Только тот по-настоящему счастлив и велик, кому не нужно ни подчиняться, ни приказывать для того, чтобы представлять собой что-то.

Иоганн Вольфганг фон Гёте

Вы не должны сравнивать себя с другими, и если природа создала вас летучей мышью, вы не должны пытаться стать птицей страусом. Вы иногда считаете себя странным, вы корите себя за то, что идёте иными путями, чем большинство. От этого вам следует отучиться. Смотрите на огонь, смотрите на облака, и когда у вас возникнут видения и в вашей душе заговорят голоса, положитесь на них и не спрашивайте, угодно ли, понравится ли это господину учителю, или господину папе, или какому-нибудь боженьке! Так губят себя. Так сливаются с толпой и становятся окаменелостью.

Герман Гессе. «Демиан»

Абсолютное большинство людей считают, что они думают, тогда как на самом деле они лишь копаются в своих предрассудках.

Уильям Джеймс

Имущество делает человека независимее и свободнее только до известной степени; ещё шаг — и имущество становится господином, а владелец — рабом: как раб, должен он отдавать ему своё время, свои мысли, должен иметь определённые связи, быть пригвождённым к определённому месту, срастись с определённым государством, и всё это, быть может, против своего внутреннего и наиболее существенного желания.

Фридрих Ницше. «Смешанные мнения и изречения»

Все наши сетования по поводу того, чего мы лишены, проистекают от недостатка благодарности за то, что мы имеем.

Даниель Дефо

Если вы хотите прожить жизнь по-настоящему счастливо и с пользой, посвящайте ее тому, что наиболее осмысленно, а не тому, что приносит удовольствие или выгоду. Тогда из вашей жизни никуда не исчезнут сладостные переживания, но, что самое главное, к ним прибавится непередаваемое ощущение полноты, ясности, реальности и связи с миром. Вы станете больше, лучше, сильнее и счастливее, даже не стремясь к счастью. Тот, кто обменивает тонкое наслаждение смысла на мелкую монету выгод и удовольствий, всегда попадает впросак.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 207)

Я очень люблю читать! В мире столько прекрасных книг! Я, например, пью месяц, пью другой, а потом возьму и прочитаю какую-нибудь книжку, и так хороша покажется мне эта книжка, и так дурен кажусь я сам себе, что я совсем расстраиваюсь и не могу читать, бросаю книжку и начинаю пить, пью месяц, пью другой, а потом...

Венедикт Ерофеев

​​С того момента, когда становится ясно, что мир не имеет никакой цели, Ницше предлагает признать его невинность, утверждая, что не может быть миру судьёй, поскольку невозможно осудить его за какое-либо намерение. Следовательно, все ценностные суждения надо заменить одним единым «да», полностью и с благодарностью принимая земной мир. Таким образом, абсолютное отчаяние перейдёт в бесконечную радость, а слепое рабство – в беспощадную свободу.

Быть свободным – это как раз и значит отказаться от целей. Невинность становления, как только принимаешь её, знаменует максимум свободы. Вольный ум любит всё необходимое. Согласно глубокой мысли Ницше, необходимость на уровне явлений, если только она абсолютна и безоговорочна, не предполагает никакого принуждения. Тотальное приятие тотальной необходимости – таково парадоксальное определение свободы. Вопрос «Свободен от чего?» заменяется в таком случае вопросом «Свободен для чего?». Свобода совпадает с героизмом. Она представляет собой аскетизм великого человека, «до предела натянутую тетиву».

Такое высшее приятие, порождённое изобилием и полнотой, есть безграничное утверждение вины самой по себе и страдания, зла и убийства, всего проблематичного и странного, что только есть в существовании. Такое приятие проистекает из решительной воли быть тем, кто ты есть, в мире таком, каков он есть. «Смотреть на самого себя как на некую фатальность, не желать действовать иначе, чем действуешь…» Слово сказано. Ницшеанская аскеза, обусловленная признанием фатальности, ведёт к её обожествлению. И чем судьба неумолимее, тем она восхитительнее.

Бог морали, жалость, любовь враждебны фатальности в той мере, в какой они пытаются её компенсировать. Ницше не желает выкупа. Радость становления есть радость уничтожения.

Предоставленный самому себе человек терпит крах. Бунтарский порыв человека, отстаивавшего своё право на бытие, исчезает в абсолютном подчинении индивида становлению. «Всякий индивид соучаствует во всём космическом бытии, знаем мы это или нет, хотим мы того или нет». Таким образом, индивид теряется в судьбе человеческого рода и вечном движении миров. «Всё бывшее – вечно, и море вновь выбрасывает его на берег».

Ницше возвращается тем самым к истокам мысли, к досократикам, отрицавшим конечные цели, чтобы сохранить в неприкосновенности вечность выдвигаемого ими первоначала. Вечна только та сила, у которой нет цели, гераклитовская «игра». Все свои усилия Ницше направляет на то, чтобы продемонстрировать наличие закона в становлении и игры – в необходимости: «Ребёнок – это невинность и забвение, возобновление, игра, колесо, катящееся само по себе, перводвижение, священный дар говорить «да»». Мир божествен, поскольку беспричинен. Вот почему только искусству, столь же безосновному, дано понять его. Никакое суждение не даёт представления о мире, но искусство может научить нас повторять мир, как повторяется он сам в вечных возвращениях. На одном и том же песке изначальное море неутомимо пишет одни и те же слова и выбрасывает на берег одни и те же существа, изумлённые самим фактом своего существования. И, по крайней мере, тот, кто согласен возвращаться и согласен с мыслью о том, что всё возвращается, тот, кто стал эхом, и эхом радостным, – тот причастен божественности мира.

Альбер Камю. «Бунтующий человек»

Есть глубокая философская истина в следующем утверждении: действительная человеческая связь возможна только между одинокими людьми. Все остальные больше разобщены, чем им кажется.

Мераб Мамардашвили. «Психологическая топология пути»

Что такое философ? Это человек, который законам противопоставляет природу, обычаям — разум, общепринятым взглядам — совесть и предрассудкам — собственное мнение.

Николя де Шамфор

Человек, думающий, что он свободен, подобен брошенному камню, который думает, что летит.

Бенедикт Спиноза

​​​​Довлатов считал себя человеком мрачным. «Главное, — писал он в одном письме, — не подумай, что я весёлый и тем более счастливый человек». И вторил себе в другом: «Тоска эта блядская, как свойство характера, не зависит от обстоятельств». Я ему не верил до тех пор, пока сам с ней не познакомился. Мне кажется, это напрямую связано с возрастом. Только доживя до того времени, когда следующее поколение повторяет твои ошибки, ты убеждаешься в неуникальности своего существования. Тоска — это осознание того предела, о существовании которого в юности только знаешь, а в зрелости убеждаешься. Источник тоски — в безнадёжной ограниченности твоего опыта, которая саркастически контрастирует с неисчерпаемостью бытия. От трагедии тоску отличает беспросветность, потому что она не кончается смертью.

«Печаль и страх, — пишет Довлатов, — реакция на время. Тоска и ужас — реакция на вечность». Дело ведь не в том, что жизнь коротка — она скорее слишком длинна, ибо позволяет себе повторяться. Желая продемонстрировать истинные размеры бездны, Камю взял в герои Сизифа, показывая, что вечная жизнь ничуть не лучше обыкновенной. Когда доходит до главных вопросов, вечность нема, как мгновение. Бродский называл это чувство скукой и советовал доверять ей больше, чем всему остальному. Соглашаясь с ним, Довлатов писал: «Мещане — это люди, которые уверены, что им должно быть хорошо». Для художника прелесть тоски в том, что она просвечивает сквозь жизнь, как грунт сквозь краски. Тоска — дно мира, поэтому и идти отсюда можно только вверх. Но тот, кто поднялся, не похож на того, кто не опускался. Раньше в довлатовском смехе меня огорчал привкус ипохондрии. Но теперь я понимаю, что без неё юмор, как выдохшееся шампанское: градусы те же, но праздника нет.

Довлатов не преодолевает тоску — это невозможно, а учитывает и использует. Именно поэтому так хорош его могильный юмор. Ввиду смерти смех становится значительным, ибо она ставит предел инерции. Не умея повторяться, смерть возвращает уникальность момента. Смерть заставляет вслушаться в самих себя. Человек перестаёт быть говорящей машиной на пути к кладбищу.

Александр Генис. «Довлатов и окрестности»

Чтобы узнать, что должно случиться, достаточно проследить то, что было. Это происходит от того, что все человеческие дела делаются людьми, которые имели и всегда будут иметь одни и те же страсти и поэтому неизбежно будут должны давать одни и те же результаты.

Никколо Макиавелли

Узнать тебе пора,
Что при подъёме кажется сначала
Всегда крутою всякая гора.

Данте Алигьери

​​Наша жизнь в наших руках, но не так, как кузнец держит молоток, а так, как ход беседы зависит от вашего участия в ней или как садовник ответствен за рост семян. Мы не можем приказать семени стать деревом и контролировать его рост. Но мы можем создать для него наилучшие условия: рыхлить почву, поливать ясностью, покоем и любовью, выпалывать сорняки (замечать и не подпитывать гнев, зависть, уныние и иные омрачения) и терпеливо ждать.

Духовная практика в целом и работа с непостоянным содержанием нашего ума складывается из трех великих сил: ясности, покоя и любви. Мы можем использовать для их обозначения немного разные термины, но их суть при этом всегда будет одинакова. Благодаря пробуждению и удержанию их в себе мы обретаем все прочие благие состояния и, главное, становимся свободными.

Свободен лишь тот, кто действует на основе ясного понимания блага. Мы говорим, что нашу свободу ограничивают извне, когда некая внешняя сила мешает нам действовать так, как мы считаем правильным. Истинный же и главный источник несвободы всегда внутри — в реакциях, которые блокируют свежее понимание и действие на его основе. Когда нами управляют реакции, мы не видим ясно или же не в силах действовать в соответствии с тем, что считаем правильным. Они принуждают нас лениться, бояться, злиться, жаждать, цепляться и вредить себе и другим иными способами. Из-за них периодически возникает состояние, когда мы сознаем, что наши реакции и поступки пагубны, но не можем остановиться.

Освобождая ум от цепляния за эмоции, желания и другие переживания, мы не превращаемся в холодный камень. Они не пропадают, а лишь становятся умиротвореннее, дружелюбнее, общительнее. Но, самое главное, нам открываются три тонких наслаждения, которые превосходят любые возможные эмоции.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 206)

Лучше быть ненавидимым за то, кто ты есть, чем любимым за то, кем ты не являешься.

Андре Жид

Всё проходит, но всё остаётся. Это моё самое заветное ощущение, что ничего не уходит совсем, ничего не пропадает, а где-то и как-то хранится. Ценность пребывает, хотя мы и перестаём воспринимать её. И подвиги, хотя бы о них все забыли, пребывают как-то и дают свои плоды. Вот поэтому-то, хоть и жаль прошлого, но есть живое ощущение его вечности. С ним не навеки распрощался, а лишь временно. Мне кажется, все люди, каких бы они ни были убеждений, на самом деле, в глубине души, ощущают так же.

Павел Флоренский

Пусть другие жалуются, что наше время дурно, — я недоволен им за то, что оно ничтожно, совершенно лишено страсти. Мысли современного человека жидки и непрочны, как кружева, а сами люди жалки, как кружевницы. Людские помыслы слишком ничтожны даже для того, чтобы назваться греховными. Червяку ещё, пожалуй, можно бы вменить в грех такие помыслы, но человеку, созданному по образу Бога!..

Желания людские степенны и вялы, страсти спят — люди только «исполняют свои обязанности», и то как торгаши-евреи, позволяющие себе немножко поурезать червонец. Они думают, что, как бы Всевидящее Око ни следило за ними, авось всё-таки им удастся урвать малую толику… Гадко! Вот почему душа моя постоянно обращается к Ветхому Завету и Шекспиру… Там, по крайней мере, чувствуется, что говорят люди, — там ненавидят, там любят, убивают своего врага и проклинают его потомство во всех поколениях… там грешат!

Сёрен Обье Кьеркегор. «Или-или» («Enten-eller», 1843)

Никакие рассуждения не в состоянии указать человеку путь, которого он не хочет видеть.

Ромен Роллан

​​​​Отчего мы утомились? Отчего мы, вначале такие страстные, смелые, благородные, верующие, к 30 — 35 годам становимся уже полными банкротами? Отчего один гаснет в чахотке, другой пускает пулю в лоб, третий ищет забвения в водке, картах, четвёртый, чтобы заглушить страх и тоску, цинически топчет ногами портрет своей чистой, прекрасной молодости? Отчего мы, упавши раз, уже не стараемся подняться и, потерявши одно, не ищем другого? Отчего?

Разбойник, висевший на кресте, сумел вернуть себе жизненную радость и смелую, осуществимую надежду, хотя, быть может, ему оставалось жить не больше часа. У вас впереди ещё длинные годы, и я, вероятно, умру не так скоро, как кажется. Что если бы чудом настоящее оказалось сном, страшным кошмаром, и мы проснулись бы обновлённые, чистые, сильные, гордые своею правдой? Сладкие мечты жгут меня, и я едва дышу от волнения. Мне страшно хочется жить, хочется, чтобы наша жизнь была свята, высока и торжественна, как свод небесный. Будем жить! Солнце не восходит два раза в день.

Антон Чехов. «Рассказ неизвестного человека»

Есть лишь одна по-настоящему серьёзная философская проблема — проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы её прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Всё остальное — имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями — второстепенно.

Альбер Камю. «Миф о Сизифе»