой.

— Не обольщайся, — цежу я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Но внутри меня раздирает противоречие. Действительно, нахуя я соглашаюсь на это? На неё? Она же… неудобная. Она сидит сейчас в этих мешковатых тряпках и смотрит на меня с такой уверенностью, будто я сам — её трофей.

И что-то в этом цепляет. Что-то глубоко внутри, не знающее логики.

СПОНТАННЫЙ БРАК | 2

Виттория

После ресторана Лоренцо отвозит меня домой. Я вхожу в прихожую, скидывая кроссовки, и тут же натыкаюсь на папу.

Он стоит взлохмаченный, с чашкой давно остывшего чая в руках. Свет из гостиной падает на его лицо, делая морщины глубже. Он выглядит так, будто не дышал всё это время.

— Ну? — выпаливает он, едва я переступила порог. — Как прошло? Ты хорошо себя вела? Не грубила? Не спорила? Что он сказал? Он согласился?

— Пап, — я морщусь, прижимая ладони к вискам. — Стоп. Тормози. Я только вошла.

Он набирает воздух, собираясь продолжить, но я перебиваю его:

— Всё нормально. Лоренцо согласился.

Я отвечаю с наигранной бодростью, как ребёнок, который рапортует о пятёрке. Потягиваюсь, хрустнув позвоночником, чувствуя, как напряжение вытекает из плеч.

Папа выдыхает. Его плечи опускаются, лицо разглаживается.

— Фух, — он проводит ладонью по лбу. — Я так переживал. Ты даже не представляешь.

— Представляю, — буркаю я, развязывая пучок на затылке. Волосы рассыпаются по плечам.

Папа не унимается. Он делает шаг ближе, его голос становится мягче, но в нём звучит та настойчивость, которая появлялась у него только в самые серьёзные моменты.

— Он хороший человек, — говорит папа. — Ты должна держаться его. Лоренцо надёжный. Такого, как он, сложно найти. Обещай мне, что будешь его слушаться, что не будешь выкидывать свои фокусы...

Я хмурюсь. Что-то в его тоне царапает внутри. Та спешка, с которой он говорит, та тревога — будто он пытается успеть сказать всё, что считает важным, пока не стало поздно.

— Не говори так, — перебиваю я. — Словно тебе завтра не станет.

Папа замирает. Потом выдавливает улыбку — такую жалкую, что у меня сжимается сердце. Он шагает ко мне и обнимает. Его руки, тёплые и большие, смыкаются на моей спине. Губы касаются макушки.

— Моя маленькая хулиганка, — шепчет он. — Я тебя очень люблю. Но не смогу всегда быть рядом.

— Папа!

Слёзы брызгают из глаз мгновенно, обжигая щёки. Я прижимаюсь лицом к его груди, вдыхая знакомый запах — его одеколон, домашний уют. Мои пальцы впиваются в его рубашку.

— Не надо, — всхлипываю я. — Пожалуйста. Не говори так.

В голове вспыхивает воспоминание о маме. Её запах. Её смех. Пустота, которая осталась после её ухода. Я едва выползла из того года. Едва научилась снова дышать.

— Прости, прости, — папа гладит меня по спине, ритмично, успокаивающе. Его ладонь шершавая и надёжная. — Всё хорошо. Я просто... я волнуюсь за тебя. Ты моя единственная дочка.

Я шмыгаю носом, утирая слёзы тыльной стороной ладони. Отстраняюсь, не поднимая глаз.

— На когда Лоренцо назначил свадьбу? — спрашивает папа, пытаясь перевести разговор в спокойное русло.

Я фыркаю. Внутри всё ещё болит, но его вопрос возвращает меня к реальности — к той дурацкой сцене в ресторане.

— Про свадьбу он ничего не говорил, — говорю я, вытирая мокрые щёки. — Кроме как чтобы я, цитирую: «была в платье, а не в этих уродских джинсах».

Папа замирает на секунду, а потом хохочет. Громко, от души, запрокинув голову. Его смех разлетается по прихожей, согревая холодный воздух.

— Я дам тебе телефон Лоренцо, — выдыхакт он, всё ещё улыбаясь. — Свяжешься с ним завтра. Обсудите всё. Хорошо?

— Хорошо, пап, — вздыхаю я.

***

Я валяюсь на кровати, даже не переодевшись со вчерашнего дня. Джинсы въелись в кожу, футболка сбилась набок, но мне плевать. В одной руке телефон, в другой — огрызок яблока, который я лениво грызу, глядя в потолок.

Пора.

Я набираю номер, который папа дал мне ещё вчера вечером. Гудки. Один. Второй. На третьем отвечает.

— Слушаю, — голос Лоренцо звучит настороженно, с лёгким металлическим оттенком.

— Привет, мужинёк! — выпаливаю я с весельем.

Тишина. Потом выдох. Тяжёлый, шумный, полный осознания.

— А, это ты, Вита, — говорит он, и я слышу шуршание — будто он откидывается на спинку рабочего кресла, устраиваясь поудобнее. — Уже успела соскучиться?

— Ага, каждую минуту о тебе думаю, — подкалываю. — Прямо жить без тебя не могу.

Он хмыкает, но не ведётся.

— Зачем звонишь?

Я сажусь на кровать, подтянув колени к груди. Яблоко отправляется на тумбочку.

— Как зачем? По поводу свадьбы. Мы вчера ничего не решили. Папа переживает, между прочим.

Лоренцо молчит пару секунд. Потом его голос становится деловым, собранным.

— Как насчёт 15 августа?

Я пожимаю плечами, хотя он этого не видит.

— Мне без разницы. Хоть завтра.

— Тогда договорились. Что-то ещё?

— Конечно ещё! — выпаливаю я с возмущением. — Ты что, забыл? Мне нужно платье. Ты сам сказал: «никаких джинсов». Или ты передумал?

— Не передумал, — голос его спокойный, но в нём чувствуется усмешка. — Платье — это обязательно.

— И это... — я запинаюсь. Пальцы теребят край футболки. — У папы нет денег на наряды и всё такое. Он себя не щадит, работает сутками, но на платья... сам понимаешь. — Я делаю глубокий вдох. — Ты же купишь мне?

Повисает пауза. Я слышу, как он шумно выдыхает — даже представляю, как трёт переносицу.

— Да, — говорит он наконец. — Куплю.

— Зашибись! Тогда поедем вместе завтра выбирать. Прямо с утра...

— Подожди, Вита, — перебивает он, но я уже разошлась.

— Как думаешь, мне пойдёт короткое? Или лучше в пол? Слушай, а можно вообще брючный костюм? Ты же не против брючного костюма? Хотя ты же сказал платье...

— Вита! — рявкает он. — Я ничего не слышу! Что-то со связью!

Я замираю, прикусив губу, чтобы не расхохотаться. Он что, пытается слиться?

— Алло? — продолжает он. — Вита? Ты меня слышишь?

— Ничего не слышу! — кричу я наигранно. — Связь плохая! Я перезвоню! Или нет! Завтра в десять утра жду тебя у торгового цента! Не опаздывай, муженёк!

— Вита, чёрт возьми, я...

Я нажимаю отбой.

Телефон летит на подушку. Я плюхаюсь на спину, глядя в потолок с глупой улыбкой, расползающейся от уха до уха.

Я ещё никогда не ходила на шоппинг с будущим мужем. Тем более — выбирать свадебное платье.

Это будет весело. Очень весело.

Надеюсь только, что он не передумает жениться на мне после того, как увидит меня в примерочной с десятком платьев и моим фирменным «мне ничего не нравится».

Но если передумает — ну что ж. Хотя бы повеселюсь на полную катушку.