​​​​Первое письмо (1921 г.) Андрея Платонова Марии Кашинцевой, будущей жене писателя.

"Мария.

Я не смог бы высказать вам всего, что хочу, я не умею говорить, и мне бесконечно трудно рассказать о самом глубоком и сокровенном, что во мне есть. Поэтому я прошу прощения, что пишу, а не говорю (писать как-то несуразно).

Простите меня за всё и послушайте меня. Мария, я вас смертельно люблю. Во мне не любовь, а больше любви чувство к вам. Восемь дней моё сердце в смертельной судороге. Я чувствую, как оно вспухает во мне и давит душу.

Я живу в каком-то склепе, и моя жизнь почти равна смерти. Днём я лежу в поле в овраге, под вечер прихожу в город и иду к вам. А у вас я как-то весь опустошаюсь, во мне всё стихает, я говорю великие глупости, я весь болею и хожу почти без сознания. Сколько раз я хотел вам сказать, что ведь я не такой, какого вы немного знаете, я совсем иной.

Лунное тихое пламя выжигает из меня жизнь.

У меня никого нет, некуда пойти, и никто не поймёт меня. Моя родина – луна. Я теперь не могу равнодушно смотреть, как стоит дерево, как идёт дождь. Через вас я люблю всё больше и больше мир, звёзды приводят меня в трепет, а когда я с вами, я как мёртвый, я холодею и успокаиваюсь. И как мне ни хочется с вами говорить, только безмолвие или простые детские слова должны быть между нами.

Мария, вы та самая, о которой я одиннадцати лет написал поэму, вы та самая победительница вселенной.

Я знал вас всегда. Вы сказали раз, что во мне много жестокости, а во мне много боли. Я и раньше всё сильнее и страшнее чувствовал нестерпимую красоту мира. Вы же конец всего. Вы моя смерть и моё вечное воскресение.

Может, я говорю пошло и глупо, но во мне поёт музыка, и мне больно и хорошо.

Я ничего от вас не прошу, я вам всё отдаю. Никогда я не притронусь к вам, если вы сами не захотите. Я грубый дикарь, это мне говорили и товарищи мои. Но я вырос в грязи и работе, узнал всё, что знают люди, аристократия мысли и искусства.

Это пишу без Жоржа. Он относится к вам по-иному, гораздо легче, и преодолеет вас. Это он сам говорит. Во мне же сердце ходит всё туже и туже. Когда я шёл к вам один, то лежал на бугре перед этим и плакал. Вы не знаете, наверное, что такое судороги сердца. Первый раз я узнал это, когда нашёл в больничном сарае мёртвую сестру. Она лежала вечером на полу. Было тепло и тихо, и я прилёг с ней рядом и сказал ей что-то. Она лежала, замолкшая и кроткая, но не мёртвая. Вы сестра моя, но безмерно дороже её. Все силы затихли во мне, и я не могу передать словом, что дышит и волнуется сейчас во мне. Раньше я мог бы сделать это.

Я не знаю ваши отношения к Жоржу. Вы давно знакомы. И во мне есть тревога, что я мешаю вам, врезался клином и накалил атмосферу, мешаю искренности и простоте. Скажите мне про это. Я бы сразу разрубил этот узел, но боюсь сделать больно вам и Жоржу.

Не жалости и не снисхождения я хочу, а вас и ваше свободное чувство.

Переполняется во мне душа, и не могу больше говорить. Поймите моё молчание, далёкая Мария, поймите мою смертную тоску и неимоверную любовь. Только теперь я родился.

Есть мир, который создал когда-то я. Людям будет хорошо там жить, но я ушёл бы и оттуда. У меня голова болит. Ночью я сочинил поэму, но для вас надо изменить мир. Простите меня, Мария, и ответьте сегодня, сейчас. Я не могу ждать и жить, я задыхаюсь, и во мне лопается сердце. Я вас смертельно люблю. Примите меня или отвергните, как скажет вам ваша свободная душа.

Я вас смертельно люблю.

Я не убью себя, а умру без вас, у меня всё растёт и растёт сердце.

Андрей Платонов

# 211. Слушать на iTunes, Яндекс.Музыка и YouTube

# 211. Какую технику глубокого расслабления рекомендуют нейробиологи и почему она так эффективна (+ аудио для занятий)?

1. Читать ВКонтакте

2. Читать на Яндекс-Дзен

3. Аудиоверсия YouTube (файл отдельно сброшен выше)

4. Дополнительные материалы и поддержать проект

5. Что такое «Письма»: инструкция по применению

Скачать аудиозаписи полного протокола глубокого отдыха без сна:

на VK Donut
на Boosty (в конце поста)
на Patreon (в конце поста)

Люди слишком жалки и слабы для того, чтобы они могли быть злы. Все они хотят быть добры, только не умеют, не могут. Это неумение быть добрым и есть то, что мы называем злым.

Лев Толстой. Дневники, 7 октября 1892 г.

Нельзя стоять одной ногой в действительности, а другой в мечтах. Иначе для судьбы слишком велик будет соблазн разорвать вас пополам, прежде чем вы решите, какой путь вам избрать.

Курт Воннегут. «Механическое пианино»

Знаю, что важно только одно: не сгибаться и не мириться ради подделки под любовь, проживая эту беспощадную войну, которая и есть залог мира, оставлять по пути мёртвых, которые и есть залог жизни живых, принимать лишения, которые и есть залог праздника, терпеть боль лопающегося кокона, которая и есть залог появления крыльев.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Вы, разумеется, слышали о тех крошечных рыбках, которые водятся в реках Бразилии: они тысячами нападают на неосторожного пловца, в несколько секунд быстрыми жадными глотками пожирают его, остаётся лишь безукоризненно обглоданный, чистенький скелет. «Желаете вы иметь личную жизнь? Как все люди?» Вы говорите: «Да». Как же это сказать: «Нет»? Согласны? Сейчас вас и обглодают: вот вам профессия, семья, организованный досуг. И острые зубы вонзаются в ваше тело до самых костей.

Альбер Камю. «Падение»

​​Когда сильная реакция завладела умом, обычно мы не можем тотчас ее остановить, но мы способны пресечь ее дальнейшее развитие и направить себя по другой тропинке. Мы, к примеру, не можем выбрать не обижаться, если обида уже возникла в нас. Но мы можем наладить коммуникацию, создать простор ясности и покоя и в нем выбрать не действовать на основе обиды, не потворствовать обиде и не подпитывать ее дальше.

Поступая так, мы не подавляем реакцию, а просто не позволяем ей вести нас и начинаем с ней диалог. В этом диалоге она угасает как реакция обиды и перерождается во что-то другое, более гармоничное и настроенное на сотрудничество. Когда именно неадаптивная реакция угаснет полностью? Кто знает! Реакция взаимозависима со множеством других условий, и лишь наш личный опыт даст ответ на этот вопрос.

Научившись удерживать в уме ясность и покой, мы освобождаем не только реакции, присутствующие в уме прямо сейчас, но и те невежественные автоматизмы, которые еще даже не возникли в нашем уме. В будущем они появляются в нашем уме немного более гармоничными, пластичными, отзывчивыми, не такими упрямыми. Весь наш ум переобучается.

Толстой писал об этом так:

«Не верь себе, когда все представляется тебе в мрачном свете, все кажутся виноватыми, всем хочется сказать и даже сделать злое. Смотри на себя в таком состоянии, как на пьяного, ничего не предпринимая, и дожидайся, когда пройдет это состояние. Чем меньше будешь делать, находясь в этом состоянии, тем скорее оно пройдет: это воздержание так же нужно, как для пьяного сон».

Что же нам делать в этой паузе? Просто сидеть, сложа руки, и наблюдать за спонтанной гармонизацией ума? Довольно часто это лучшее, что мы можем сделать, и это определенно самый безопасный вариант: подождать, пока интоксикация ума ослабнет. Однако мы должны учиться не только пребывать в паузе, но и действовать в ней, в противном случае она будет хрупкой, а ее возможности останутся не раскрытыми.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 206)

​​​​История человеческой мысли напоминает собой качания маятника. Только каждое из этих качаний продолжается целые века. Мысль то дремлет и застывает, то снова пробуждается после долгого сна. Тогда она сбрасывает с себя цепи, которыми опутывали её все заинтересованные в этом — правители, законники, духовенство. Она рвёт свои путы. Она подвергает строгой критике всё, чему её учили, и разоблачает предрассудки, религиозные, юридические и общественные, среди которых прозябала до тех пор. Она открывает исследованию новые пути, обогащает наше знание непредвиденными открытиями, создает новые науки.

Но исконные враги свободной человеческой мысли — правитель, законник, жрец — скоро оправляются от поражения. Мало-помалу они начинают собирать свои рассеянные было силы; они подновляют свои религии и свои своды законов, приспособляя их к некоторым современным потребностям. И, пользуясь тем рабством характеров и мысли, которое они сами же воспитали, пользуясь временной дезорганизацией общества, потребностью отдыха у одних, жаждой обогащения у других и обманутыми надеждами третьих — особенно обманутыми надеждами, — они потихоньку снова берутся за свою старую работу, прежде всего, овладевая воспитанием детей и юношества.

Пётр Кропоткин. «Нравственные начала анархизма»

Легенда о счастливом художнике — это чепуха, мещанская болтовня, и ничего больше. Весельчак Моцарт держался на ногах благодаря шампанскому, зато недоедал хлеба, и ни один человек не знает, почему Бетховен не лишил себя жизни ещё в молодые годы, а вместо того написал такие замечательные вещи. Порядочный художник в жизни должен быть несчастным. Когда ему хочется есть и он развязывает свою котомку, там всегда оказываются одни жемчужины!

Герман Гессе. «Гертруда»

Часто бывает — говоришь с человеком и вроде нравятся чем-то его слова и кажется, что есть в них какая-то доля правды, а потом вдруг замечаешь, что майка на нём старая, тапки стоптанные, штаны заштопаны на колене, а мебель в его комнате потёртая и дешёвая.

Вглядываешься пристальней и видишь кругом незаметные прежде следы унизительной бедности, и понимаешь, что всё сделанное и передуманное собеседником в жизни не привело его к той единственной победе, которую так хотелось одержать тем далёким майским утром, когда, сжав зубы, давал себе слово не проиграть, хотя и не очень ещё ясно было, с кем играешь и на что.

И хоть с тех пор это вовсе не стало яснее, сразу теряешь интерес к его словам, и хочется сказать ему на прощание что-нибудь приятное и уйти поскорей и заняться, наконец, делами.

Виктор Пелевин. «Generation П»

Я могу вам признаться, что одно из моих переживаний, из-за которых, возможно, я и стал заниматься философией, было совершенно непонятное, приводящее меня в растерянность — слепота людей перед тем, что есть. Стоят нос к носу с чем-то и этого не видят.

Это происходит потому, что мы не извлекаем опыт. И это происходит бесконечно — всё заново и заново в нашей жизни, или в истории в целом, повторяется одна и та же ошибка. Почему?

Потому что, очевидно, не существует структуры, в которой мы раз и навсегда извлекли бы опыт из того, из-за чего нам пришлось раскаиваться. Если этого не сделать, то это будет повторяться. В истории вовсю гулял гений повторений, повторений дурных до тошноты.

Мераб Мамардашвили

Человек — это животное, которое сошло с ума. Из этого безумия есть два выхода: ему необходимо или снова стать животным, или же стать большим, чем человек.

Карл Густав Юнг

«Иметь веру» в другого человека — это значит быть уверенным в надёжности и неизменности его фундаментных установок, самой сути его личности, его любви. Под этим я имею в виду не то, что человек не может менять своих мнений, а то, что его основные мотивации остаются одними и теми же; например, что его уважение к жизни и человеческому достоинству составляет часть его самого и не может измениться.

Эрих Фромм. «Искусство любить»

И всё-таки функция глаз состоит не в том, чтобы видеть, а в том, чтобы плакать. Для того чтобы действительно видеть, нужно закрыть глаза.

Эмиль Чоран. «О разложении основ»

​​Существует явление, которое психологи называют токсичной позитивностью — требование от других и от самих себя поддерживать позитивный настрой любой ценой, отрицая реалии жизни и подавляя негативные эмоции. Когда человек переживает горе утраты близкого, а ему говорят: «Будь благодарен, что он больше не страдает» или «У тебя есть столько всего, за что стоит быть признательным», — чаще всего это оказывается не проявлением любви и сострадания, а либо рефлекторным страхом перед чужой болью, либо попыткой агрессивно самоутвердиться за счет ослабленной жертвы.

Токсичная позитивность — это один из способов бегства от своей Тени по типу идиотизма твердости. Чужое горе становится для такого человека невыносимым зеркалом, в котором отражается его собственная боль и ужас перед хрупкостью бытия. Не желая встречаться с Тенью в себе, он делает вид, что она расположена вовне.

Спроецировав Тень на другого, он пытается победить созданную своим умом проекцию или по меньшей мере поскорее заткнуть ей рот — как будто, заставив страдающего человека замолчать и «мыслить позитивно», он сможет заглушить собственное подавленное горе. Это объясняет особую жестокость токсичной позитивности: в ней говорит не сострадающая мудрость, а загнанный в угол страх, который защищается, нападая, который отчаянно цепляется за фасад благополучия, потому что признать реальность чужой боли и право на столкновение с ней означало бы признать и свою собственную боль, и хрупкость всех вещей.

Тот, кто подавил и спроецировал свою Тень вместо того, чтобы освоить ее, превращается в параноидального стража собственного подземелья, где заперты горе, страх, ярость и отчаяние. Он вынужден тратить колоссальную энергию на поддержание этой тюрьмы, и любое напоминание о том, что заключено внизу, вызывает у него панику: а вдруг стены не выдержат? Поэтому чужое открытое проживание негативных эмоций воспринимается им как экзистенциальная угроза — эти люди делают именно то, что он запретил себе делать, они открывают те самые двери, которые он замуровал в себе.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 200)

Будь я посторонним человеком, наблюдавшим за мной и за течением моей жизни, я должен был бы сказать, что всё должно окончиться безрезультатно, растратиться в беспрестанных сомнениях, изобретательных лишь в самоистязании. Но, как лицо заинтересованное, я — живу надеждой.

Франц Кафка. Дневники, май 1915 г.

Есть два вида одиночества. Для одного одиночество – это бегство больного, для другого – бегство от больных.

Фридрих Ницше

Природа наделила нас двумя ушами, двумя глазами, но лишь одним языком, дабы мы смотрели и слушали больше, чем говорили.

Сократ

Всё происходящее ныне отнюдь не ново. Всё это уже случалось много раз. Ложь, вероломство, убийства, Варфоломеевские ночи, коррупция, порождённая жаждой власти, нескончаемые войны. История человечества писана слезами и кровью, и среди тысяч обагрённых кровью памятников сильными мира сего лишь изредка встречался один, осиянный серебристым светом.

Демагоги, обманщики, братоубийцы и отцеубийцы, упоённые властью себялюбцы, фанатики и пророки, мечом насаждавшие любовь к ближнему; во все времена одно и то же, во все времена терпеливые народы наталкивались друг на друга и бессмысленно творили убийство… во имя императора, во имя веры, во имя коронованных безумцев. Этому не было конца.

Эрих Мария Ремарк. «Триумфальная арка»

Философы всех школ согласны в том, что высшее благо состоит в спокойствии ума и тела.

Мишель де Монтень