Мы, люди, унаследовали агрессию от наших предков, которым она позволяла выжить, поэтому каждое дитя приходит в мир с большим набором агрессивных программ. Маленькие дети очень рано начинают кусаться, бить и злиться, и все это врожденные формы поведения, которым их не нужно учить. Более того, анализ сокращения лицевых мышц во время детского плача показал, что одна из главных причин для плача ребенка — это не боль или огорчение, а гнев.
В процессе социализации дети постепенно осваивают искусство брать под контроль свои агрессивные импульсы. Ребенок должен научиться делиться игрушками, вместо того чтобы отбирать их у других; не бить мать по лицу и не кусать сверстников; сотрудничать в совместных играх и исполнять роли, предполагаемые правилами игры; проявлять терпение и уважение и внимательно слушать. В первые годы жизни происходит самый важный этап процесса трансформации нашей первичной агрессии в конструктивные формы поведения, которые налаживают связи с другими людьми и миром, а не разрушают их.
Тот, кто успешно овладевает своими жадными и агрессивными импульсами, кто учится направлять свою энергию на сотрудничество, а не на конфликт и делиться, а не только забирать, получает признание как среди детей, так и среди взрослых. С таким ребенком приятно и полезно играть и иметь дело. С ним хочется провести время и чему-то его научить.
Напротив, ребенок, который так и не научился обуздывать и трансформировать свои побуждения, обрекает себя на изоляцию: у него меньше друзей или же его друзьями становятся такие же плохо социализированные несчастные дети. Так как он не склонен делиться, сотрудничать, соблюдать правила игры, уважать, слушать и уделять внимание, его начинают избегать в играх, а взрослые демонстрируют по отношению к нему больше холодности и раздражения. Это порождает растущее отчуждение и психологические проблемы, которые часто тянутся во взрослую жизнь, приводя к несчастью, конфликтам и неспособности удерживать хорошую работу или строить здоровые отношения.
Как и наши предки, мы все еще часто прибегаем к агрессии, чтобы устранить те или иные препятствия и ликвидировать угрозу, но этим мы навлекаем на себя новые беды, которых не было бы, если бы мы не позволили агрессии завладеть своим умом. В попытке с помощью агрессии решить одну небольшую проблему мы создаем десятки новых громадных проблем. Это пламя, которое перекидывается с того, что мы хотим сжечь, на все вокруг.
Существует и другой способ разрушать, то есть другой способ созидать, и мы уже знаем, как он называется: твердость.
Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 202)
В процессе социализации дети постепенно осваивают искусство брать под контроль свои агрессивные импульсы. Ребенок должен научиться делиться игрушками, вместо того чтобы отбирать их у других; не бить мать по лицу и не кусать сверстников; сотрудничать в совместных играх и исполнять роли, предполагаемые правилами игры; проявлять терпение и уважение и внимательно слушать. В первые годы жизни происходит самый важный этап процесса трансформации нашей первичной агрессии в конструктивные формы поведения, которые налаживают связи с другими людьми и миром, а не разрушают их.
Тот, кто успешно овладевает своими жадными и агрессивными импульсами, кто учится направлять свою энергию на сотрудничество, а не на конфликт и делиться, а не только забирать, получает признание как среди детей, так и среди взрослых. С таким ребенком приятно и полезно играть и иметь дело. С ним хочется провести время и чему-то его научить.
Напротив, ребенок, который так и не научился обуздывать и трансформировать свои побуждения, обрекает себя на изоляцию: у него меньше друзей или же его друзьями становятся такие же плохо социализированные несчастные дети. Так как он не склонен делиться, сотрудничать, соблюдать правила игры, уважать, слушать и уделять внимание, его начинают избегать в играх, а взрослые демонстрируют по отношению к нему больше холодности и раздражения. Это порождает растущее отчуждение и психологические проблемы, которые часто тянутся во взрослую жизнь, приводя к несчастью, конфликтам и неспособности удерживать хорошую работу или строить здоровые отношения.
Как и наши предки, мы все еще часто прибегаем к агрессии, чтобы устранить те или иные препятствия и ликвидировать угрозу, но этим мы навлекаем на себя новые беды, которых не было бы, если бы мы не позволили агрессии завладеть своим умом. В попытке с помощью агрессии решить одну небольшую проблему мы создаем десятки новых громадных проблем. Это пламя, которое перекидывается с того, что мы хотим сжечь, на все вокруг.
Существует и другой способ разрушать, то есть другой способ созидать, и мы уже знаем, как он называется: твердость.
Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 202)
❤18❤🔥4
Вера в жизнь, в самого себя, в других должна быть построена на твёрдой основе реализма — так сказать, на способности видеть зло везде, где оно есть, видеть мошенничество, разрушительность и эгоизм не только там, где они очевидны, но и под многими масками и в различных модификациях. В самом деле, вера, любовь и надежда должны идти рядом с такой страстью, видеть реальность во всей её наготе, что посторонний будет склонен назвать это «цинизмом».
Эрих Фромм. «Искусство быть»
Эрих Фромм. «Искусство быть»
1❤26💯11👍5😐2
Всю мою жизнь пронизывали три страсти, простые, но неодолимые в своём могуществе: жажда любви, тяга к знанию и мучительное сочувствие к страданиям человечества. Как могучие ветры, носили они меня над пучиною боли, увлекая из стороны в сторону и порой доводя до отчаяния.
Я искал любви, прежде всего потому, что от неё душа кипит восторгом, безмерным восторгом — за несколько таких часов не жаль пожертвовать всей жизнью. Я искал любви и потому, что она прогоняет одиночество, страшное одиночество трепещущего сознания, чей взор устремлён за край Вселенной, в непостижимую безжизненную бездну. Наконец, я искал любви и потому, что в единении двух видел, словно на заставке таинственной рукописи, прообраз Рая, открывавшегося поэтам и святым. Вот что я искал и вот что в конце концов обрёл, хоть это и напоминает чудо.
С не меньшей страстью я стремился к знанию. Я жаждал проникнуть в человеческое сердце. Жаждал узнать, почему светят звёзды. Стремился разгадать загадку пифагорейства — понять власть числа над изменяющейся природой. И кое-что, правда совсем немного, мне удалось понять.
Любовь и знания — когда они давались в руки — влекли меня наверх, к небесной выси, но сострадание возвращало вновь на землю. Крики боли эхом отдавались в сердце: голодающие дети, жертвы насилия, беспомощные старики, ставшие ненавистным бременем для собственных детей, весь этот мир, где бескрайнее одиночество, нищета и боль превращают человеческую жизнь в пародию на самое себя. Я так хотел умерить зло, но был не в силах, и я сам страдаю.
Такова была моя жизнь. Её стоило жить, и если бы я мог, охотно прожил бы её сначала.
Бертран Рассел. «Автобиография»
Я искал любви, прежде всего потому, что от неё душа кипит восторгом, безмерным восторгом — за несколько таких часов не жаль пожертвовать всей жизнью. Я искал любви и потому, что она прогоняет одиночество, страшное одиночество трепещущего сознания, чей взор устремлён за край Вселенной, в непостижимую безжизненную бездну. Наконец, я искал любви и потому, что в единении двух видел, словно на заставке таинственной рукописи, прообраз Рая, открывавшегося поэтам и святым. Вот что я искал и вот что в конце концов обрёл, хоть это и напоминает чудо.
С не меньшей страстью я стремился к знанию. Я жаждал проникнуть в человеческое сердце. Жаждал узнать, почему светят звёзды. Стремился разгадать загадку пифагорейства — понять власть числа над изменяющейся природой. И кое-что, правда совсем немного, мне удалось понять.
Любовь и знания — когда они давались в руки — влекли меня наверх, к небесной выси, но сострадание возвращало вновь на землю. Крики боли эхом отдавались в сердце: голодающие дети, жертвы насилия, беспомощные старики, ставшие ненавистным бременем для собственных детей, весь этот мир, где бескрайнее одиночество, нищета и боль превращают человеческую жизнь в пародию на самое себя. Я так хотел умерить зло, но был не в силах, и я сам страдаю.
Такова была моя жизнь. Её стоило жить, и если бы я мог, охотно прожил бы её сначала.
Бертран Рассел. «Автобиография»
1❤27👍8
Вино губит телесное здоровье людей, губит умственные способности, губит благосостояние семей и, что всего ужаснее, губит их потомство, и, несмотря на это, с каждым годом всё больше и больше распространяется употребление спиртных напитков и происходящее от него пьянство. Заразная болезнь захватывает всё больше и больше людей: пьют уже женщины, девушки, дети. И взрослые не только не мешают этому отравлению, но сами, пьяные, поощряют их.
И богатым и бедным представляется, что весёлым нельзя иначе быть, как пьяным или полупьяным; представляется, что при всяком важном случае жизни — похоронах, свадьбе, крестинах, разлуке, свидании — самое лучшее средство показать своё горе или радость состоит в том, чтобы одурманиться и, лишившись человеческого образа, уподобиться животному.
И что удивительнее всего, — это то, что люди гибнут от пьянства и губят других, сами не зная, зачем они это делают. В самом деле, если каждый спросит себя, для чего люди пьют, он никак не найдёт никакого ответа.
Сказать, что вино вкусно — нельзя, потому что каждый знает, что вино и пиво, если они не подслащены, кажутся неприятными для тех, кто их пьёт первый раз. К вину приучаются, как и другому яду — табаку, — понемногу, и нравится вино только после того, как человек привыкнет к тому опьянению, которое оно производит.
Сказать, что вино полезно для здоровья — тоже никак нельзя теперь, когда многие доктора, занимаясь этим делом, признали, что ни водка, ни вино, ни пиво не могут быть здоровы, потому что питательности в них нет, а есть только яд, который вреден.
Сказать, что вино прибавляет силы, тоже нельзя, потому что не раз и не два, а сотни раз было замечено, что артель пьющая, во столько же людей, как и артель непьющая, сработает много меньше. И на сотнях и тысячах людей можно заметить, что люди, пьющие одну воду, сильнее и здоровее тех, которые пьют вино.
Говорят тоже, что вино греет, но и это — неправда, и всякий знает, что выпивший человек согревается только накоротко, а после скорей застынет, чем ненепьющий. Сказать, что если выпить на похоронах, на крестинах, на свадьбах, при свиданиях, при разлуках, при покупке, продаже, то лучше обдумаешь то дело, для которого собрались,— тоже никак нельзя, потому что при всех таких случаях нужно не одуреть от вина, а со свежей головой обсудить дело. Чем важнее случай, то трезвее, а не пьянее надо быть.
Нельзя сказать и того, чтобы вредно было бросить вино и тому, кто привык к нему, потому что мы каждый день видим, как пьющие люди попадают в острог и живут там без вина и только здоровеют.
Нельзя сказать и того, чтобы от вина и больше веселья было. Правда, что от вина накоротко люди как будто и согреваются и развеселяются, но и то и другое ненадолго. И как согреется человек от вина и ещё пуще озябнет, так и развеселится от вина человек и ещё пуще делается скучен. Только стоит зайти и трактир да посидеть, посмотреть на драку, крик, слёзы, чтобы понять то, что не веселит вино человека.
И что же? И не вкусно вино, и не питает, и не крепит, и не греет, и не помогает в делах, и всё-таки столько людей его пьют, и что дальше, то больше. Зачем же люди пьют и губят себя и других людей? «Все пьют и угощают, нельзя же и мне не пить и не угощать», — отвечают на это многие, и, живя среди пьяных, эти люди точно воображают, что все кругом пьют и угощают. Но ведь это неправда. Если человек вор, то он и будет водиться с ворами и будет ему казаться, что все воры. Но стоит ему бросить воровство, и станет он водиться с честными людьми и увидит, что не все воры.
То же и с пьянством. Не все пьют и угощают. Если бы все пили и угощали, то жизнь сделалась бы адом, но этого не может быть, потому что среди заблудших людей всегда были и теперь есть много разумных; и всегда были и теперь есть много и много миллионов людей непьющих и понимающих, что пить или не пить — дело не шуточное.
Лев Толстой. «Пора опомниться!»
И богатым и бедным представляется, что весёлым нельзя иначе быть, как пьяным или полупьяным; представляется, что при всяком важном случае жизни — похоронах, свадьбе, крестинах, разлуке, свидании — самое лучшее средство показать своё горе или радость состоит в том, чтобы одурманиться и, лишившись человеческого образа, уподобиться животному.
И что удивительнее всего, — это то, что люди гибнут от пьянства и губят других, сами не зная, зачем они это делают. В самом деле, если каждый спросит себя, для чего люди пьют, он никак не найдёт никакого ответа.
Сказать, что вино вкусно — нельзя, потому что каждый знает, что вино и пиво, если они не подслащены, кажутся неприятными для тех, кто их пьёт первый раз. К вину приучаются, как и другому яду — табаку, — понемногу, и нравится вино только после того, как человек привыкнет к тому опьянению, которое оно производит.
Сказать, что вино полезно для здоровья — тоже никак нельзя теперь, когда многие доктора, занимаясь этим делом, признали, что ни водка, ни вино, ни пиво не могут быть здоровы, потому что питательности в них нет, а есть только яд, который вреден.
Сказать, что вино прибавляет силы, тоже нельзя, потому что не раз и не два, а сотни раз было замечено, что артель пьющая, во столько же людей, как и артель непьющая, сработает много меньше. И на сотнях и тысячах людей можно заметить, что люди, пьющие одну воду, сильнее и здоровее тех, которые пьют вино.
Говорят тоже, что вино греет, но и это — неправда, и всякий знает, что выпивший человек согревается только накоротко, а после скорей застынет, чем ненепьющий. Сказать, что если выпить на похоронах, на крестинах, на свадьбах, при свиданиях, при разлуках, при покупке, продаже, то лучше обдумаешь то дело, для которого собрались,— тоже никак нельзя, потому что при всех таких случаях нужно не одуреть от вина, а со свежей головой обсудить дело. Чем важнее случай, то трезвее, а не пьянее надо быть.
Нельзя сказать и того, чтобы вредно было бросить вино и тому, кто привык к нему, потому что мы каждый день видим, как пьющие люди попадают в острог и живут там без вина и только здоровеют.
Нельзя сказать и того, чтобы от вина и больше веселья было. Правда, что от вина накоротко люди как будто и согреваются и развеселяются, но и то и другое ненадолго. И как согреется человек от вина и ещё пуще озябнет, так и развеселится от вина человек и ещё пуще делается скучен. Только стоит зайти и трактир да посидеть, посмотреть на драку, крик, слёзы, чтобы понять то, что не веселит вино человека.
И что же? И не вкусно вино, и не питает, и не крепит, и не греет, и не помогает в делах, и всё-таки столько людей его пьют, и что дальше, то больше. Зачем же люди пьют и губят себя и других людей? «Все пьют и угощают, нельзя же и мне не пить и не угощать», — отвечают на это многие, и, живя среди пьяных, эти люди точно воображают, что все кругом пьют и угощают. Но ведь это неправда. Если человек вор, то он и будет водиться с ворами и будет ему казаться, что все воры. Но стоит ему бросить воровство, и станет он водиться с честными людьми и увидит, что не все воры.
То же и с пьянством. Не все пьют и угощают. Если бы все пили и угощали, то жизнь сделалась бы адом, но этого не может быть, потому что среди заблудших людей всегда были и теперь есть много разумных; и всегда были и теперь есть много и много миллионов людей непьющих и понимающих, что пить или не пить — дело не шуточное.
Лев Толстой. «Пора опомниться!»
🔥16💯11❤4👍3😁2💊2🥰1
Склоняя человека забирать и разрушать, агрессия порождает не только многочисленные конфликты между ним и внешним миром, но и масштабные внутренние поломки и противоречия. Она запускает процесс загнивания и распада нашего духа. Чаще всего мы даже не замечаем этого, поскольку под воздействием агрессии сама способность к осознанию медленно распадается на составляющие. Это и делает ситуацию особенно тяжелой.
Мы можем держаться бодро и ликовать и испытывать различные положительные эмоции, но мало-помалу само качество этих эмоций меняется. Из них уходит глубина, от них хлопьями отслаиваются тонкие нюансы; наши переживания становятся плоскими и превращаются в тупой и примитивный кайф, который мы бы никогда не захотели испытывать, если бы только помнили о том, что бывают состояния ума совсем иного рода.
В этом и состоит все коварство процесса. Нам может казаться, что нам хорошо, и в некотором смысле это верно, но многомерное «хорошо», напоенное смыслами и красками, постепенно становится двумерным и блеклым, а затем вырождается в плоскость. Это радость, но такая безликая и серая, что поистине страдание было бы предпочтительным, если бы оно только содержало в себе глубину, смысл и богатство граней. Это удовольствие, но похожее на дешевый фастфуд вместо изысканного блюда: вкус сильный и бьющий по рецепторам, но оставляющий после себя тяжесть и жажду. Со временем даже этот одномерный кайф уходит, и за ним обнажается пустота, которую уже ничем не заполнить.
То, что происходит с эмоциями, происходит со всем восприятием человека: картина мира деградирует, рассыпается на кусочки и расслаивается хлопьями, но низкая скорость процесса и притупленное самосознание не позволяют оценить масштаб происходящего. Мир покидает осмысленность, наполненность, волшебство. Из него пропадают краски и нюансы, для описания которых в нашем языке не существует подходящих слов.
Так как ум усыхает и перемещается в мир с меньшим числом внутренних измерений, он практически забывает про то важное, что утратил. В двумерной реальности ты уже не можешь представить себе, что такое объем. Поэтому человеку и начинает казаться, что «такова жизнь», это и есть «счастье», так и должно быть и, более того, так было всегда. Он забывает светлые, ясные и содержательные переживания детства и юности, забывает и про опыты своего недавнего прошлого, когда порча еще не расползлась так широко.
Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 204)
Мы можем держаться бодро и ликовать и испытывать различные положительные эмоции, но мало-помалу само качество этих эмоций меняется. Из них уходит глубина, от них хлопьями отслаиваются тонкие нюансы; наши переживания становятся плоскими и превращаются в тупой и примитивный кайф, который мы бы никогда не захотели испытывать, если бы только помнили о том, что бывают состояния ума совсем иного рода.
В этом и состоит все коварство процесса. Нам может казаться, что нам хорошо, и в некотором смысле это верно, но многомерное «хорошо», напоенное смыслами и красками, постепенно становится двумерным и блеклым, а затем вырождается в плоскость. Это радость, но такая безликая и серая, что поистине страдание было бы предпочтительным, если бы оно только содержало в себе глубину, смысл и богатство граней. Это удовольствие, но похожее на дешевый фастфуд вместо изысканного блюда: вкус сильный и бьющий по рецепторам, но оставляющий после себя тяжесть и жажду. Со временем даже этот одномерный кайф уходит, и за ним обнажается пустота, которую уже ничем не заполнить.
То, что происходит с эмоциями, происходит со всем восприятием человека: картина мира деградирует, рассыпается на кусочки и расслаивается хлопьями, но низкая скорость процесса и притупленное самосознание не позволяют оценить масштаб происходящего. Мир покидает осмысленность, наполненность, волшебство. Из него пропадают краски и нюансы, для описания которых в нашем языке не существует подходящих слов.
Так как ум усыхает и перемещается в мир с меньшим числом внутренних измерений, он практически забывает про то важное, что утратил. В двумерной реальности ты уже не можешь представить себе, что такое объем. Поэтому человеку и начинает казаться, что «такова жизнь», это и есть «счастье», так и должно быть и, более того, так было всегда. Он забывает светлые, ясные и содержательные переживания детства и юности, забывает и про опыты своего недавнего прошлого, когда порча еще не расползлась так широко.
Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 204)
❤10❤🔥6🥴1
Спросите, спросите их только, как они все, сплошь до единого, понимают, в чём счастье? О, будьте уверены, что Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал её; будьте уверены, что самый высокий момент его счастья был, может быть, ровно за три дня до открытия Нового Света, когда бунтующий экипаж в отчаянии чуть не поворотил корабля в Европу, назад! Не в Новом Свете тут дело, хотя бы он провалился. Колумб помер, почти не видав его и, в сущности, не зная, что он открыл. Дело в жизни, в одной жизни, — в открывании её, беспрерывном и вечном, а совсем не в открытии!
Фёдор Достоевский. «Идиот»
Фёдор Достоевский. «Идиот»
❤35👍12💯10
Я по опыту знаю, что любое принуждение, будь то лёгкая суггестия, или советы, или иные методы воздействия, не приносят в конце концов ничего, кроме помех высшему и самому главному переживанию, а именно пребыванию наедине со своей самостью, или как там ещё не называй эту объективность души. Человек должен быть один хотя бы уже для того, чтобы узнать, что его несёт, когда он больше не может нести себя сам. Только это знание даёт ему нерушимую опору.
Карл Густав Юнг. «Архетип и символ»
Карл Густав Юнг. «Архетип и символ»
❤30👍8💯3❤🔥2🥱1🤨1
Мы наслаждаемся чудесной музыкой, прекрасными картинами, всем, что есть на свете изящного, но мы не знаем, что творцы расплачивались за это бессонницей, рыданиями, истерическим смехом, нервной лихорадкой, астмой, падучей, смертельной тоской.
Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени. У Германтов»
Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени. У Германтов»
❤30💯9🙏4👌4