Вы не забыли о моём увлечении ангелами? Не имеет особого отношения непосредственно к психоанализу (не считая Лакана). Но пятница, а на следующей неделе уже Новый год и праздники начинаются, так что отдыхаем.
В общем, я сделал себе подарок на Новый Год, купил кепку. Естественно меня спросили, что значит этот символ. Это шесть крыльев Серафима, два прикрывают голову от жара и света Бога, два прикрывают ноги (хотя у Фехнеровских ангелов нет ног, они — планеты). Ну и два, чтобы летать.

Согласно Дионисию Ареопагиту, Серафимы символизируют Божественную любовь и имеют огневидный, или пламеновидный, образ: «…что касается до наименования Серафимов, то оное ясно показывает непрестанное и всегдашнее их стремление к Божественному, их горячность и быстроту, их пылкую, постоянную, неослабную и неуклонную стремительность, — также их способность действительно возводить низших в горние, возбуждать и воспламенять их к подобному жару; равно как означает способность, опаляя и сожигая, таким образом очищать их, — всегда открытую, неугасимую, постоянно одинаковую, светообразную и просвещающую силу их, прогоняющую и уничтожающую всякое омрачение».

Когда меня аналитик спросил, что для меня ангелы, я ответил прямо: «ангелы для меня, это женщины, что врывались в мою жизнь и переворачивали её с ног на голову». Подобно тому, как Дверь ворвалась в жизнь главного героя Никогде. И в этом смысле ангел — всегда ангел революции, он сворачивает небо в свиток, объявляя всё прежнее лишь историей, которой пришёл конец, следовательно ангел — всегда ангел Апокалипсиса и ангел Смерти, и ангел Откровения, и, следовательно, Рождения. И, естественно, он хранитель наслаждения, поскольку ангел — это стихия.

Я говорю — женщины, хотя, конечно ангелы не имеют пола или тела, они суть — рвение, вдохновение, сверхценная идея. Но разве женщина не была испокон веков сверхценной идеей? Сверхценная идея не способна быть вписана в какую-либо логику, напротив, логика идёт от неё, имея её своим началом и центром, глазом бури. Отсюда выражение: Cherchez la femme. Отсюда тот парадоксальный факт, что Патриархат возникает вокруг женщин, как, с одной стороны, спасение от них, а с другой попытка завладеть их магической властью. Израиль (Иаков) бьётся с ангелом за сохранение народа и собственного рассудка. И после этого столкновения он признаётся, как непобедимый.
В римской культуре потеря самоконтроля считалась потерей мужественности. Мужчина, терявший над собой контроль открывал свою женственность. Буйство, своеволие, несущее погибель, считалось женской стороной мужчины; Сверх-маскулинность не отличалась от женственности.
В психоанализе считается, что мать соблазняет на жизнь, а отец вводит кастрацию, границы, ставит запреты. Запрет рождает желание, а ангел без желания обращается бессмертным, ничего не желающим демоном:

Нет никакой необходимости вводить фигуру мёртвого отца, чтобы объяснять чувство вины. Ведь, напротив, фигура Отца из неё выводится. Да, это по Фрейдистски, всё объяснять семейной системой. Но эта система не изначальна, она вторична. Она сама нуждается в объяснении. Ведь фигура отца встаёт на выделенное ему человеческой логикой пустое место. Изначально не было никаких отцов. Они возникли из необходимости пустого места, возникая, как предупреждающий знак. Конечно, этим можно злоупотреблять, а раз можно, то в итоге к этому и пришло.

В общем, ранее я вёл к вине через сексуальность, но, в принципе, это не обязательно. Нужно просто понять логику. А для этого можно и нужно пройти разными путями и увидеть закономерность, чем больше таких путей, тем лучше она понимается.

В детстве я обожал вглядываться в солнце (в лазерную указку и другие яркие вещи). Я не знал, что я пытался обнаружить таким образом, ведь всё, что я нашёл — это чёрное солнце. Переводя ошпаренный, болезненный взгляд с солнца, обнаруживаешь совсем другой мир, мир освещённый «черным солнцем», где все цвета меняются, тёплые становятся холодными, а кожа приобретает зеленовато-мертвецкий оттенок. Много позднее я понял закономерность, — смотря на что-то чрезмерное (чрезмерно яркое, чрезмерно возвышенное или чрезмерно прекрасное и т.д.), переворачиваешь на его фоне восприятие всего. Приходится смиряться со знанием о возможности того, что где-то там всегда есть невозможное. И вот в этой точке появляется запрет, который никто не несёт, никто не ставит, никто не выдаёт. Биологическая структура глаза с помощью боли говорит: «Если хочешь сохранить глаза, не смотри на солнце». Вот только запрет этот так или иначе, но нарушается, краем глаза, отблеском, в отражении луны, мы почти всегда видим солнце.

Смотрение на солнце вызывает боль, как если бы глаза предчувствовали то, что им придётся вернуться к тому чтобы смотреть на что-то другое, на слабость, смертность, несчастье и отчаянно этому сопротивлялись, а потому стремились подольше не отводить своего взгляда, но каждое мгновение необратимо всё с большей тяжестью притягивало их к тому, на что они смотреть были обречены. Всё это как будто бы предвложено в само солнце, в его эдипальный диалог с глазом: «Выбери другой объект, объект, который лишь отражает в своём отблеске моё величие». «Глаз недостаточно хорош, чтобы смотреть на меня». И это «недостаточно хорош» уже наказание, обращающее мир «холодным местом» до момента восстановления, когда «чёрное солнце» скроется в чреде миганий. Ты слишком долго смотрел на вечное солнце, Эдип, и теперь довольствуйся наблюдением чумы. Ведь всё кажется чумным на фоне чистоты солнца. Ведь если Β≠Α, Β, тем самым, бесконечно отдалена от Α, она лишь на несколько бесконечностей ближе, чем Ω, но что одна бесконечность, что несколько — без разницы.

Действительно, в сам глаз вложена логика Эдипа и его борьбы с Аполлоном, богом солнца, чумы и предсказаний. Смотря на любой объект под небом, мы видим отражаемое им солнце. Но как мы заслужили это, в чем виноваты, что вынуждены выбирать не сам источник, а лишь его отблески на объекте…

И даже в видении самого объекта нам отказано, доступны лишь отзывающиеся невозможностью отблески и отбрасываемые тени. Нам остаётся лишь надеяться, что он, быть может, отзовётся и в этом отзвуке на краткое мгновение проявит себя.

Возможно, поэтому я предпочитаю кушетку, отказывающую всем отблескам, возможно, научись я светиться по желанию, я бы предпочёл работу лицом к лицу. Но, так как я не умею, то предпочитаю сосредоточиться на том проявлении, что мне доступно.

Предлагаю продолжить эту мысль прочтением данной статьи Алена Жибо.

Пока я ещё не читал, что написала про стыд Агранович, вот такая позиция, которая утверждает первичность стыда (по отношению к вине). Но интересна позиция не этим, а тем, что она показывает техничность стыда (или его производство, по-став), выводя его из философии техники Хайдеггера. Хорошо то, что от стыда, наконец, не предлагают избавиться. А то этот давящий дискурс избавления (очищения) от аффектов пугает. А о том, что первично, стыд или вина — это конечно бесполезный спор. Даже само понятие «внешнее» не может существовать без «внутреннего» и наоборот. Говорить, что сначала было что-то одно, а потом появилось другое… В целом, я уже достаточно написал в этом году на эту тему, чтобы плевать в потолок с чистой совестью

Почему мы стыдимся? Является ли стыд лишь эмоцией или же фундаментальной силой, структурирующей наше бытие в мире? И можно ли полностью избавиться от стыда? Опираясь на философию Хайдеггера, герменевтику Рикёра и нейрофеноменологию Цирюльника, Максим Кряжевских анализирует стыд как технологию, производящую забвение Бытия. В этом качестве стыд расщепляет субъекта, блокирует подлинную встречу с Другим и формирует культуру как систему компенсации онтологической наготы.

Статья сверху заканчивается на необходимости изобретения нового языка. Хочется заметить, что необходимость изобретения нового языка — потребность, интуитивно чувствуемая каждым поколением в каждой культуре. Она необходима для того, чтобы не образовывался застой, чтобы можно было эти поколения различать и разрабатывать что-то новое. Несмотря на то, что спонтанное изменение вполне удовлетворяет первому и второму пунктам, разработка новых направлений мысли требует сознательного изменения языка. Это то, над чем стоит работать, как в следующем году, так и в последующих.

Новый год, новый язык

В новом году пожелаю психоаналитикам и психоанализу изобрести новый язык. Уши вянут от того, когда в очередной раз слышишь рассуждения о «наслаждении», когда читаешь о том, что кто-то «вытесняет», что где-то «функционирует желание», или о том, что кем-то было выговорено «означающее».

Все эти понятия и слова затёрты настолько сильно, что их не перешить уже никакими узлами. Больше они не несут за собой никакого смысла.

Обезьянничанья некоторых аналитиков, пытающихся воспроизвести французский опыт, ничего, кроме стыда, не вызывают уже хотя бы потому, что современный, китаизированный французский, позволяющий до бесконечности играться с омонимиями, к русскому, с его длинными словами и иным синтаксисом, не имеет никакого отношения.

Так вот поэтому, пожелаю нам в новом году изобрести всё же что-то свежее и укоренённое в себе.

Ушел дорабатывать последний рабочий день в году

последние пятьдесят лет индустрия светских и полусветских праздников, в основе идеологии которой лежит презумпция спонтанности, всё более сдвигалась в пользу планирования и хорошей организации с интенсивным проживанием каждой драгоценной минуты предпраздничных хлопот и праздничного времяпровождения. В результате спонтанность свершающегося, застигающего тебя вечно опаздывающим, потерявшим чувство времени и сбившегося в пути под судьбоносный бой курантов или колоколов на ратушной башне, была отдана на откуп режиссерам семейных фильмов, чьи легковесные нарративные конструкции легко играют со временем ради терапии травматически переживаемого ускользающего времени жизни старших и бесконечно медленно тянущегося времени младших. Культуртерапия семейных кинопоказов рисует фантастическую картину преодоления времени, разрешаемую за семейным столом в момент чудесного возвращения-встречи сразу после звонка в дверь самого Deus ex machina. Чтобы избежать встречи с ним, есть некоторое количество опций: залезть под елку и остаться незамеченным, подняться в небеса, купив горящий билет на самолет или устроить трип по религиозным учреждениям разных конфессий. Пустота эхом отзывающихся шагов в окружении изображений святых и намоленных стен, голоса участников праздников из соседних комнат или теплые поздравления случайных попутчиков возвращают празднику его первоначальную спонтанность. После этого уже не страшно оказываться на новогодних представлениях, гала-концертах, тематических ярмарках и выставках, совсем недавно переживших своё праздничное поражение в своем собственном измерении и времени без нашего участия

(это было ежегодное новогоднее послание Вальтера Б. Гринча человечеству, поэтому немецкие кальки здесь уместны, обязательны и не должны никем оспариваться)

Благодарю фройляйн commonplæce за то, что у меня теперь реально есть поэтическая аудиокнига, теперь я могу ещё и слушать своих настольных поэтов (по Блоку ещё маловато композиций, зато Есенина уже не мало)

Вот и подходит к концу очередной год, осталось девять часов. В этом году у меня нет итогов, все они запланированы на следующий. Но, есть «прогресс» в виде окончательного запутывания в сети французских философии, теории литературы и психоанализа; чёрт сломал уже все конечности в этих терниях.

Началось всё давным давно с моего увлечения «Человеком, который смеётся» Гюго и «Утраченными иллюзиями» Бальзака, а дальше пошло поехало. «Игра в классики» Аргентино-Французского писателя Жюля (Хулио) Кортасара, «Пена дней» Бориса Виана, «Невыносимая лёгкость бытия», «Неспешность», «Подлинность» чешско-французского Милана Кундеры, стихи Целана и многое другое. В какой-то момент я решил обратиться к французской философии и теории литературы, сначала открыв для себя Деррида, Барта и Полана, потом Лакана, Фуко, Бланшо и Башляра, потом Делёза, Симондона, Мерло-Понти, Компаньона, потом многих других. В довольно хаотическом порядке.
Параллельно исследованию французской философии и моё увлечение психоанализом, начавшееся когда-то с Юнга, потом перешедшее к позднему Фрейду (я читал раннего Фрейда в свете позднего, а не наоборот, благодаря этому я вообще смог его хоть как-то читать, не выбросив в мусорку, как абсолютный примитив на фоне всего этого исследования литературы и культуры, которым я долго и мучительно учился на первом высшем), потом к Ранку, потом к Ференци, всё больше и больше сдвигалось в сторону Франции с её многозначностью.

А вообще, когда-то изучение французского языка было для меня пыткой, мне нравился немецкий и выпендрёжному витиеватому Парижу я предпочитал широкие минималистичные улицы Берлина. Россия же в принципе воспринималась мной как должное, — слишком близко чтобы что-то значить, слишком обыденно, слишком фамильярно. И только, когда я задумался уехать, я понял её важность. Она была, выражаясь психоанлитически: эгосинтонна. В этот момент, я понял одно, чтобы что-то понять, нужно дистанцироваться, нужно взглянуть глазами мигранта, номада, странника, без семьи, дома, родины. И вот, отстранив от себя по-максимуму всё что возможно, все свои ожидания, симпатии и требования, обнаруживаешь многое, что когда-то просто не замечалось:
всё, что считается болезненным — одиночество, пустота, скука, ненависть, насилие, бессмысленность, нужда, страдания и т.д. — естественно, это что-то вроде базовых настроек. Всё остальное — наших рук дело, это наше изобретение. Люди изобрели язык, сознание, культуру и любовь, везде по разному, везде по своему. Но мы даже не замечаем этого. Взгромоздились на вершине своего изобретения, словно игрушечная звезда на искусственной ёлке, и ведём себя соответственно, не замечая самой ёлки и ожидая отношения как к звезде. А когда-то ведь люди считали за счастье просто лежать на холодной земле и смотреть на настоящие звёзды над настоящими ёлками, восхищаться ими и тянуться к ним. Возможно, предновогодняя хандра — это всегда суровое напоминание от нас самих нам же самим: слушай сюда, вытащи палку из жопы, никто тебе ничего не должен, спустись и посмотри наверх, — и может быть увидишь чудо…