Сегодня я дошла до середины своей книги и почему-то вернулась назад. Я решила переписать важный момент: вместо смерти персонажа у меня теперь -нарушение обещания и предательство.
Я не совсем понимаю, как это произошло. В самом начале мне казалось, что книга будет небольшой, почти простой. Я думала, что быстро доведу её до конца. Но чем дальше я пишу, тем больше она разрастается. Как будто сама решает, какой ей быть. И теперь я вижу, что впереди ещё несколько глав-и только тогда это действительно станет черновиком, который можно назвать завершённым.
Если честно, я сейчас в странном состоянии. Не знаю, как его назвать. Может, это кризис. Может, просто усталость. Но внутри такая пустота, словно я уже не та, что была раньше. Может это депрессия.
Или что-то между.
Я не могу писать. Вообще ни о чём.
Но сегодня я всё-таки перечитала то, что уже написано.. И мне неожиданно стало спокойно. Даже хорошо. Там есть жизнь. Сырая, неровная, но живая.
И впервые за долгое время я подумала, что это может стать хорошей книгой. Правда может.
Остаётся только продолжать. И надеяться. На удачу. И на то, что кто-то это однажды прочитает.

У человека есть только он сам. Спасателей не существует.

Месяц назад я шутила с коллегой, что теряла в этой жизни всё: деньги, друзей, настроение... Но никогда не теряла аппетит. И громко смеялась, с аппетитом поедая что-то вкусное. Я была уверена: моя жизнь - это стресс, но аппетит всегда со мной.

Буквально две с половиной недели назад я проснулась с изнуряющей пустотой. Такой сильной, что я не могла дышать от этой боли. Чувство, что всё кончилось. Нет сил. Вообще ни на что.

Спустя время я просто слегла. Лежала и часами смотрела в одну точку. Никакого аппетита. Еда стала чем-то страшным и тошнотворным. Никогда и ничего я так не ненавидела.

Подруга оплатила мне психолога - я буду вечно благодарна ей за это. В первые дни стало легче. Я даже начала есть, пусть и без той любви, что раньше. А потом - снова. Я опять слегла. Просто лежала. Ничего не делала. Пустота расширялась так сильно, что я не выдерживала и задавалась вопросом: «За что мне это?».

Но нужно было как-то жить. Идти на работу. Я отдала последние деньги и обратилась к психотерапевту. Он посоветовал вести дневник: записывать маленькие достижения, свои чувства и действия за день.

Выглядело это примерно так:

06.05
Встаю с болью.
Я встала.
Очень больно, невыносимо. Думаю: «За что мне это?».
Иду на работу, не помню как.
Сижу на работе.
Как же больно, мучительно.
Работа утомляет, людей много.
Нужно улыбаться, но я умираю внутри.
Хочется просто освободиться от этого.
Заканчиваю, еду в любимую кофейню.
Кофе не имеет вкуса.
Десерт «Кофейное зерно» - резиновый.
В чём смысл жизни?
Нет смысла.
Зачем жить, если так больно?
Еду домой.
Пустота.

Легче не становилось. Мне хотелось, чтобы кто-то спас меня. Протянул руку. Спросил искренне, как я. Вытащил из этого состояния.

Но когда я оказалась в полном одиночестве, пришло осознание. Я одна в этом мире. Никто меня не спасёт. Никому нет дела до меня, и это нормально. Моя боль - нечто личное, что никто больше не поймёт. Никто не сможет заполнить эту пустоту.

И я научилась с этим жить.
Иногда я очень горько плачу. Иногда лежу часами. Иногда гуляю так много, что организм устаёт и я просто засыпаю. Иногда смотрю на счастливых людей в Инстаграме и завидую. Уже без злости.

Только мне очень жаль, что у меня нет человека, которому я могу позвонить и просто громко плакать. Плакать о том, что мне пусто. Что я хочу, чтобы меня спасли. Такого человека нет. И вряд ли моя пустота когда-нибудь заполнится.

Но я справилась с этим состоянием. С тем состоянием, когда мир - лишь серое пятно.
Я выучила половину грамматики английского уровня B2.
Я начала усерднее работать, выполнять план и скоро возьмусь за что-то новое.

Кажется, если я справилась с этим - да, с нежеланием жить, да, болезненно, но справилась и продолжила, - то всё у меня получится. И одной.

В самый пасмурный день из всех, что были, я стояла на автобусной станции.
Синие автобусы сменялись один за другим, переполненные настолько сильно, что невозможно было найти даже немного свободного места. Я стою в синих кедах, смотрю на часы каждые несколько секунд -уже 06:15, а моего автобуса всё нет.
Пение птиц доносится очень громко, будто маленькие птицы поют прямо над ухом. Самих птиц не видно. Только звуки. Почему-то утром это не кажется милым и приятным моментом. Наоборот ,когда сильно торопишься, последнее, о чём думаешь, это пение птиц.
Мой автобус едет очень медленно, раскачиваясь в левую сторону.
По мере приближения я отчётливо вижу лица людей, сидящих у окон. Автоматические двери открываются, но внутрь никак не пролезть. Хочется выругаться всеми плохими словами мира, но ты молчишь. Нет эмоций.
А какой же я была раньше. Только дай мне момент и я бы это скопление людей у двери мигом разогнала и сделала себе место. Но я уже не та. Юношеский максимализм сошёл на нет. Да и скоро тридцать.
Каждый раз больно от осознания, что у тебя нет карьеры, нет семьи, а ты пытаешься влезть в этот автобус. Бежишь от двери к двери. Нет места даже чтобы стоять.
Начинаешь громко рыдать. Устала каждый день опаздывать. Вроде ничего страшного, но моё рыдание заставляет полноватого мужчину пожалеть меня и он делает мне место, маленькое крошечное место.
Я еду стоя и не перестаю плакать. Все смотрят и думают, что я плачу из-за места. Женщина с чёрными волосами и родинкой на горбатом носу уступает мне сиденье, но мне ехать одну остановку и я отказываюсь, искренне благодаря её.
Молодой мужчина в коричневой футболке шутит, что я выплакала себе место. Я хочу искренне улыбнуться, но начинаю плакать ещё сильнее. Его карие асимметричные глаза виновато смотрят на меня.
Я ухожу, говорю ему, что всё нормально. Что я просто не могла попасть в автобус. И это был уже то ли шестой, то ли седьмой.
Метро кажется мне особенно мрачным. Красные вывески и золотистые металлические конструкции в виде массивных ветвей дерева уже не блестят так, как прошлой весной.
Я еду в шумном старом вагоне и думаю: у меня нет хорошей карьеры, нет семьи. Как я справлюсь с этим? Теперь мне кажется, что и написание книги мне не под силу.
Не помню, как дохожу до работы, пешком ли, может снова села на автобус. Не помню.
Открыв дверь, я переодеваюсь в серую медицинскую форму и замечаю на рубашке пятно, о котором забыла. Но ничего уже не поделать. Я закрепляю бейджик с правой стороны и маскирую злосчастное пятно.
Ощущение, что единственная твоя мечта написать популярную книгу проваливается, потому что ты больше не можешь написать ни строчки. Мысль о том, что у меня нет таланта, заставляет опускать руки.
Я всё ещё плачу.
Мои коллеги ищут мне психиатра и антидепрессанты. Они целый день пытаются найти решение моей проблемы.
А я просто хочу вернуть время назад. Хотя бы на несколько лет.
Но я понимаю: ещё не поздно. Просто больше нет сил. Хочется только лежать и спать. Ничего больше.

В одну из поездок в высокогорное село мы с двоюродной сестрой столкнулись с явлением, которое мы тогда называли «баббулингом»: бабушка решила, что мы уже взрослые и нам категорически не пристало носить брюки и бесцельно гулять по окрестным селам.
Парадокс заключался в том, что выходить нам разрешалось только в длинных юбках, но именно их у нас и не было.
Впрочем, «смиряться» мы не собирались. Каждый день рождал новые «неотложные» причины выйти из дома: то внезапно заканчивалась зубная щетка, то срочно требовалась зубная паста. Под этим предлогом мы отправлялись «в магазин», а на самом деле часами бродили по горным селам, возвращаясь с неизменным сообщением, что в ближайшей лавке нужного товара не оказалось.
Со временем эта игра наскучила, а скука, как водится, лишь усилилась. Тогда мы находили себе новые занятия, странные, но по-своему увлекательное.
Однажды мы увидели, как птица пыталась проглотить червяка и задохнулась. Это событие стало поводом для импровизированной церемонии: мы собрали младших сестер и братьев и устроили «похороны». Правда, никто толком не понимал, кого именно мы оплакиваем.
Тем не менее церемония была проведена с неожиданной торжественностью: мы произносили речи, соблюдали важность момента, провожали неведомого «усопшего» в путь. Один из братьев даже расплакался, и нам долго не удавалось его успокоить.
В итоге мы решили, что подобные мероприятия стоит прекратить, хотя, если честно, в них было что-то странно притягательное. Вряд ли кто-то еще мог придать столь обыденному событию такую патетичную значимость.
Позже у нас появилась новая идея: снять фильм ужасов на старый телефон. Идея казалась особенно удачной, учитывая, что сам дом вполне соответствовал жанру. Скрипящие полы, двери, открывающиеся будто сами по себе, и разговоры о ночных криках, происхождение которых никто не мог объяснить.
Как-то ночью , когда мы сидели в комнате, мы услышали дыхание, тяжелое и неровное, похожее то ли на шелест листьев, то ли на зимнюю вьюгу. Страх сковал всех, но я, вопреки общему настроению, решилась проверить, что происходит, ведь это могло стать хорошим кадром для фильма .
Оказалось, там была всего лишь корова.
Когда мы уже готовились к съемкам, нас резко остановили взрослые: они решили, что мы «притянем в дом привидений», и на этом наша кинематографическая карьера закончилась, едва успев начаться, как сон, растворившийся в утреннем свете.
Я не знаю, почему именно такая метафора приходит мне в голову. Я пишу интуитивно, не опираясь на опыт, а скорее следуя потоку памяти. И нет, воспоминания о детстве для меня не окрашены ностальгией: в них было разное, не всегда светлое.
Я просто записываю то, что всплывает в «кладовой» памяти, хотя, пожалуй, точнее было бы сказать на чердаке. Но это уже другая история.

Туманность

Очаровательное серое покрывало. Мягкое, сырое, всё принимающее. Так и просится: замедлиться, укутаться в плед, смотреть в одну точку за окном и беседовать с кем-то негромко ,о чём говорят только в такую погоду. Но с кем говорить?
Это всего лишь туман. Он слушает, но не отвечает. И не надо грустить об этом. Не надо. Потому что грусть -она как внезапный шквал посреди синих океанских волн: поднимает муть со дна, и сквозь эту взвесь уже не увидеть отражения облаков.
А что если мне не с кем грустить?
А что если этот туман он не о погоде?
Что если это разум мой затянут серой пеленой, и я бреду в гуще жизни, не различая собственных очертаний.
Я словно одинокий порыв ветра в грозу. Промчусь без устали, надломлю ветку, брошу горсть дождя в стекло и никто не заметит. Никто не обернётся. Ведь, может, я и не ветер вовсе. Может, я только тень сквозняка, случайное колебание воздуха, о котором не помнят.
Так отчего же так тоскливо? Отчего не дышится, будто сам туман вошёл в лёгкие и остался там?
Быть может, это не тоска. Быть может, это слишком долгое молчание. Или слишком тихое сердце. Или я просто забыла или ещё не научился как звучит мой собственный голос без этого серого покрывала.

Сегодня я наконец закончила новую главу своей книги.
Мне было тяжело её писать. Очень тяжело.
Иногда кажется, что депрессия забирает всё: силы, радость, вдохновение, любовь к тому, что когда-то было частью тебя. Я боялась, что однажды она заберёт и моё писательство.
Но глава написана.
И сейчас я сижу и плачу над судьбой своей героини уже почти час.
Странно, но вместе с болью пришло другое чувство. Будто я начала писать иначе. Стала ближе к своим персонажам. Словно теперь я не просто рассказываю их историю, а проживаю её вместе с ними.
И, наверное, это значит, что любовь к писательству всё ещё со мной.

Когда-нибудь я напишу книгу о депрессии. Хочу, чтобы она стала ориентиром для людей, столкнувшихся с этим недугом, и для тех, кто находится рядом с ними.
Мне кажется, человеческое безразличие -один из самых тяжёлых пороков в таких ситуациях.
Я испытала полное опустошение и такое одиночество, когда просто некому позвонить. Я пыталась обращаться к людям, но сталкивалась с равнодушием. Возможно, это нормально. Возможно, никто никому ничего не должен. Но принять это бывает очень трудно.
Да, сейчас я осталась одна. Но я верю, что жизнь ещё подарит мне людей, которые окажутся рядом в нужный момент. Может быть, иногда уход одних людей освобождает место для других.
Это не жалоба и не попытка вызвать сочувствие. Скорее, желание однажды сделать что-то важное и полезное для тех, кто окажется там, где когда-то была я сама. Для тех, кто будет чувствовать себя потерянным, одиноким и непонятым.
Если моя будущая книга сможет помочь хотя бы одному человеку пережить трудный период, значит, всё это было не напрасно.

Наша деревня лежала так тихо, будто была не поселением людей, а случайно задержавшимся в низине кусочком мира, который не успели забрать ни время, ни дорога. Она казалась лёгкой, почти невесомой - как гусиное пёрышко, упавшее на склон холма и оставленное там до поры, пока ветер не решит, что с ним делать дальше. И в этой неподвижности было не спокойствие, а ожидание, хотя никто в деревне не сказал бы этого вслух.
С одной стороны её обступали серые холмы. Они не были пустыми или мёртвыми - в них чувствовалась медленная, тяжёлая жизнь, как в спящем человеке, который дышит глубоко и редко. Холмы сбегали к реке, мелкой, быстрой, неутомимой, и в её постоянном движении было что-то беспокойное, почти человеческое. Вода перебирала камни, как будто пыталась вспомнить их по именам, и негромко ворчала сама с собой - о старых дождях, о весенних разливах, о бабках, что приходили сюда с утра, смачивали рукавицы и пели протяжные песни об осени, которая всегда приходит раньше, чем её ждут.
С другой стороны холмы поднимались к лесу. Лес был старый, тёмный, плотный, как закрытая мысль. Он начинался сразу за лавандовыми полями и стоял неподвижно, будто наблюдал за деревней, не вмешиваясь и не осуждая. Казалось, он не пускал солнце дальше первых деревьев, и в этом было не столько свойство природы, сколько его собственная тихая власть. Между рекой и лесом, между движением и неподвижностью, между светом и тенью лежала деревня - с узкими улицами, выложенными речными камнями, и ямами у обочин, где после дождя долго стояла вода, отражая небо так, будто оно там было ближе.
Наши края были тёплыми, но не ласковыми. Здесь осенний ветер никогда не приходил внезапно - он всегда уже был где-то рядом, в складках воздуха. И серые тучи не нависали, а медленно ложились на холмы, как усталые мысли. В этом не было ни угрозы, ни уюта - только привычка жить в одном ритме с землёй, не споря с ней.
Я помню то лето особенно ясно - не потому, что оно было особенным, а потому что в нём впервые появилось ощущение, что что-то должно измениться.
Сначала всё было как всегда. По утрам пахло тёплой пылью и мятой. Я любила, как весной и в начале лета вдоль обочин и у самой воды поднималась дикая мята: её запах был резкий, холодный, живой, и от него щекотало в носу так, что хотелось смеяться без причины. Мы рвали её целыми пучками, и руки потом весь день хранили этот запах - ни вода, ни мыло не могли его стереть. Мама морщилась и говорила, что от нас пахнет полем, но я не понимала, почему это должно быть плохо.
Я подносила ладони к лицу, закрывала глаза и чувствовала странное спокойствие - не радость и не печаль, а состояние, в котором ничего не требует ответа.
Я любила речные ручьи, что сбегали с холмов после дождя. Мы пускали по ним кораблики из газетной бумаги и бежали следом, пока они не исчезали под камнями или в траве. Тогда казалось, что они просто продолжают свой путь, а не теряются. И только позже я поняла, что это и есть их судьба - исчезать, не возвращаясь.
Я любила тутовник у дороги - старое дерево, под которым к середине лета земля становилась тёмно-лиловой. Мы давили ягоды босыми ногами и ходили потом окрашенные, смеясь, будто это было украшением, а не следом. Но иногда, глядя на свои ноги, я ловила странное чувство: будто земля сама отметила нас, запомнила.
А больше всего я любила кизил у колодца.
Он был старый, тяжёлый, весь в кислых плотных гроздьях, которые почти никто не ел. Их собирали не ради вкуса, а по привычке - для приправы к рисовой каше, сваренной на огне. Летом дерево стояло зелёное, но в этой зелени не было лёгкости. Оно казалось одиноким среди сладкой малины, к которой люди тянулись охотнее, и в этом одиночестве было что-то упрямое.
Говорили, что если кизил даст особенно богатый урожай, зима будет суровой, а следующий год бедным. Я не знала, правда ли это, но каждый раз, проходя мимо, я смотрела на него внимательнее, чем на другие деревья.
К осени оно темнело и наливалось глубоким красным цветом. Плоды смягчались, и в них появлялась едва заметная сладость, как будто время учило их быть терпимее.

Ветви начинали клониться под тяжестью гроздьев, и мне казалось, что дерево не просто плодоносит - оно что-то удерживает, с чем не может справиться до конца.
В тот год всё было иначе.
Сначала мы не поняли, в чём именно. Просто лето пришло слишком рано и легло на деревню тяжёлым, неподвижным жаром. Камни нагрелись так, что их нельзя было тронуть рукой. Воздух дрожал над крышами, и даже тень казалась горячей.
Куры зарывались в пыль, собаки уходили под сараи и лежали там, тяжело дыша. Коровы стояли неподвижно под деревьями, не двигаясь, как будто решили переждать само время. Старухи выносили табуретки и садились у ворот, и их разговоры тянулись медленно, как и сам день.
К полудню деревня замирала.
И только мы, дети, продолжали ходить по улицам - не потому что были сильнее жары, а потому что ещё не умели ей подчиняться.

Быть творческим человеком кажется таким сложным. Приходится выбирать между мечтой и реальностью. Я уволилась с работы, думая, что смогу написать книгу,не ради денег, а ради чего-то большего: удовольствия, внутреннего света, тихой гордости за то, что смогла.
Но почему-то я сломалась. Почему-то я осталась одна -наедине с собой, со своими мыслями, с этой огромной тишиной, которая иногда громче любого города.
Я верю эмоциям больше, чем разуму. Верю, что всё не просто так. Знаки судьбы, предчувствия, странные совпадения, интуиция-всё это долгие годы вело меня, как будто кто-то невидимый мягко направлял в сторону моей дороги.
Я бы хотела уйти в реальность, стать «обычным» человеком, жить понятной жизнью, работать, держаться за устойчивость, за расписание, за предсказуемость. Но я слишком люблю свободу. Свободу внутреннюю, почти болезненную в своей широте. Для меня работа по 12 часов-это не просто усталость, это будто медленное угасание чего-то живого внутри.
Я осталась без денег, без работы, но с мечтой. И, возможно, даже это-тоже знак жизни. Для других это может выглядеть наивностью, но я слишком глубоко в это верю. Настолько, что оказалась в яме, но даже там я вижу свет,тонкий, упрямый, почти невозможный.
Мне говорят о несерьёзности. Но что такое серьёзность рядом с мечтой? Она кажется чем-то тяжёлым и холодным, в то время как мечта-это стихия.
А если не получится? Я думаю об этом каждый день. И всё же я готова к тому, что может не получиться. Но я всё равно буду пробовать снова и снова потому что мечта не приходит случайно. Она как будто выбирает тебя сама.
Мечта-это не лёгкость. Это не только свет и вдохновение. Это гроза, которая разрывает небо надвое, это сильный дождь, под которым сжимается сердце, но почему-то именно в этом дожде ты чувствуешь себя живой. Он холодный, тяжёлый, очищающий. Он не щадит, но и не обманывает.
И даже когда всё серое-это не конец. Потому что где-то внутри этого мрака всё равно есть синее небо, которое просто пока не видно.
Мечта не обещала лёгкости. Никто не обещал. Но если она существует значит, у неё есть право на тебя.