Эксперимент, в котором мы все нуждаемся [ Ч.1]

Почему настоящая близость изменит мир

В современной поп-психологии считается, что травма – это застревание, расщепление психики в моменте, когда у неё не хватает ресурса обработать какой-то процесс и интегрировать его в узор личности. Своего рода надлом и замораживание. Конечно, потом развиваются всякие компенсаторные штуки и даже защитники в виде разных субличностей и автоматизмов. Но главное, о чём говорит современная психология – травму нельзя исцелить, потому что это опыт, который с нами случился. Мы не можем его из себя вырвать, технологии пока не позволяют фрагментарно стирать память. И вся суть терапии, тогда, заключается в том, чтобы заметить эту травму и перестать действовать, жить под ее влиянием. Прийти к целостности, где мы имеем не одну заученную механику, а пул. Выбор.

Но что, если это утверждение ложно?

Что если травму все же возможно исцелить? Не переписать, не заметить и реструктуризировать, не перепрожить в кабинете терапевта, а пригласить другого в подлинность?

В живое, естественное взаимодействие, где потребность – манифестируется, а не прячется за молчаливым присутствием.

Допустим, дано:

Участник 1 с травмой отвержения, избегающим типом привязанности и контрзависимой динамикой. Он привык быть сам по себе. Нуждаться в ком-то – невыносимо. Просить – стыдно и опасно. Лучше изолироваться, чем стать потенциально отвергнутым.

Участник 2 с травмой покинутости. Он боится быть ненужным. Привязывается, растворяется, ждёт знака, что он важен. Готов отдать всё, лишь бы остаться. Лишь бы не быть исключенным.

И вот они оба достаточно осознанны, проработаны, оттерапевтированы во всех кабинетах и позах состояниях…Но что-то все равно не так. Что-то все равно внутри подзуживает и тоскует. Желает быть увиденным и разделенным. И это «что-то» не закрывается сессией, за которую ты платишь.

Этому «чему-то» давно нужна не терапия, а контакт. Взаимодействие с сырой и необработанной жизнью, с абсолютно натурной и неподконтрольной химией между друг другом.

В этом случае, Участник 1 может сказать: «Мне страшно, что ты уйдешь. Что увидишь то, что я так долго прячу, даже от самого себя. Мне невыносимо думать о том, что, когда ты разочаруешься, придется опять начинать сначала. А я устал уже держаться. Я хочу, чтобы меня держали.»

А Участник 2 явить иную потребность: «Я умею любить сильно и хочу любить сильно. Но я боюсь вновь стать обузой для другого в этот момент. Я так много делаю для отношений, так стараюсь ради любви, а в итоге остаюсь один. И я не хочу себя переделывать. Я хочу найти того, кто выдержит, кто оценит. Не отвернется, не примет за должное, а разделит это счастье совместности со мной.»

И они встречаются. И формулируют:

«Это эксперимент. Исследование. Договор с гарантиями безопасности и бережности, в котором есть место и для травмы, и для подлинности. Мы оба соглашаемся расширить карту реальности друг друга и подарить эксклюзивный опыт, который до сих пор оставался ненаполненным.

Я принимаю тебя с твоей нуждаемостью, при этом, замечая в тебе красоту процесса и красоту живого и любопытного внутри. Я вижу твою смелость, ощущаю уязвимость и благодарю за честность.

Этот контакт – мое добровольное решение, и я обещаю: он будет завершён так, как тебе будет нужно, и когда будет нужно. Без манипуляций и давления.

Мы не терапевты друг другу, но партнеры, buddy по рефреймингу. И здесь мы равны в желании прожить абсолютный антипод реальности, где для травмы не останется места, потому что в этой ветке я буду рад подарить тебе совершенно противоположный опыт.»

А затем живут так, как пообещали друг другу.

Эксперимент, в котором мы все нуждаемся [ Ч.2]

Все! В этот момент происходит re-consolidation – когда память, эмоция и реакция получают новую обвязку. И старая травматическая сеть не просто переписывается, а обновляется за счет нового, расширяющего переживания.

(В терминах нейропсихологии – это реалистично: эмоциональные реакции привязаны к определённым нейронным связям, но при наличии нового опыта в состоянии безопасности мозг может «пересобрать» связь, оставив память, но изменив реакцию. Это и есть reconsolidation of memory.)

Я назвала это – активной моделью переживания.

Чувственный опыт с полной телесной и психической включённостью, но направленный не на «исцеление травмы», а на воссоздание процесса, который не смог произойти там и тогда.

Если хотите, то это – инициация.
Переход, который так и не был совершен.

Конечно, можно добавить правил, ограничений и договоренностей. Вариации безграничны.

Суть же эксперимента заключается не в форме.

Суть – в рефрейминге.

В обоюдном, осознанном желании подарить Другому новый, но такой важный для него опыт. И создать для себя аналогичный процесс.

Травма – это не то, что с нами случилось.

А то, что не случилось, но должно было случиться: любовь, принятие, поддержка, видимость, право быть.

И контакт – это единственное место, где мы можем стать Собой.

Не в одиночной рефлексии. Не в фантазии. Не в кабинете терапевта. Точно не в автономии. А – в взаимодействии.

И это нельзя симулировать, оплатить, реконструировать.

Только прожить – рискнув, договорившись, предъявив свою подлинность.

Ведь все, чего хочет каждый человек на планете, это – соприсутствие, где другой не объект, не ресурс, не спаситель, а просто тот, кто согласился быть рядом.

И здесь у меня возникает только два вопроса:

Как долго мы будем скрывать друг от друга правду?
И сколько еще мы готовы прятать наши души?

Хочется ещё добавить, а то вдруг я усложнила опять все.

Думается, что ничего гениальней до этого поста я не придумывала (кроме метафоры Пустыни, отображающей полный цикл кризиса середины жизни) и может, прикольней ничего не соображу.

Однако, мне правда кажется, что это тот эксперимент, который мог бы полностью изменить коммуникацию между людьми.

Это же возможность подарить другому просто какой-то уникальнейший опыт, самый важный для него опыт, необходимое переживание. И при этом ты не становишься его терапевтом, ты не его спасатель, не герой в его драме.

Ты просто свидетель, ты участник, ты тот, кто держит, пока другой падает.

Я вижу в этом много осмысленности, совместности, красоты и вклада.

Ещё на самом деле ощущаю здесь много здорового, потому что всё равно мы вступаем в любые отношения за опытом, которого у нас никогда не было. И часто даже сами не осознаём, в чём нуждаемся. А когда начинаем осознавать, боимся произнести это вслух.

А ещё бывает такая ловушка осознанных, где вы оба всё понимаете про травмы, можете вести об этом бесконечные беседы, руминации у себя в голове, но так и не доводите это до дела, так и не предъявляете это жизни. Хотя в этом и есть весь смысл: выйти в итоге со своей уязвимостью в жизнь, к людям, к племени, и позволить ему поддержать тебя в момент, когда ты уже не в силах держаться.

Это ведь так красиво. Почему мы это упустили?

Почему в итоге уверовали в то, что...нам нужен кабинет терапевта или автономия (будь неладна🥴), когда на самом-то деле нужны люди, которые о нас позаботятся.

И любой грамотный психолог вам тоже скажет, что вы приходите сюда за тем, чтобы посмотреть, как может быть иначе, но все равно всё это придётся отрабатывать на практике в жизни, в, условно говоря, небезопасных условиях.

А я как будто бы увидела, что есть левел покруче, спираль поднимается выше, и можно всё-таки эти условия затребовать.

Да, именно так: можно затребовать гарантии безопасности у другого, приглашая в подобный эксперимент. И в свою очередь тоже предоставить ему эти гарантии безопасности.

Как будто - это такое простое, элегантное и очевидное решение, но почему мы его не используем? 😩

Жаль нельзя отмотать назад фильмы, снятые на твои глаза

Если бы у меня спросили пару лет тому назад, в чем смысл всех этих жизненных, психоэмоциональных кризисов, я бы сказала, что смысл – в трансформации.

Старое умирает, новое рождается. Всё течет, всё меняется, а личность – развивается.

Но если бы мне задали этот вопрос сегодня, я бы ответила иначе:

Смысл не в перерождении.
Смысл – в подлинности.

Мы не перерождаемся, а слой за слоем снимаем с себя: культурный контекст, родовой сценарий, семейный миф, социальные роли.

Стягиваем и арендованные маски; правила, сулящие размеренное и ясное течение жизни; и даже собственные ожидания от того, какими мы должны быть.

К каким-то костюмчикам успеваем прирасти настолько, что приходится сдирать их с кусочками плоти. И эти сюжеты оставляют глубокие впечатления и боль, запечатанную в телесном опыте.

Однако, они никогда не являются центральными, точнее, со временем может прийти понимание, что в ядре – история не про боль. Не про потерю. И даже не про разочарование во вся и во всём.

В центре одно лишь слово – инициация.

Когда-то община помогала пережить эти непростые, порою остро-колючие периоды. Объясняла значение, предостерегала от ошибочных решений, затягивающих процесс, и истолковывала знамения.

А иногда – и вела за руку. Устраивала обряды, погружала «переходящего» в транс, прямо как сегодняшние врачи обеспечивают медикаментозную кому тому, чьё тело нуждается в значительной поддержке и бережности.

Выключить весь шум, разорвать контакт с внешним, дать «сновидцу» возможность соединиться с его внутренним источником и…

Прозреть.

У слова «прозревание» интересная этимология. Это одновременно и про зрение (ПЕРЕ-зрение) – увидеть больше, чем было доступно; и про прозревание – необходимую, достаточную степень зрелости.

И способность «прозреть» всегда связана с тем, к чему или к кому мы делаем шаг навстречу. Неудивительно, что здесь неожиданно возникает некоторый вакуум в сознательном.

Так, например, в русской культуре нет фигуры внутреннего провидца. Обычно нам предлагают обратиться к божественному образу – тому, кто ведёт и знает, как лучше.

Психология подсказывает, как выстроить контакт с персоной наблюдателя – особым эго-состоянием, лишённым потребностей и ожиданий.

В общественном же опыте более привычным сценарием является поиск учителя из вне – мудрого наставника, что уже прошёл схожей дорогой до нас.

И всё это необходимые этапы, работающие схемы, зарекомендовавшие себя столетиями человеческих судеб.

Но, когда мы уходим от группы, неважно, подростковый это кризис, экзистенциальный или кризис середины жизни – в глубине мы встречаем лишь один запрос и одну дорогу:

Мы жаждем встретить того, кто знает нас.

Кто уже прознал.

Здесь мне вспоминается одна известная фраза: «все ответы – в нас самих».

Популистское изречение, которое на самом-то деле редко успокаивает в переживании острого стресса. Ведь в такие моменты больше всего хочется не ответов, а ощущения, что кто-то действительно видит и может удержать нас в знании, которое мы не можем удержать сами.

И что, если заменить эту известную истину на другую, более близкую:

Ищи не ответы – ищи связь.

Потому что то, что мы называем связанностью со своим внутренним источником, – не константа, а направление, которое раскрывается во времени.

Как Вифлеемская звезда, ведущая волхвов к божественному, так и это движение к подлинности является главной инициацией, сопровождающей всю нашу жизнь чередой мелких и более крупных кризисов.

Если взглянуть со стороны, чуть отойдя, можно заметить, как она проникает во все слои, во все одежки, которые мы берем взаймы у мира.

И тогда, каждый кризис, каждый разлом предстает возможностью наконец-то узнать того, кто их носит.

Кого ты встречаешь, когда перестаешь искать ответы?